Сессия

      Сиэль лениво перевернулся с одного бока на другой. Рука наткнулась на что-то твёрдое. Он открыл глаза, удивлённый чужим присутствием. Себастьян был с ним всю ночь? Он чувствовал чужое плечо рядом и слышал мерное дыхание.       Себастьян действительно всё ещё был рядом, ближе, чем когда-либо. Он даже выглядел иначе. Брови Сиэля поползли вверх: на нём что, была пижама?       Он видел тёмные рукава простой мягкой рубашки без лишних деталей. Чёрная, без блеска, она даже в кровати подчёркивала его странную собранность. Себастьян не спал. Его лицо было спокойным и бесстрастным, изредка он открывал глаза, глядя куда-то за окно.       Сиэль нахмурился.       — Когда ты успел переодеться? — спросил он тихо, ещё не до конца проснувшись, голос был хриплым после сна. Неужели он так крепко спал, что ничего не слышал?       Себастьян открыл глаза и посмотрел на него без удивления.       — Я не собирался спать с больным в уличной одежде, — ответил он также негромко. — Я зря тебя лечил, считаешь?       Сиэль фыркнул, на его лице мелькнула слабая улыбка. Он только сейчас понял, что не чувствует жара. Он с надеждой прикоснулся ко лбу: никакого изматывающего тепла. Голова была ясная, глаза больше не горели. И прежде чем он успел что-то сказать, Себастьян наклонился и невесомо коснулся губами его лба.       Это, очевидно, не было врачебным жестом, как бы тот не пытался скрыть. Просто короткое, тихое прикосновение. Сиэлю, на удивление, не хотелось отодвигаться, закрываться книгой или издеваться словами. Было тихо, спокойно и немного горько от понимания, что к такому можно и привыкнуть.       Сиэль лежал на боку, почти вплотную к нему, так близко, что чувствовал каждое чужое движение ещё до того, как оно случалось. Он машинально подвинулся, уткнувшись лбом куда-то под подбородок, и замер, словно проверяя границу дозволенного. Себастьян не отстранился. Наоборот, его рука легла на спину Сиэля, поддерживая, как будто тот мог упасть с кровати.       Пальцы у него были прохладные. Сиэль машинально укрыл того, только потом вспомнив, что Себастьян, вообще-то всегда какой-то холодный. Вряд ли он вообще может мёрзнуть. Он придвинулся ещё, положив ладонь на грудь и ощущая под тканью размеренное, почти неуловимое дыхание. От этого становилось странно спокойно.       От Себастьяна чувствовалась какая-то горечь высушенных трав: полыни, дягиля, что-то смолистое. Он пах, как старая деревянная аптекарская шкатулка. Сквозь это пробивалась едва заметная нота спирта и чистого мыла. Сиэлю вдруг показалось, что именно так пахнет присутствие: надёжностью, что ли?       Он неосознанно провёл пальцами по предплечью Себастьяна, как будто проверяя, настоящий ли тот. Кожа была гладкой, чуть прохладной, и под ней не чувствовалось привычного человеческого напряжения. Раньше он этого не замечал.       Себастьян неслышно выдохнул, и его подбородок на мгновение коснулся волос Сиэля. Это было до смешного просто и оттого особенно интимно. Он не тянул его к себе и не нависал над ним, как в их первую ночь вместе. Сейчас он просто был рядом.       Они лежали так ещё какое-то время: Сиэль то сжимал пальцы на его рукаве, то расслаблял их, Себастьян иногда проводил короткими, успокаивающими движениями по его спине. Он сейчас со стороны выглядел так, словно сторожил что-то.       Как тот самый дракон из старых легенд, только вместо золота под его охраной был больной мальчишка с лихорадкой и привычкой цепляться за чужой рукав во сне.       Сиэлю не хотелось думать. Это было редкое осознанное решение. Мысли, обычно въедливые и навязчивые, отступили сами. Не сейчас. Не в этом медленном утре, где ничего не требовало объяснений.       Когда долго живёшь в напряжении, близость иногда приходит как глубокая телесная усталость. Себастьян первым нарушил тишину:       — Дышишь ровнее. Ночью хрипы ушли, кашель стал глубже, но реже. Жар спал ближе к трём и температура потом не вернулась. Я проверял несколько раз. Пульс был учащённым, сейчас ровный. — его пальцы ненадолго задержались на запястье Сиэля, считая удары. — Сердце ведёт себя даже подозрительно спокойно. Вообще-то это один из признаков инфаркта…       Мысль была настолько нелепой, что Сиэль не удержался и рассмеялся, снова закашлявшись. Он уткнулся лицом в подушку, а потом провёл ладонью по своим волосам, запуская пальцы в пряди и взъерошивая их.       — И ты ещё меня называл неврастеником? — он посмотрел на того украдкой из-под края подушки. — Я никуда не денусь. Люди не умирают внезапно.       Они пролежали так ещё немного, пока утро окончательно не вступило в свои права. Потом Себастьян всё-таки отстранился первым, снова натянув на себя роль врача.       Он проверил его дыхание ладонью на спине, задержав её между лопаток, прислушался, как поднимается и опускается грудь, заставил Сиэля перевернуться на бок, коротко и сухо велел вдохнуть глубже, потом ещё раз, недовольно цокнул языком, но уже без вчерашней резкости.       — Вниз, — сказал он наконец. — Тебе нужно поесть. Потом примешь лекарства.       Сиэль только кивнул.       Себастьян исчез на кухне, и дом снова наполнился звуками, которые казались странно домашними: тихий стук посуды, вода в раковине, приглушённое шуршание. Запах еды медленно расползался по лестнице.       Когда Сиэль спустился, закутавшись в свитер поверх домашней одежды, на столе уже стояла тарелка. Ничего вычурного: овсянка на молоке с тёртым яблоком, миска куриного бульона с яйцом и тонкими ломтиками моркови, поджаренный тост со сливочным маслом. Рядом лежала аккуратно положенная пластинка антибиотиков и бутылёк с сиропом от кашля.       Сиэль удивился. Он ожидал увидеть максимум яичницу с сосисками и горошком.       — После еды выпей одну таблетку и колпачок сиропа, — сказал Себастьян, не поднимая головы от плиты. — И без самодеятельности.       Сиэль сел, посмотрел на лекарства, потом на него.       — А ты? — спросил он машинально. — Ты и не спишь и не ешь?       Себастьян наконец обернулся, опёршись бедром о столешницу.       — Обычно нет, — ответил он спокойно. — У меня нет в этом необходимости.       — Очень выгодное существование. Теперь понятно, откуда у тебя кабинет в самом центре Лондона, — он хмыкнул и принялся есть. Это было вкусно. Очень просто и вкусно. Зачем он вообще учился готовить, если сам не ест? Он поймал себя на том, что украдкой наблюдает за Себастьяном. Тот загрузил посудомойку, хлопнув дверцей, и уселся за стол напротив него.       — Почему ты умеешь готовить? Ты что, и поваром когда-то был? — Сиэль поднял бровь, пытаясь представить того в белом колпаке.       — Кто знает, — ответил тот спокойно. — Очевидно, эти навыки мне где-то были нужны.       Он жевал тост и пытался прикинуть, сколько у Себастьяна могло быть воплощений: столетия, эпохи, смена языков и монет, чужие имена, лица, дома, в которых он появлялся снова и снова. И чем больше Сиэль об этом думал, тем яснее ему становилось, что в прошлые века найти свидетеля, должно быть, было не просто легко, а жесточайше просто!       Раньше человеческая жизнь всё время балансировала по краю. Неурожай — и у тебя на столе пусто, какая-то новая болезнь в деревне, и, вуаля, половина соседей померли. То война, то голод, то бесконечные революции.       Должно быть, тогда не нужно было выстраивать сложный психологический лабиринт и искать к каждому подход.       Достаточно было оказаться рядом с тем, кто уже начал торговаться с судьбой за любую мелочь, лишь бы не умереть завтра. Сиэль прямо видел это: уверенный в себе незнакомец с ровным голосом, чистыми руками и улыбкой предлагает не вечность и величие, а нечто постыдно простое — ещё одну ночь без боли, один день без голода, возможность выжить, ради которой любой ведомый согласится назвать тебя как угодно и считать чудом, лишь бы это чудо работало.       От этой логики Сиэлю сделалось только горше, потому что если раньше это было некой охотой на отчаявшихся, то сейчас всё выглядело иначе. Ему никто не обещал мешок зерна, его не вытаскивали из окопа за руку, не продавали жизнь по конкретной цене. Значит, Себастьян научился заманивать иначе, чем-то более тонким и хрупким…       Что, если Себастьян так спокойно держится рядом именно потому, что уже делал это сотни раз, выбирая слабое место каждого: голод, страх, одиночество, тщеславие, вину, и каждый раз входил туда, где человек сам готов был открыть дверь?       Тогда Сиэль не был исключением. Возможно, он просто оказался очередным местом, где дверь оказалась незапертой, только замком уже была не буханка хлеба, а привычка верить, что даже тьма может быть полезной, если держать её рядом.       — Знаешь… раньше тебе должно было быть проще. Не сейчас, когда каждый второй считает себя рациональным скептиком. — Он усмехнулся. — В отчаянии люди становятся удивительно сговорчивыми.       Себастьян откинулся назад на стуле и рассмеялся. Он покачал головой, позволяя Сиэлю закончить мысль, и только потом заговорил.       — Это очень распространённое заблуждение, — сказал он спокойно. — И очень логичное. Но оно не имеет ничего общего с тем, как всё обстояло на самом деле.       Сиэль удивлённо приподнял бровь. Он даже отставил тарелку в сторону. Это было интересно. Почему же он мог быть неправ?       Себастьян наклонился вперёд, ставя локти на стол перед собой. Он кивнул тому в сторону отставленной тарелки, мол, ешь, пока слушаешь.       — Большинство людей тогда были не отчаявшимися, а просто запуганными. Это разные состояния. Отчаяние предполагает, что человек уже попробовал думать, выбирать, сомневаться в каких-то вариантах, но проиграл. А тогдашние люди в массе своей даже не доходили до этого этапа. У них было магическое мышление. Мир для них был полон знаков, наказаний, грехов и кар.       Он сделал короткую паузу.       — Если перед таким человеком появлялось нечто, что выбивалось из привычной картины, он не начинал торговаться: «что ты мне можешь дать взамен?», он начинал паниковать и сходить с ума. Свидетельство требует способности удержать противоречие. Страх эту способность убивает мгновенно.       Сиэль нахмурился.       — То есть…       — То есть, — продолжил Себастьян, не повышая голоса, — когда я приближался к тем, кого ты сейчас называешь «отчаявшимися», — он издал смешок, — они чаще всего не соглашались ни на что. Они бросались в церковь биться лбами о каменный пол и просить покаяния. Постились до обмороков, сдавали себя инквизиции, лишь бы избавиться от самой мысли, что реальность может быть сложнее, чем им внушали.       Он выдохнул, словно вспоминая нечто утомительное.       — Свидетелем мог стать только тот, кто был способен сомневаться. Кто умел держать в голове мысль, что перед ним не ангел и не дьявол из проповедей, а нечто, что не укладывается ни в одну готовую схему. А таких людей было… чертовски мало. Практически всё население даже читать не умело, о каких свидетелях ты говоришь?       — Есть же поговорка: горе от ума. Мне казалось, что с более простым взглядом на мир и жить проще. — Сиэль отхлебнул чай из кружки.       Себастьян не отводил от него взгляд.       — Им-то проще. А вот мне нет. Ради свидетельств тогда охотились на образованных аристократов, учёных, придворных графов, маркизов и королей. Как ты думаешь, много на свете королей? Сколько из них готовы и пригодны для свидетельства?       Сиэль удивлённо заморгал. Выборка получалась ничтожно маленькая.       — То-то и оно.       Себастьян потянулся к середине стола, зашуршал какой-то бумажный пакетик, вырвав того из раздумий. Он держал в руке семена, которые прописал ему ранее от тревоги.       — Ты их пил? — спросил он, открывая пакет и заглядывая внутрь.       — Да, — отозвался Сиэль, не поднимая глаз от тарелки. — Всё, как ты сказал.       Себастьян поднял пакет на свет, разглядывая, очевидно, убавилось ли содержимое.       — Чем ты их толок?       Сиэль непонимающе нахмурился.       — Чего?       — Их нужно растолочь в ступке, — пояснил Себастьян, разглядывая того скептически. Похоже, он не верил, что Сиэль вообще их пил.       — В какой ещё ступке? — с искренним удивлением спросил он. — Я тебе что, шаман? Может мне еще в бубен побить под дождём, чтобы они подействовали?       Себастьян закатил глаза, откладывая пакетик обратно на середину стола.       — Сиэль, — сказал он с усталостью, за которой скрывалось явное раздражение, — это не декоративные семечки. В таком виде они бесполезны. Их нужно измельчить, иначе активные вещества просто не усваиваются. Я не стал это расписывать, мне казалось, это очевидно.       — Я заваривал их в заварнике, — сказал он тихо и сразу же пожалел об этом.       Лицо Себастьяна мгновенно изменилось, его брови поползли вверх. Он удивлённо заморгал, смотря на того, словно его только что интеллектуально обесчестили.       — У англичан в порядке вещей любой продукт превращать в чай?       Сиэль промолчал, уставившись в тарелку с бульоном. Кажется, его лицо покраснело. Он отхлебнул из ложки.       Себастьян снова взял семена, уже явно решив заняться этим сам, и встал из-за стола, добавив:       — В следующий раз, если я скажу «принимать», это не означает «любоваться». — Он отошёл к кухонному островку, пробормотав про себя: — Этот культ чая уже просто невыносим…       Себастьян пошарил по кухне и молча достал с полки латунную ручную кофемолку, высыпал в неё семена и закрутил крышку. Кофемолка заскрипела и резко захрустела. Он провернул её несколько раз и спустя минуту высыпал готовые измельчённые семена в чашку, закрыв вопрос.       Сиэль молча наблюдал за ним, сидя за столом. Он разорвал возникшую тишину:       — Мне больше не снится тот сон.       Себастьян непонимающе посмотрел на него, приподняв брови.       — Какой сон?       Сиэль снова посмотрел на стол, сминая в руках пустую пластинку из-под таблеток.       — Тот сон про зверя, выходящего из моря… этот зверь… этот сон мучил меня задолго до того, как я узнал о тебе. Как будто что-то во мне знало, что однажды ты появишься. — Его голос стал тише. Он подумал, что Себастьян, должно быть, снова назовёт его неврастеником и скажет, что тот себя излишне накручивает.       Себастьян не отвёл взгляда. Напротив, в нём появилось сосредоточенное внимание.       — В юнгианском смысле, — медленно сказал он, — подобные сны не являются предвестником опасности. Это образ тени, которая слишком долго была вытеснена. Зверь из моря — это не я. Это место, которое я занял. Форма, которую твоё бессознательное выбрало, чтобы вместить то, что невозможно было назвать иначе.       Сиэль нахмурился.       — Но он исчез. После того как ты… — Он запнулся, подбирая слово, — после того, как я узнал о твоем истинном облике.       — Именно, — ответил Себастьян. — Потому что символ больше не нужен, когда содержание становится зримым. Тень перестаёт являться во снах, когда с ней начинают разговаривать наяву. Ты годами ждал монстра, потому что мир требовал от тебя постоянной готовности к худшему. Твоё бессознательное создало фигуру абсолютной угрозы, чтобы удерживать тебя в тонусе. А потом эта угроза наконец-то получила лицо.       Сиэль медленно поднял на него глаза.       — То есть, ты считаешь, что мой страх просто… нашёл адрес?       — Я считаю, — сказал Себастьян, — что твой разум наконец-то понял, где проходит граница между катастрофой и присутствием. Ты смотришь прямо на источник страха, и он перестаёт расползаться.       Сиэль сглотнул.       — Тогда почему мне так… спокойно?       Себастьян усмехнулся, наконец-то возвращаясь к семенам и пересыпая те обратно в пакет.       — Потому что страх закончился, когда ты понял, что чудовище не выходит из моря. Оно сидит с тобой за столом и перемалывает для тебя семена грифонии.       Он подошёл к Сиэлю, положив перед ним на стол пакет.       — И твоё бессознательное, похоже, решило, что с этим можно жить.       Он вздохнул, уперев руки в бока и глядя на того сверху вниз.       — Ты всё ещё задаешь себе неправильные вопросы, поэтому я и настаиваю постоянно на терапии. Не почему это со мной случилось, а что через это хочет проявиться. Не что во мне не так, а какую часть себя я не вижу. Не чего мне бояться, а куда зовёт этот страх. Не как спрятать уязвимость, а что она мне даёт. Не где найти ответы, а где я перестал задавать вопросы. Не почему всё застыло, а что я могу услышать в паузе.       После завтрака всё стало каким-то неожиданно будничным. Он наконец-то сходил в душ, не боясь упасть и разбить голову. Горячая вода обжигала кожу, запотевшее зеркало делало его отражение размытым и чужим. Он задержался там дольше, чем планировал: стоять под горячими струями и ни о чём не думать казалось роскошью.       Пока он был наверху, Себастьян открыл дверь горничной. Сиэль не застал её реакции, но она, наверное, очень удивилась… Гостей у Сиэля совсем не бывало. А таких тем более…       Он вышел в коридор и подошёл к лестнице, вытирая волосы полотенцем. С первого этажа доносились голоса:       — М-мистер С-Себастьян, значит? О-очень хорошо, приятно… В смысле, приятно познакомиться… — Сиэль нахмурился. Впечатление тот производить умел. Да и что скрывать, облик Себастьян выбрал далеко не скромный. Демонюка, что с него взять, не мелочится.       