Сессия

pov Сиэль

      Солнце стоит высоко, и свет проникает в дом широкими полосами, ложится на подоконники, ковёр и на спинки стульев. Солнечные пылинки в воздухе. Окна распахнуты, из сада тянет запахом травы и тёплой земли, где-то далеко слышны голоса взрослых и шум листвы.       Я лежу на ковре, перевернувшись на спину, и смотрю вверх. На потолке плывут световые пятна. Если протянуть руку, можно дотронуться до этого света и почувствовать, какой он тёплый.       Сиэль сидит рядом, опираясь локтями о ковёр, и рассказывает про поезд, который может ехать в любую сторону, если правильно соединить рельсы. Я слушаю вполуха, потому что сейчас гораздо важнее следить за тем, как солнечный луч ползёт по его рукаву, и ловить момент, когда он доберётся до запястья.       Мы выбегаем в сад, трава пружинит под ногами, носки сразу становятся зелёными, ладони пахнут соком одуванчиков, и он толкает меня плечом, смеясь, предлагая наперегонки добежать до холма.        Мы падаем, поднимаемся, снова бежим, спотыкаемся, катимся вниз, и мир переворачивается, небо сменяется землёй, земля сменяется небом, и от смеха перехватывает дыхание.       На локтях появляются ссадины, колени щиплет. Я лежу на спине, глядя в небо, и он нависает надо мной, протягивает руку и говорит: «Давай ещё раз», и я хватаюсь за его ладонь и позволяю себе снова подняться.       Под черешчатым дубом прохладнее. Листья отбрасывают тени, которые медленно движутся по земле. Я приваливаюсь спиной к стволу. Будущее огромное, высокое, раскидистое, и в нём достаточно места для всех наших игр, поездов, прогулок и вечеров у камина.        Впереди бесконечное количество таких дней. Никто никогда не делал мне больно.       Все мои задачи — это выгулять Себастьяна, потому что он уже крутится у калитки и нетерпеливо перебирает лапами. Заглянуть в сирень и поискать цветок с пятью лепестками, чтобы успеть загадать желание, пока она не отцветет. После ужина достать коробку с железной дорогой Hornby, аккуратно соединить рельсы и поставить синий вагончик под номером 7178, который дядя Клаус привёз из Италии.       В доме пахнет свежим хлебом и вареньем. Мама с папой разговаривают о чём-то в соседней комнате. Сиэль сидит рядом за столом, болтает ногами и рассказывает, что сегодня поезд поедет через мост и тоннель, я киваю.       Беру синий вагончик в руки, чувствую гладкий металл под пальцами, ставлю его на рельсы и долго смотрю, как колёса бегут по кругу, издавая тихое жужжание.       Я хожу босиком по холодному полу, пока мама не увидела, что я снова без носков.       Я смеюсь без оглядки.       Я знаю, что завтра будет ещё один такой же день.       Я знаю, что мы снова побежим с холма.       Я знаю, что мир устроен просто и справедливо.       Что ты сказал?       Подвал с красными свечами?        Мотыльки с чёрными глазами?        Себастьян?       Что?       Ровный электронный писк. Чувствовалась тяжесть в груди, веки тянуло вниз, зрение не фокусировалось. «Почему потолок такой белый?».       Сиэль пытался вдохнуть глубже и чувствовал сопротивление в горле, сухость во рту и неприятный привкус медикаментов. Пальцы слегка дёргались. Где-то сбоку тихо щёлкал аппарат, рядом с кроватью мерцали экраны с бегущими линиями, цифры менялись.       Он несколько раз моргнул, пытаясь собрать картину перед глазами, и тогда заметил Себастьяна. Тот сидел рядом на стуле, придвинутом вплотную к кровати. Пиджак был перекинут через спинку, рубашка расстёгнута на одну пуговицу, волосы были слегка растрёпаны.       Писк аппарата стал чуть быстрее. Себастьян наклонился ближе.       — Сиэль, — голос звучал тише обычного.       Он пытался сказать что-то в ответ, но вместо слов вышел только хриплый выдох. Грудная клетка поднималась с усилием, в голове гудело, тело казалось чужим и разрозненным. Он перевёл взгляд на Себастьяна и попытался сфокусироваться на его лице, не вышло.       Себастьян осторожно накрыл его руку своей, холод ладони пробивался через больничное бельё.       Горло сводило от желания сглотнуть, в груди поднималась волна паники, и аппарат тут же отреагировал новым ритмом. Он сжал пальцы Себастьяна слабым движением в ответ и снова провалился в сон.       Сознание приходило волнами, оставляя после себя усталость и странную пустоту, в которой терялись границы времени. Сиэль открывал глаза на несколько секунд, и веки снова словно становились слишком тяжёлыми.        