Сессия

      Пятница выпала на четырнадцатое февраля, и Сиэль вынужденно провёл этот день в университете, переходя из аудитории в аудиторию по холодным коридорам старого кампуса.       Он старался не обращать внимания на других студентов, сходящих с ума, но от них просто некуда было деться! Между лекциями кто-то постоянно обменивался маленькими конвертами с открытками.       В коридоре у каждого второго пестрели в руках коробки Cadbury или Thornton’s, аккуратно перевязанные лентами. Даже в сырой проходной арке, где воняло плесенью, студенты сегодня стояли с небольшими букетиками из роз или гвоздик.       Девушки то и дело проходили мимо других с надменным видом и бумажными пакетами Fortnum & Mason. Кто-то прятал под пальто бутылку вина…       Сиэль просто не выносил этот спектакль, выставленный напоказ. Его раздражали парочки в коридорах, чужие ладони на самых разных местах, смущённые улыбки… Одним словом, эта дурацкая демонстрация коллективной сентиментальности. «Да вы ещё поебитесь здесь!».       Он понял, что мысли, похоже, действительно материальны, потому что в одном из боковых коридоров он перепутал аудитории, толкнув не ту дверь и ввалившись в подсобку.       Там были два парня. Один с галстуком, сползшим на бок, второй с рубашкой, заправленной только наполовину. Чей-то именной пиджак валялся на полу рядом с сумкой, из которого торчал учебник по макроэкономике. «Твою мать».       Руки на бёдрах, колено между чужих ног, болтался чей-то ремень… Они замерли, он тоже замер. На секунду все трое просто смотрели друг на друга.       Сиэль молча моргнул, медленно отступил назад и так же аккуратно прикрыл дверь. Экономический факультет не переставал удивлять. Девушек им, конечно, не хватало, но, по его мнению, не настолько…       Он пошёл дальше по коридору, уткнувшись взглядом в пол. Если он ещё раз услышит про «сдержанную британскую романтику», то кого-нибудь убьёт.       Фантом, разумеется, тоже выпустили лимитированную серию коробок к этому дню: чёрные, с серебряным тиснением, без единого намёка на сентиментальность. Однако, для него это была лишь очередная статья дохода, пункт в списке квартальных продаж.       К самому празднику он не имел никакого отношения и никогда его не отмечал, потому что просто не видел смысла.       Ему казалось странным, что один конкретный день должен внезапно оправдывать прикосновения, признания и попытки быть ближе. Особенно если в остальные триста шестьдесят четыре дня люди с тем же усердием не замечали друг друга.       Вечером он наконец-то приедет в свой холодный, пустой, серый особняк, бросит пальто на вешалку, ответит на пару писем, мысленно прокрутит завтрашнюю тренировку, почитает невыносимо душную книгу про современные стратегии ведения бизнеса и ляжет спать. Ничего лучше этого быть не может.       Ах, и вот он вползает в свою огромную каменную нору, усталый, раздражённый, но наконец-то довольный… Сиэль захлопывает дверь, стягивает перчатки и проходит мимо столовой, не глядя, как вдруг замечает свет. И запах…       Сиэль остановился посреди коридора и медленно повернул голову. Сигнализация не сработала и к нему пролезли грабители из Ист-Энда, решив приготовить макароны между делом?       Секунду он постоял, прислушиваясь. Было тихо. Он сглотнул и неслышным шагом медленно отошёл обратно к прихожей, достав из нагрудного кармана револьвер.       Столовая была освещена… свечами? Его взломщики что, ещё и гребаные сатанисты на этот раз? Послал же бог подарок. Стол накрыт белой скатертью... «Что за ерунда»… Это какой-то новый аналог белых тапочек, намёк: «Фантомхайв, на этот раз ты точно выйдешь из особняка только вперёд ногами?».       Не дождутся. В столовой стоял полумрак, никого видно не было. Не опуская пистолет, Сиэль медленно подошёл ближе к центру, встав у стола, чтобы оглядеться. Перед ним стояли два пустых бокала и несколько накрытых блюд. Он нахмурился. Может, там чья-то голова? Тронешь сейчас, потом от Скотланд Ярда снова не отделаешься: пройдемте, мол, гражданин Фантомхайв, там ваши отпечатки.       