Сиэль устроился в кровати с книгой по экономике, одной из тех, что откладывались на лучшие времена, и удивился, что сейчас даже способен читать и вникать в текст. Он всё ещё часто кашлял, но хотя бы мысли перестали расползаться. Он перевернул несколько страниц, сделал пару пометок карандашом и на какое-то время даже забыл, что в доме есть кто-то ещё.       Себастьян тем временем занялся своими делами: перебрал содержимое сумки, что-то записал в блокнот, мельком пролистал медицинский журнал, оставленный на тумбочке, и время от времени бросал на Сиэля внимательные взгляды, больше походившие на привычку, чем на контроль. Он не мешал ему и ничего не комментировал.       Через какое-то время Сиэль закрыл книгу и устало выдохнул.       — Всё, — сказал он, потирая переносицу. — Дальше голова отказывается работать.       Себастьян поднял взгляд, как будто ожидал этого момента.       — Тогда не будем мучить её дальше.       Сиэль раскинулся на кровати, от скуки разглядывая потолок. У него было странное чувство дежавю, как в детстве. Во время болезни дома совсем нечем заняться.       — Себастьян…       Он не стал поворачиваться к нему. Почему-то от этой просьбы было неловко.       — Что? Температура вернулась? — Скрипнуло кресло. — У тебя щеки покраснели.       Сиэль поджал губы, отворачиваясь от того к стене.       — Может, ты поиграешь со мной во что-то? В бильярд или в шахматы… — Почему-то просьба казалась до смешного детской.       Себастьян фыркнул.       — Ладно.       Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало? Сиэль резко привстал на локтях, глядя на того с кровати. Он ожидал, что Себастьян будет отнекиваться работой или его состоянием.       — Только не в бильярд, тебе сейчас лучше не стоять так долго на ногах. Я могу принести шахматы сюда в постель, если скажешь, где они лежат.       Конечно, он ему сказал. Спустя пару минут шахматы были у него. Себастьян поставил доску прямо на кровать, расставляя фигуры.       Чувство дежавю вернулось. Его брат играл с ним точно так же, принося ему в кровать то конструктор, то карты, то фишки… Сиэль поджал губы, вздохнув.       — Что такое? — Себастьян нахмурился, смотря на того. Должно быть, поведение Сиэля сейчас было непонятно со стороны: он то просит принести шахматы, то вздыхает и грустит, когда это сделали. — Я тебе поддамся, только не плачь, — усмехнулся тот.       Сиэль растерянно поднял на него глаза.       — Просто… странное ощущение, — ответил он после паузы. — Когда всё вот так спокойно. Как будто что-то не на своём месте.       Себастьян сел удобнее, опираясь плечом о спинку кровати.       — Шахматы вызывают у тебя экзистенциальный кризис? Это, признаться, новое.       — Не сами шахматы, а чувство чего-то хорошего. Как будто после этого меня сразу же ждёт что-то плохое. — Он тяжело вздохнул, — как будто я нарушаю какое-то правило. Трачу ресурс, который мне не принадлежит. Я уже давно не испытываю никакой радости ни от чего.       Себастьян на секунду задумался, разглядывая того.       — Ты про сегодняшний день или так было всегда?       Сиэль хмыкнул.       — Всегда. Просто раньше я не обращал внимания. Я никогда не умел нормально отдыхать. Если у меня выходной, я обязательно найду, чем себя занять, чтобы не чувствовать, что я… бездействую? Если мне предлагают помощь, я сначала думаю, чем за неё заплатить. Если мне становится спокойно, я автоматически жду, что за этим последует что-то плохое.       — Наказание? — подсказал Себастьян.       Сиэль кивнул.       Себастьян посмотрел на доску, а затем снова на него. К игре они так и не притронулись. Сиэль буравил кровать взглядом.       — Ты ведёшь себя так, — сказал он медленно, — будто любое облегчение нужно оправдать. Будто право на покой, игру, на чьё-то присутствие рядом тебе не принадлежит по умолчанию.       Сиэль ничего не ответил, но и не стал возражать.       — Ты же не запрещаешь себе боль, — продолжил Себастьян. — Боль у тебя всегда выглядит допустимой. Работа на износ, бессонница, тревога, с этим ты живёшь спокойно, как с чем-то естественным. А вот всё, что приятно и вызывает удовольствие, делает жизнь хоть немного легче, ты воспринимаешь как вторжение. Как будто ты берёшь это у кого-то другого.       