Свет в палате казался чрезмерным, звуки распадались на отдельные фрагменты, лица расплывались, и каждый раз, прежде чем он успевал понять, где находится, его снова утягивало внутрь. Иногда ему казалось, что он тонет. Периодически он ощущал, как кто-то аккуратно поправляет подушку, убирает прядь волос со лба, меняет капельницу, проверяет пульс.       Себастьян ночами сидел на стуле у кровати, читал показатели, корректировал препараты, следил за температурой, реакцией зрачков и микроскопическими изменениями дыхания. Иногда он вставал, чтобы сменить простыни, принести воду или новую капельницу. Реже появлялся Лау, оставлял рекомендации, уточнял дозировки, оставляя основную работу на Себастьяне.       В первые сутки Сиэль почти не приходил в себя. Сознание всплывало на несколько мгновений, он различал потолок, чувствовал трубку в горле, слышал приглушённые голоса, затем снова проваливался в темноту, где не было боли и формы.       На вторые сутки появились движения: пальцы дёргались, тело реагировало на прикосновения, дыхание становилось ровнее. Себастьян замечал каждую мелочь, отмечал про себя, фиксировал время, проверял реакцию на свет, осторожно разговаривал с ним, даже зная, что Сиэль пока не способен удержать речь.       — Ты возвращаешься, — говорил он негромко, наклоняясь ближе. — Не торопись.       На третий день Сиэль уже мог смотреть на Себастьяна мутным, расфокусированным взглядом. Он пытался что-то сказать, но выходил только сухой звук. Себастьян подавал ему воду через трубочку, поддерживал голову ладонью, ждал, пока глоток будет проглочен, затем убирал стакан.       — Всё в порядке, — шептал он. — Тебе пока не нужно говорить.       Сиэль снова засыпал. Постепенно к нему возвращалась речь: отдельные слоги, потом короткие слова. Себастьян терпеливо слушал, не поправляя того и отвечая на все вопросы, даже если те повторялись. Он объяснял, сколько прошло времени, что с ним, что происходит снаружи.       На пятый день Сиэль уже был способен удерживать взгляд. Он узнавал Себастьяна, сжимал его руку, пытался пошутить, но выходил слабый выдох. Тот пытался улыбнуться в ответ, но в глазах по-прежнему была сосредоточенность и напряжение.       — Петлю мы пока не можем оценить, — говорил он спокойно. — Эффект проявится позже. Сейчас твоя задача восстановиться.       Сиэль кивал. Голос вернулся только к концу недели. Он говорил тихо и медленно, часто замолкал посреди фразы, потому что уставал. Себастьян кормил его с ложки и оставался рядом даже тогда, когда Сиэль спал.       Он лежал на приподнятой спинке кровати, плечи были укутаны в одеяло, лицо было бледное и прозрачное в этом больничном освещении. Губы были сухие, ресницы отбрасывали тонкие тени на щёки.       Себастьян сидел рядом, на нём была привычная белая рубашка и тёмный жилет, рукава были аккуратно закатаны. Движения были точные и бережные, он подносил тому ложку ко рту.       Сиэль проглотил бульон и поморщился: вкус был пресный и чужой, больничный.              — Невкусно?       Сиэль отрицательно покачал головой. Уголок губ Себастьяна дёрнулся в мягкой полуулыбке.       — Я приготовлю тебе что-нибудь достойное, когда мы выберемся отсюда, мой непорочный Франциск.       Сиэль медленно поднял на него глаза. Взгляд был мутный от усталости, но в нём мелькнула тёплая искра. Он кивнул. Улыбаться сил нет, но в этом кивке он пытался выразить доверие, ожидание и уверенность, что это «когда выберемся» действительно наступит.       Ему было странно спокойно от того, что кто-то кормит его. Он никогда бы не позволил себе этого в другом состоянии. Раньше это казалось унижением и слабостью. Сейчас… теплом. Он чувствовал, как пальцы Себастьяна касаются его запястья, проверяя пульс привычным движением.       Сиэль смотрел на его руки. Эти ладони вытаскивали его из истерики, сжимая плечи, пока дыхание не выравнивалось. Они держали руль на ночных трассах, держали его подбородок, заставляя встретиться взглядом, удерживали за затылок во время поцелуев.       Этими же руками Себастьян снимал с него промокшее пальто в Ирландии, расстёгивал пуговицы на рубашке… Он видел, как эти руки умеют быть жёсткими, когда в них оружие. Сиэль помнил, как тот возвращался домой с окровавленными манжетами.       И теперь эти же пальцы держали ему ложку с бульоном.       Холодная ладонь на запястье, спокойный голос среди ночи, аккуратно поправленное одеяло, измерение температуры, очередная капля воды на пересохшие губы.       Иногда Сиэль просыпался и видел, как Себастьян сидит рядом, опираясь локтями о кровать, сложив руки.       — Ты всё ещё здесь, — сказал Сиэль однажды.       Себастьян спокойно ему ответил, приподняв голову:       — Разумеется.       