Из тени у буфета вдруг сдвинулось что-то тёмное. Сиэль моментально взвёл курок, прищуриваясь.       — Стоять.       Фигура сделала ещё полшага, и из полумрака вышел… Себастьян. На него упал свет от свечей. Глаза у того были удивлённо распахнуты от неожиданности. Он посмотрел на дуло пистолета с каким-то определённым чувством дежавю, а потом на Сиэля.       Он растерянно заморгал и поднял ладони в примирительном жесте.       — Ты с ума сошёл?! — выкрикнул Сиэль, не убирая от того револьвер. — Ты что здесь делаешь?!       Он шагнул ближе, опустив наконец оружие. Сиэль сглотнул и огляделся по сторонам: бокалы, бутылка какого-то алкоголя, накрытые блюда, свечи…       — Это ты всё устроил? Что это за поминки? Как ты сюда попал?       Себастьян медленно выдохнул, проводя ладонью по волосам.       — Меня впустили, — спокойно заявил тот, поправляя пиджак.       Сиэль медленно моргнул.       — Кто?       — Горничная, — довольно отозвался Себастьян.       Он возмущённо вскинул брови, уперев руки в бока.       — Это ещё по какому праву?       Себастьян чуть склонил голову, пожимая плечами.       — Я сказал, что пришёл к тебе.       — И этого достаточно?! — Сиэлю было не смешно. Это уже ни в какие ворота. С Мейлин будет отдельный разговор.       — Для неё оказалось достаточно, — довольно заявил он, улыбаясь.       Сиэль тихо выругался, проводя ладонью по лицу.       — Замечательно. У меня, оказывается, особняк с проходной системой: горячий? Да заходи, пожалуйста! — Он недовольно махнул рукой в воздухе, возмущаясь.       Себастьян позволил себе едва заметную улыбку.       — Я не пользовался внешностью сознательно, но спасибо.       Сиэль посмотрел на него долгим взглядом, лицо по-прежнему было мрачнее тучи. Он медленно повернулся обратно к столу и демонстративным рывком поднял крышку с блюд одну за другой.       Под первой крышкой оказалась тарелка с уткой, нарезанной тонкими ломтями и выложенной веером на тёплом пюре из пастернака. Мясо блестело под лёгким соусом из красного вина и чёрной смородины, рядом лежали запечённые мини-морковки и несколько веточек тимьяна.       Брови взлетели вверх. Кажется, даже сердце пропустило удар. Он молча снял вторую крышку.       Ризотто с белыми грибами и тёртым пармезаном с трюфельным маслом… Сверху были тонко нарезанные ломтики шампиньонов и свежемолотый перец.       Сиэль сглотнул и уже дрожащими руками снял последнюю крышку…       Там был тёплый шоколадный фондан. На него смотрела гладкая, матовая поверхность с едва заметной трещинкой по центру, через которую уже просачивалась густая тёмная начинка. Рядом лежала ложка ванильного крема, а чуть в стороне несколько засахаренных вишен и тонкие ломтики груши, припущенной в вине…       — О, господи…       — Неправильный ответ, — чужая рука с насмешкой опустилась ему на плечо.       Сиэль повернул на того голову и на секунду протёр глаза руками, сбрасывая наваждение.       — Но зачем это всё? — он всплеснул руками, показывая на свечи и сервировку стола.       — Потому что сегодня четырнадцатое февраля, — невозмутимо ответил тот, не убирая руку с плеча.       — Отлично. И что дальше?       — И ты выглядишь так, будто собираешься провести вечер, уткнувшись в бумаги и поедая что-то разогретое. Тебе как будто семьдесят лет, честное слово. У тебя даже дом выглядит, как мавзолей.       Сиэль скривился, посмотрев на того исподлобья.       — Это был прекрасный план.       — Я решил его испортить, — Себастьян выдержал его взгляд.       — Ты вторгся в мой дом, — не унимался тот.       — Я приготовил ужин.       — Без разрешения, — Сиэль убрал его руку с плеча.       — С намерением, — он оставался невозмутимым.       Сиэль фыркнул, но сопротивляться не стал. Спустя какое-то время он в итоге переоделся и сел за стол, принявшись за еду. Свечи давали полумрак, разрезая пространство жёлтыми островками света.       