Сиэль вздрогнул.       — Забавно, — тихо сказал он. — Я никогда так это не формулировал.       Себастьян смотрел на него уже совсем иначе, внимательно и настороженно. Он давно знал о его травме выжившего.       — Потому что для тебя любое удовольствие ощущается как кража чужой жизни, — произнёс он наконец. — Как будто ты живёшь за двоих и не имеешь права пользоваться тем, что досталось тебе одному. И именно поэтому ты никогда не разрешаешь себе по-настоящему отдохнуть.       — А разве это не так? — Нахмурился тот. — Я действительно занял чужое место.       — Есть одна защитная реакция, — начал он хмуро, — она почти незаметна, потому что напоминает своему носителю обычный здравый смысл. Психика может притуплять радость, чтобы защититься от разочарования. Иногда человек не радуется даже хорошему. Не потому, что он неблагодарен, а потому что психика боится резкого «падения» после счастья.       Сиэль посмотрел на того и уже хотел ответить, как его настойчиво перебили:       — Это не отказ от счастья, а превентивный траур по нему. Сознание заранее проживает утрату, чтобы, когда она случится, боль была знакомой. Самое страшное в этом то, что такая защита действительно работает. — Сиэль вскинул брови. — Человек правда меньше страдает, но и живёт тоже меньше. Он больше не позволяет себе расслабиться и обрадоваться чему-то, ведь за удовольствием обязательно придёт откат. И потому он выбирает ровное, серое существование без резких перепадов. Безопасный коридор между двумя безднами. Самообман.       Мысль о «превентивном трауре» задела его особенно больно, потому что была до неприличия точной. Он действительно всегда прощался заранее с людьми и хорошими моментами. Лучше пережить потерю мысленно, чем позволить себе радость и потом быть застигнутым врасплох.       От этого осознания стало неловко и пусто одновременно, будто его поймали на мелкой, постыдной краже у самого себя.       — В какой-то момент психика перестаёт отличать защиту от приговора, — продолжил Себастьян. — И тогда любое хорошее ощущение воспринимается как угроза, некая приманка. — Он наклонился ближе, его голос стал тише. — Обещание, за которым последует расплата. Радость становится подозрительной, а спокойствие и печаль единственно допустимыми состояниями.       Себастьян некоторое время молчал, потом придвинул шахматную доску ближе, убрав её с середины кровати на край и освободив пространство между ними. Он сел ровнее, опёрся локтем о матрас и посмотрел на Сиэля уже иначе.       — Это не лечится утешением, — сказал он наконец. — И не лечится пониманием. Ты уже всё понял.       Он помолчал секунду, привлекая больше внимания к фразе.       — Мы будем делать наоборот. Не искать разрешение на удовольствие и не убеждать тебя, что ты его заслужил. Это бесполезно. Мы будем фиксировать факт.       Сиэль нахмурился.       — Какой именно факт?       — Что ничего не произошло, — ответил Себастьян спокойно. — Ты улыбнулся, и никто не умер. Ты позволил себе отдохнуть, и за это не последовало наказание.       Он протянул руку и коснулся шахматной пешки, перевернув её набок.       — Это называется поведенческий эксперимент. Ты не веришь мне на слово, а проверяешь маленькими дозами. Делаешь что-то приятное намеренно и потом мы смотрим, что произошло на самом деле, а не что ты ожидал.       Он посмотрел Сиэлю прямо в глаза. Сиэль не успел ничего ответить, как в следующую секунду Себастьян приблизился, чужая рука легла ему на затылок. Пальцы уверенно сжали воротник рубашки, фиксируя его на месте.       Он его поцеловал.       Это было… слишком уверенно для «эксперимента» и чересчур осознанно для простого импульса. Сиэль резко распахнул глаза, не сразу понимая, что именно происходит, и это запоздалое удивление только усилило ощущение нереальности: чужое дыхание у губ, прикосновение, сначала быстрое и грубое, а потом снова, уже нежнее и медленнее.       Сиэль не успел ни отпрянуть, ни ответить, он не дал ему такой возможности, удерживая того на месте.       Себастьян медленно отстранился, не убирая руку и всё ещё удерживая его близко. Между ними оставалось всего несколько дюймов.       Сиэль сидел оглушённый, с учащённым дыханием и пустотой в голове. Он заметил, что его ладони вцепились в простыню.       Себастьян смотрел на него спокойно и внимательно, лицо было странно удовлетворённым. Реакция Сиэля определенно ему понравилась.       — Итак, — сказал он, продолжая прерванный разговор. — Что ты сейчас почувствовал?       Сиэль сглотнул. «Нихрена себе, терапия». Он несколько раз моргнул, пытаясь сформулировать мысль.       — … Не знаю… Злость. Растерянность.       — А что-то хорошее?       Сиэль покраснел. Издевательское лицо Себастьяна начинало раздражать.       — Может быть, — коротко ответил он и отвёл взгляд в сторону.       Себастьян усмехнулся и отпустил чужой воротник, отстраняясь.       — Зафиксируем, — сказал он. — Близость произошла. Наказания не последовало. Ничего страшного не произошло.       Сиэль снова напрягся, поняв, что такая схема просуществует у него не долго.       — А если произойдёт?       — Тогда мы это переживём, — уверенно сказал тот. — Обсудим это осознанно, не превращая каждый хороший момент в преступление задним числом. Плохое событие — это просто событие, а не кара за твою старую радость. Кары вообще не существует, чтобы ты знал.       Сиэль фыркнул. Он опустил взгляд на шахматную доску, на чёткие линии клеток, которые вдруг показались слишком правильными для мира, в котором он жил.       — Жаль. Иногда она была бы кстати.       — Да. Всё жаль, пока это не касается тебя лично.       И то верно.       — Но в следующий раз предупреждай меня перед подобным, — сказал он, нахмурив брови. — Так дела не делаются.       Себастьян широко улыбнулся, обнажив клыки. Сейчас он напоминал чеширского кота. В глазах появились игривые искры. Сиэль уже понял, что это плохой предвестник…       — «В следующий раз»? Сколько раз ты уже себе там нафантазировал, мой непорочный Франциск?       Сиэль вскинул брови, густо покраснев. Сейчас ему очень не хватало револьвера. «Вопиющее ехидство». Как можно с таким удовольствием издеваться над ним?!       — Я не это имел в виду! Я просто неправильно выразился!       Себастьян рассмеялся. Он наклонился чуть ближе, опираясь ладонью о край кровати, и в его позе появилось что-то хищное, словно он уже выиграл партию и теперь позволял себе наслаждаться процессом.       — О, понимаю, — охотно согласился Себастьян и выпрямился, но в глазах всё ещё плясали искры. — Чужие границы можно нарушать только тебе, я же не человек, зачем со мной считаться.       — Да нет же…       — В следующий раз, — перебил он его мягко, растягивая слова, — я действительно предупрежу. Не потому, что ты этого требуешь, а потому что мне интересно, что ты сделаешь, когда будешь знать заранее.       Его взгляд задержался на чужом лице, внимательный и цепкий. Он ловил микродвижения: вдох, напряжение в скулах, задержку дыхания.       Сиэль замер. Это уже просто ни в какие ворота. Какой бы ответ он не дал, тот будет использован против него.       — Ты… ты опять всё переворачиваешь! — Сиэль покраснел уже от злости.       — Конечно, — мягко ответил Себастьян. — Это моя любимая часть. Видишь ли, — продолжил Себастьян с едва заметной улыбкой, в которой сквозило злорадное удовольствие, — искушение работает лучше всего при свете. Так что мой вопрос предельно прост, — добавил он уже тише. — Когда я скажу заранее, ты снова попытаешься назвать это ошибкой, терапией, случайностью… Или позволишь себе то, что ты так старательно называешь непозволительным? Поддашься ли ты искушению и перестанешь ли делать вид, что этот грех случается с тобой помимо воли?       Улыбка стала шире, более ласковой.       — Не волнуйся, — сказал он. — Я никуда не тороплюсь. Я вообще никогда не тороплюсь. Самое интересное начинается именно тогда, когда человек понимает, что дверь была открыта всё это время.       — Разве в твою терапию входит моё развращение? — хмыкнул Сиэль. — Или настолько тяжело сдержать своё демоническое нутро?       — Я не могу влиять на тебя или развращать силой мысли, как бы тебе не хотелось в это верить. Однако, человек умеет распознавать эмоции и чувства того, кто сидит рядом с ним. Поэтому часто когда злится толпа людей, даже не причастные к этому люди тоже загораются этими чувствами. Даже психотерапевт на сессии часто может ощущать подавленность, растерянность или злость, и, если он достаточно грамотен, то поймёт, что является лишь отражением чувств своего клиента.       