Себастьян молча сел напротив, налив и себе и ему вина. Вместе вся эта картина почему-то действительно напоминала странные поминки. Между ними висело выжидающее напряжение. Сиэль сидел с прямой спиной, будто на допросе, Себастьян спокойно, с бокалом в руке, чересчур… собранный для так называемого свидания.       В доме стояла неловкая тишина. С таким же успехом Себастьян мог поставить рядом его фотографию с черной рамкой сбоку и стопочку. Постепенно у них таки завязался разговор.       Себастьян отставил бокал в сторону и посмотрел на Сиэля, прищурившись. Его лицо было непривычно серьёзным, либо так казалось из-за полумрака. В редком свете тёмные глаза поблёскивали, как два стекла. Будто он собирался сказать какую-то неприятную правду.       — Ты знаешь, почему психотерапевтов считают одними из самых безответственных специалистов?       Сиэль поднял бровь и отрицательно покачал головой, отправляя в рот вилку.       Себастьян чуть усмехнулся и на миг лениво отвёл взгляд в сторону.       — Потому что им официально разрешено присутствовать в чужой боли, не неся за неё никакой личной ответственности. Они могут выслушать твою историю, разобрать её по полочкам, помочь тебе найти слова для кошмара, дать инструменты, а потом спокойно закрыть дверь кабинета и пойти пить чай. — Он чуть махнул рукой в воздухе, — это встроено в профессию. Чем меньше личного ты туда тащишь, тем чище работает метод.       Он чуть наклонил голову набок, внимательно разглядывая собеседника.       — В академической психологии это называют профессиональной дистанцией, — он прищурился, его голос стал ниже. — В реальности это означает: ты не имеешь права становиться частью жизни пациента. Ты не обязан вытаскивать его из ямы. Ты не должен его любить.       Сиэль молча продолжал есть, слушая того. Он почти не отводил от него глаз. Что ж, похоже, и Себастьяна волновал вопрос их взаимоотношений.       Он продолжил:       — Более того, если начинаешь это делать — терапия идёт к чертям. Чем больше ты включаешься как человек, тем хуже работает процесс. Пациент начинает ориентироваться на тебя, а не на себя. Возникает зависимость.              Себастьян внимательно посмотрел на него, подмечая реакцию.       — Поэтому типичный психотерапевт не бегает за клиентом по дому, не держит его за плечи во время истерики и не приносит ему чай в постель.       Сиэль тихо хмыкнул. И куда он клонит?       — Тогда почему ты это делаешь?       Себастьян не отвёл взгляд. Он медленно поставил локти на стол, наклонившись.       — Потому что мне плевать на чистоту метода. — Его лицо было бесстрастным, — я делаю всё это не из терапевтического контракта. Я не обязан тебя стабилизировать, поддерживать или вести к светлому будущему.       Он наклонился ещё ближе.       — Я рядом, потому что выбрал быть рядом.       Сиэль смотрел на него напряжённо. Рука непроизвольно сжала прибор. Он облизнул пересохшие губы.       — Это не очень похоже на здоровые границы.       Себастьян позволил себе короткую улыбку и откинулся на спинку стула.       — Добро пожаловать в реальность.       Он поднял бокал.       — Любовь вообще плохо совместима с профессиональной этикой, — он сделал небольшой глоток и посмотрел на того уже мягче. — Но если ты хочешь сухую, стерильную поддержку по учебнику, то тебе к людям в белых халатах. А я здесь не потому, что так правильно.       Он сделал паузу. Сиэлю казалось, что тот даже не моргает. Он не особо любил вид Себастьяна в полумраке, было в нём что-то жуткое.       — Я здесь потому, что ты мне небезразличен.       Сиэль долго смотрел на него поверх края бокала, потом медленно опустил его на стол. Он вздохнул.       — Ты всё это красиво рассказываешь, про выбор и прочую человеческую лирику, но ты же не человек. Я твой якорь в этом теле, твой свидетель, твой способ существовать здесь. Это функциональная связь. — Он скептически приподнял брови, — в тебе проснулась романтика сегодня?       Себастьян положил ладонь на стол, легко постучав по нему пальцами.       — А ты хочешь рациональный ответ?       — Я хочу честный, — моментально ответил Сиэль.       Себастьян согласно кивнул.       — Хорошо.       Он собирался показать ему некрасивую сторону истины?       — Начнём с простого. Ты не просто удерживаешь меня в этом воплощении. Таких свидетелей у меня, очевидно, были десятки. Некоторые ломались, некоторые сходили с ума, некоторые превращались в религиозных фанатиков, некоторые умирали раньше срока. Это не уникально. Так происходит у всех.       Сиэль напрягся.       — Тогда в чём дело?       Себастьян сделал глоток вина.       — Ты не ушёл в примитивную форму выживания. Ты не стал хищником, но и не стал жертвой, — он сделал паузу, — ты остался субъектом. Это первое. Второе: ты не используешь меня как костыль, — он осёкся, — пока что, по крайней мере.       Сиэль поднял бровь.       — Что?       — Большинство людей, столкнувшись с тем, что я собой представляю, начинают перекладывать ответственность, — он пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся. — Им удобно думать, что кто-то другой контролирует их судьбу. Ты этого не делаешь. Ты споришь со мной, злишься, сопротивляешься и сам принимаешь решения.       Он сделал паузу. Его лицо оставалось серьёзным.       — Ты не превращаешь меня в бога.       Сиэль медленно выдохнул.       — Я всё ещё не понимаю, что это значит для тебя.       — Это значит, что ты рядом со мной как равный участник процесса.       Сиэль опустил взгляд в тарелку, издав горький смешок.       — Ты говоришь это так, будто я прошёл какой-то отбор.       Себастьян позволил себе небольшую улыбку.       — В каком-то смысле так и есть.       Сиэль поднял глаза. Его голос стал тише.       — Это всё очень холодно звучит.       — Потому что это демоническая часть ответа, — бесстрастно отозвался тот.       Он чуть изменил тон. Его голос стал ниже и как будто теплее.       — А теперь человеческая.       Сиэль напрягся, сглотнув. Он выпрямился на стуле.       — Ты напоминаешь мне, что такое воля.       Себастьян говорил медленно, внимательно смотря на собеседника и подмечая каждую реакцию.       — Я видел цивилизации, которые спокойно вымирали. Видел людей, которые сдавались без боя, системы, пожиравшие своих создателей. И среди этого хаоса ты продолжаешь подниматься после каждого падения и снова идти туда, где больно.       Он сделал паузу.       — Ты напоминаешь мне, что сопротивление возможно даже в заранее проигранной конструкции.       Сиэль долго смотрел на него, не спешив с ответом.       — И ради этого ты нарушаешь профессиональную дистанцию и устраиваешь ужины при свечах?       Себастьян спокойно кивнул.       — Это всё? — спросил он даже как-то разочарованно.       Себастьян помедлил, отрицательно покачав головой.       — Нет.       Он сказал тише, чуть улыбнувшись и подняв на него взгляд снизу вверх:       — Ты ещё и красив в своём упрямстве.       Сиэль закатил глаза, вздохнув. Он потянулся к бокалу, сделав небольшой глоток.       — Ну вот, пошёл дьявольский флирт. А так многообещающе всё начиналось.       Себастьян позволил себе лёгкую улыбку.       — Нет. Это уже личное, — он наполнил себе новый бокал. — Ты говоришь, что я рядом, потому что ты мой якорь, ты мой свидетель. Без тебя мне сложно держаться в этом теле. Это правда, но это самый поверхностный слой.       Сиэль замер, нахмурившись.       — Тогда что глубже?       Себастьян и бровью не повёл.       — Мы устроены похоже.       Сиэль усмехнулся, поставив локти на стол перед собой.       — Ты сейчас сравниваешь меня с дьяволом?       — Я сравниваю тебя с собой, — спокойно отозвался он. Себастьян, похоже, вообще не любил, когда частное становится общим. В его случае так точно. «Да, гордыни ему не занимать…». Кажется, он это уже говорил.       Себастьян продолжал:       — Ты живёшь внутри системы, которая тебя не щадит. Ты постоянно существуешь на границе. Ты слишком рано узнал, что такое потеря, контроль, ответственность, необходимость держать себя в руках. Ты научился быть функциональным там, где другие ломаются. Ты привык идти вперёд, даже когда все против этого.       Он наклонился ближе и заглянул тому в глаза. Их локти на столе практически соприкасались.       — Это очень демоническое качество.       Сиэль усмехнулся уголком губ и отвёл взгляд вниз. Он не знал, был ли это комплимент или наоборот.       — Я чувствую в тебе ту же форму одиночества, с которой живу сам, — пояснил Себастьян. — Экзистенциальную, если тебе так угодно. Ты знаешь, что рассчитывать можно только на себя. Ты знаешь цену выбору. Ты знаешь, что мир не обязан быть справедливым.       Сиэль сглотнул.       — И что, это вас, демонов, так заводит?       Себастьян позволил себе короткую улыбку.       — Это заставляет думать, что куда сексуальнее в наши дни.       Его взгляд на мгновение сместился ниже, оглядывая чужую шею. Сиэль нервно сглотнул.       — Я видел тысячи людей. Большинство из них для меня шум. Ты — нет.       Между ними тянулась узкая дорожка света от тусклого пламени свечей по бокам. Сиэль держал бокал обеими руками, не поднося к губам, медленно вращал стекло, наблюдая, как вино оставляет тонкие следы на стенках.       — Во взгляде другого мы прежде всего ищем собственное отражение. У человека это сперва взгляд родителей, потом взгляд друзей. Потом мы отправляемся на поиски того единственного зеркала, которое отныне станет нашим ориентиром. На поиски любви или, скорее, на поиски собственной личности.       Его взгляд то задерживался на лице Себастьяна, то уходил в тень за его плечом. Тот слегка наклонил голову, продолжая:       — Любовь часто означает, что мы нашли «хорошее зеркало», отражение в котором нам нравится. Тогда мы начинаем любить того себя, который отражается в глазах другого.       Он откинулся на спинку стула, отстраняясь от собеседника. Сиэль остался в той же позе. Себастьян чуть повёл рукой в воздухе, жестикулируя.       — Волшебный миг, когда два зеркала, стоящих друг против друга, обмениваются приятными отражениями. — Он улыбнулся. — Достаточно поставить два зеркала одно напротив другого, и мы увидим, как сотни отражений в них уходят в бесконечную перспективу. Таким образом, «хорошее зеркало» создает множество наших копий и открывает перед нами бесконечные горизонты.       Сиэль закусил губу, не отстраняясь.       — Ты звучишь подозрительно человечно.       — Побочный эффект длительного контакта, — быстро ответил тот.       Свечи по бокам делали лица резче, вытягивая тени под глазами. Сиэль смотрел на собеседника настороженно.       — Ты сказал про зеркала и отражение так уверенно, будто это твой любимый человеческий фокус, — произнёс Сиэль наконец. — По твоей собственной логике, ты лишён самой возможности любить, потому что тебе нечем любоваться в ответном взгляде и нечего в нём искать.       Себастьян подпёр щёку кулаком, смотря на того из-под полуприкрытых век.       — Ты отлично формулируешь, — ответил он довольно. — Если принять вашу человеческую версию любви в чистом виде, то да, я не подхожу под неё.       Сиэль поджал губы. Он отодвинул от себя бокал и положил ладонь на стол, выжидающе постучав по нему пальцами.       — Тогда объясни мне, чем ты сейчас занимаешься, — его голос стал жестче. — Потому что ты не похож на существо, которому всё равно. Ты говоришь о любви так, будто от неё зависит не только человеческая слабость, но и твоя собственная форма существования.       Себастьян на секунду устало прикрыл веки, словно ему надоело слушать привычные человеческие ожидания.       — Романтическая любовь, которую вы боготворите, стала массовой не так давно, — вздохнул он. — В вашем воображении она выглядит вечной, но в реальности её культ вырос из удобного набора условий: буржуазия, печатная культура, викторианская мораль, литература, которая сделала из чувства спектакль. — Он пожал плечами, — до этого у большинства были браки по расчёту, долг перед родом, выживание, наследники, имущество, власть, и никто не спрашивал, приятно ли тебе твоё отражение в глазах супруга, потому что от этого не зависел хлеб на столе и крыша над головой.       Сиэль слушал внимательно, не перебивая.       — Ты говоришь так, будто любовь — поздняя мода, — заметил он. — И всё же ты только что описывал её очень точно, слишком точно для наблюдателя со стороны. Это не похоже на пересказ учебника, скорее на личный интерес. — Он нахмурил брови, заметив у того улыбку. — А личный интерес у тебя всегда чем-то оплачен.       Себастьян чуть рассмеялся, на его лице осталась непринуждённая улыбка.       — Люди придумали романтическую любовь не потому, что она эффективна. Она плоха для выживания, плоха для репутации, плохо контролируется, часто разрушает расчёт, но она создаёт удобную иллюзию смысла там, где слишком много случайности. Вы живёте среди смертей, болезней, потерь и капризов общества, и вам нужно объяснение, которое звучит благородно. Любовь отлично справляется с этой задачей, она превращает хаос в историю, в которой страдание выглядит оправданным, потому что рядом есть кто-то, ради кого оно якобы имело смысл.       Сиэль тихо выдохнул, чуть наклонив голову в сторону.       — То есть любовь — это договор, который позволяет человеку хоть ненадолго не чувствовать одиночество и не стыдиться слабости, — сказал он. — И если так, то выходит, что это разрешение быть уязвимым рядом с кем-то и не получить за это удар.       Себастьян внимательно посмотрел на него, и в глазах мелькнуло удовлетворение: Сиэль попал в точку и сам это понял.       — Именно, — ответил он спокойно. — Любовь — это добровольная уязвимость, оформленная в красивую упаковку, чтобы человек согласился на риск. Вы позволяете кому-то видеть то, что вы обычно прячете, и надеетесь, что за это вас не уничтожат. В идеальном варианте это работает и даёт вам редкое чувство безопасности, в плохом превращается в зависимость и шантаж, но вы всё равно идёте туда, потому что одиночество ощущается хуже, чем возможная боль.       Сиэль поднял взгляд. В нём был прямой, неприятный вопрос.       — Тогда снова возвращаемся к исходному, — сказал он ровно. — Тебя нельзя удержать в обычном человеческом понимании. По твоей логике получается, что ты лишён той самой конструкции, на которой держится человеческая любовь. Значит, либо ты действительно не способен любить… — он сглотнул, — либо твоя версия связи со мной вообще не имеет отношения к любви.       Себастьян медленно положил ладонь на стол, ближе к руке Сиэля. Тот бросил на неё быстрый взгляд, но не потянулся в ответ.       — Ты всё ещё думаешь, что любовь обязательно требует отражения, — сказал он тихо. Его голос стал мягче. — Это верно для людей, потому что вы учитесь быть собой через чужие лица: сперва родители, потом друзья, потом партнёр… Мне этот путь недоступен, и по этой причине ваша романтическая схема в чистом виде мне действительно не принадлежит.       Сиэль не отвёл взгляда.       — Тогда что остаётся?       — Остаётся узнавание, — ответил Себастьян спокойно. Ты видишь меня и при этом не пытаешься превратить в спасителя, мистическую опору, оправдание собственных решений. Мне это знакомо и ценно. И да, это звучит не так красиво, как ваши романы, но это честнее и устойчивее, потому что не требует от тебя любить своё отражение. Тебе достаточно признать существование другого и позволить ему быть рядом.       Сиэль медленно кивнул. Тот смотрел на него спокойно и уверенно, отчего у него пробежала неприятная дрожь. Он хорошо знал, что Себастьян не открывается без причины.       — Ты наконец-то задаёшь вопросы, которые действительно имеют смысл, — сказал Себастьян так же ровно. — И теперь ты понимаешь, почему мне не всё равно: для существа, лишённого отражения, увидеть, что его узнают не по внешним признакам, а по сути, — это редкость, которую не выбрасывают ради удобства.       Пламя свечей дрогнуло, отбрасывая тени на стену. Взгляд оставался на Себастьяне. Тот выпрямился, убрав ладонь со стола.       — Есть момент, который я сознательно обходил, — произнёс он спокойно. — Потому что человеческий язык плохо приспособлен для описания демонических состояний, а слово «любовь» у вас перегружено ожиданиями, телесными фантазиями и культурными клише.       Сиэль медленно выдохнул. Он выпрямился на стуле в ответ. Интонация Себастьяна явно изменилась…       — …Ты сейчас готовишь почву.       — Я предупреждаю.       Он не улыбался.       — В твоей системе координат любовь — это эмоция. Это всплеск. Желание быть рядом, страх потери, потребность.       Его лицо оставалось бесстрастным. Сиэль, кажется, перестал дышать.       — В моей — это выбор присутствовать там, где можно было бы не присутствовать. Это решение не отстраняться. Это согласие быть свидетелем чужой уязвимости без попытки её использовать.       Сиэль сглотнул.       — Себастьян…       — Дай закончить, — он нахмурился. Сиэль неловко отодвинулся на стуле назад, вжавшись в спинку.       — Я не испытываю того, что вы называете романтическим восторгом. У меня нет гормональной привязки, нет биологической необходимости искать пару, нет иллюзий про «вторую половину». Я могу уйти. В любой момент. — Он взмахнул рукой, — я могу раствориться в других пространствах, вернуться к прежним формам существования, перестать быть частью твоей жизни без всяких последствий для себя.       Он сделал короткую паузу.       — Но я остаюсь.       Сиэль смотрел на него, не моргая.       — И это не потому, что ты мой якорь. Не потому, что ты свидетель. — Он чуть сощурил глаза, дрогнуло пламя свечи позади, бросив длинную тень от него. — И отнюдь не потому, что мне удобно твоё присутствие.       Голос Себастьяна стал тише.       — Я остаюсь, потому что люблю тебя.       Сиэль перестал дышать. Он неловко открыл рот и тут же закрыл, не найдя слов. Плечом он случайно задел полупустой бокал с вином, и тот пошатнулся и упал на стол. Он вздрогнул, ставя его обратно, руки дрожали. Себастьян не сводил с него глаз.       —…Ты сейчас серьёзно?       — Абсолютно.       Сиэль тихо рассмеялся, но смех вышел неестественным и так же быстро оборвался, его лицо вмиг стало серьёзным. Он покраснел.       — Ты только что потратил двадцать минут на объяснение, почему любовь — это социальный конструкт, а теперь говоришь мне это.       Себастьян по-прежнему спокойно смотрел на него.       — Я объяснял тебе человеческую модель.       — А твоя? — его брови так и остались поднятыми вверх. Кажется, он сидел с выражением полного непонимания. Сердце бешено колотилось.       Себастьян оставался бесстрастным.       — Моя выглядит так.       Затем он встал из-за стола и подошёл ближе, Сиэль вжался в стену.       — Я вижу тебя в твоих худших состояниях. Я не использую твою боль как инструмент. Я не ухожу, когда ты становишься неудобным. Я выбираю быть здесь снова и снова, несмотря на то, что мне ничего не мешает исчезнуть.       Он остановился напротив.       — Для моего вида это и есть любовь.       Сиэль сидел неподвижно.       — Это… это звучит… ужасно, — сказал он честно. Это, должно быть, самое несуразное признание в любви, которое он слышал.       — Конечно.       Себастьян позволил себе едва заметную улыбку.       — Любая настоящая привязанность ужасна.       Пламя свечей дрогнуло, вытянулось тонкими языками, и в следующую секунду погасло всё разом. В столовой остался мягкий полумрак и тусклый отблеск луны из окон.       Сиэль резко вдохнул, его пальцы касались холодной стены за спиной.       — Я… — он замялся, растерянно покачав головой, — у меня… у меня нет красивого ответа…       — Он и не нужен.       Себастьян сделал шаг вперёд. В темноте его фигура казалась выше, тени собирались вокруг плеч и воротника, подчёркивая линию шеи, глаза казались чёрными.       Дьявол был рядом с ним как живая, сосредоточенная сила, чужая воля, стоящая опасно близко. Всё это неправильно по всем человеческим меркам. В их отношениях нет социальной логики, морали, и тем более нет будущего, которое можно было бы объяснить друзьям или знакомым.       Это невозможно встроить ни в один из привычных нарративов про любовь, безопасность или исцеление. Он стоял у границы, за которой исчезали слова «разумно» и «прилично».       Себастьян аккуратно коснулся его щеки прохладной ладонью, медленно проводя кончиками пальцев. Он наклонился, тень от волос легла на скулу Сиэля, чёрные глаза блеснули в полумраке, и он поцеловал его.