Себастьян осёкся, оглядев того с ног до головы. Его глаза на секунду потемнели.       — У меня ведь тоже есть предел терпения. Когда ты сидишь рядом со мной, знаешь, я чувствую невыносимую печаль. Хочется уже сделать хоть что-то, лишь бы не ощущать это гадство.       — Как ты и говорил, значит, моя печаль находит отклик в тебе. Честно говоря, я не был уверен, что ты вообще можешь хоть что-то чувствовать, — сказал Сиэль, нахмурившись. Он сложил руки на груди, разглядывая того.       Себастьян немного наклонил голову.       — Как ты думаешь, какие чувства ты можешь перенимать на себя? Какими чувствами вообще может быть наполнен дьявол?        Глаза Сиэля широко раскрылись. «Какими чувствами может быть наполнен дьявол?».       Желание.        Себастьян внимательно следил за его реакцией, подмечая её.       — Ты не замечал, что рядом со мной становишься более импульсивным? В нашем случае получается так, что я «достаю» из тебя те эмоции, которые ты всю жизнь подавляешь, и усиливаю их. Обычно в симбиозе с человеком получается наоборот, усиливаются те чувства, которые уже и так переполняют человека через край — это алчность, похоть, гнев, гордыня…       Он поджал губы и на миг замолчал, задумавшись.       — В твоём случае усиливаются те чувства, которые ты сильнее всего подавляешь. Это, как минимум, гнев и похоть.       Сиэль непонимающе заморгал.       — Почему именно такой вывод? Гнева у меня и без тебя было иной раз через край…       Себастьян отрицательно покачал головой.       — Я говорю о ярком проявлении этих эмоций. Твой подавленный гнев ничего не стоит. Ты помнишь наш поход в казино? Стоило мне подойти к тебе со спины, как тебя тут же обуяла какая-то нечеловеческая ярость, твоя злость нашла выход. Ты чуть не убил этого пьянчугу. Ты никогда даже не дрался до этого, о каком гневе ты говоришь?        Сиэль слушал, не перебивая, и с каждой фразой в нём что-то медленно смещалось, будто внутри провернули ключ. Он не знал, что Себастьян в тот момент вообще был рядом.       — А в горах ты буквально набросился на меня, сам проявив инициативу, да ещё и в свой первый раз. Здесь-то ты не будешь врать, что у тебя такое часто случалось?       Сиэль закусил губу, ничего не ответив. Выходило, что Себастьян действительно прав. Сиэль и сам это чувствовал, будто рядом с ним ему сложнее контролировать себя, но до этого он списывал подобное на его психологические уловки.       — Теперь ты понимаешь, Сиэль? Понимаешь, что причина любого твоего поведения и чувств лишь в тебе самом? Я лишь катализатор. Я открываю крышку коробки, содержимое которой принадлежит тебе. Так что не надо винить меня в своих пороках.       — Я и не винил тебя, — хмыкнул он. — Я лишь имел в виду, что ты намеренно только пороки во мне и выделяешь. Тебе станет проще, может, приятнее, если я поддамся им? Не знаю, уйду в запой, пересплю с тобой, убью кого-нибудь?       Себастьян спокойно пожал плечами.       — Отчасти. Но это, откровенно говоря, быстро надоедает. Согласись, что иногда просто хочется подтвердить свои слова, особенно, если кто-то их упорно отрицает.       Сиэль вздохнул. Этот разговор уже порядком утомил его.       — Понятно. Можно мне другого психотерапевта?       — Нельзя.       Себастьян посмотрел на наручные часы, нахмурившись на секунду.       — Тебе пора опять пить лекарства и ставить компресс. — Он поднялся с кровати и на миг задержался, будто хотел добавить что-то ещё.       Себастьян опустил взгляд, словно машинально проверяя состояние пациента. Большим пальцем он коротко провёл по его щеке, как врач проверяет температуру кожи. Сиэль вздрогнул от неожиданности, дыхание сбилось. Себастьян это определённо заметил.       Наклонившись, он быстро коснулся губами губ Сиэля. Поцелуй был холодным и выверенным. Себастьян отстранился первым.       — Не пропадай, Сиэль. Я могу начать скучать по тебе, мой непорочный Франциск.       Он уже почти вышел из комнаты, как вдруг остановился и бросил через плечо:       — Ах да, — добавил он словно между делом, — прости, опять не предупредил. В следующий раз обязательно, — сказал он с нарочито показной важностью и вышел.