Потолок над ним был белый и безликий, с мягким рассеянным светом, который не давал понять, ночь сейчас или раннее утро. Воздух в палате оставался прохладным. Он пошевелил плечами и вздрогнул: больничное одеяло совсем не грело.       — Мне холодно… — произнёс он шёпотом, и сам удивился, насколько это прозвучало уязвимо. В такие моменты он всегда чувствовал себя героем из романов Диккенса. У того постоянно какие-то сквозняки, ледяные приюты, сырость, тощие замерзшие дети… «Эх, дрожащий викторианский доходяга! Добейте уже кто-нибудь…».       Себастьян ничего не ответил и молча встал. Сиэль следил за ним взглядом, тот вышел из палаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Он поёжился и подтянул одеяло выше к подбородку. Себастьян вернулся с большим тёплым одеялом синего цвета. Он подошёл к кровати, аккуратно развернул его и начал укрывать того сверху, не торопясь: сначала плечи, потом грудь, затем он поправил края по бокам, пригладил ткань у бёдер, осторожно прижал её у ног, создавая вокруг тела замкнутое пространство тепла.       Кажется, так его укрывали в детстве, когда он болел. Себастьян задержал ладони на одеяле, заглядывая ему в лицо. Он будто хотел что-то сказать, но не решился, только поправил подушку, чтобы было удобнее.       Пока он всё это делал, Сиэль заметил в углу палаты большого плюшевого кролика с повязкой на глазу и знакомым логотипом. Да это же его фантомный кролик! Сидит, нелепо трогательный среди медицинской стерильности.       Сиэль моргнул несколько раз, пытаясь убедиться, что это не галлюцинации после морфия.       — Это… — он перевёл взгляд на Себастьяна. — Откуда?       Себастьян чуть склонил голову.       — Твоя коллекция. Я подумал, что тебе будет спокойнее, если в комнате будет что-то знакомое.       Сиэль тихо выдохнул. Он снова посмотрел на кролика, а потом на Себастьяна, ощущая в груди странную теплоту.       Себастьян вернулся на своё место рядом с кроватью и положил ладонь на край матраса, легко коснувшись его руки под одеялом. Тёмные пряди лежали беспорядочно, что было непривычно наблюдать. Под глазами пролегли заметные мешки. Плечи оставались расправленными, однако в осанке прослеживалась какая-то усталость.       Похоже, Себастьян действительно не отдыхал уже несколько дней. Сиэль медленно провёл пальцами по краю одеяла, чувствуя чужую ладонь рядом со своей.       — Слушай… — начал он нерешительно, — а ты совсем не можешь спать… или просто обходишься без этого?       Вопрос, похоже, застал того врасплох. В тишине палаты тихо гудела аппаратура, где-то за стеной прокатилась тележка. Собеседник рассеянно моргнул несколько раз.       — Демоны считают сон непозволительной роскошью.       Сиэль устало вздохнул.       — Звучит очень драматично… — он повернул голову на подушке и снова посмотрел на него. — Дверь заперта. Медсестра приходит раз в несколько часов. Никаких катастроф в ближайшее время не планируется.       Себастьян молчал.       — Ляг сюда, — продолжил Сиэль тихо, слегка поднимая край одеяла. — Если что-нибудь случится, я тебя разбужу.       — Не говори ерунды, — фыркнул тот.       — Я серьёзно, — ответил Сиэль, нахмурившись. — Ты выглядишь так, словно стоишь на ногах третьи сутки подряд.       Себастьян некоторое время устало смотрел на него, а потом тихо выдохнул, отводя взгляд и очевидно не собираясь продолжать этот разговор.       — Ты всегда удивительно упрям, — произнёс Сиэль наконец.       В ответ его одарили слабой улыбкой:       — Последствия длительного контакта.       Он немного подвинулся на узкой больничной кровати, освобождая место. Несколько секунд Себастьян сидел неподвижно, а затем сдался и осторожно пересел на край матраса. Убедившись, что трубки и катетер не натянутся, он аккуратно перебрался под одеяло.       Матрас тихо прогнулся под дополнительным весом. Сиэль повернулся к нему ближе. Тёплое одеяло накрыло их обоих.       — Вот видишь, — тихо сказал Сиэль. — Ничего страшного не произошло.       Себастьян лежал рядом, не двигаясь, и несколько секунд смотрел в потолок.       — Я не уверен, что помню, как это делается, — произнёс он неожиданно.       Сиэль повернул голову, удивлённо вскинув брови:       — Как спят?       — Да.       — И когда ты спал в последний раз?       Себастьян задумался.       — Не помню.       Сиэль тихо усмехнулся. Он придвинулся ближе и осторожно положил голову на чужое плечо. От Себастьяна исходил тонкий запах медицинского спирта, лёгкая горечь антисептика и больничного лавандового мыла.       Сиэль поднял руку и осторожно коснулся губами тёмных волос у виска.       — Поспи хотя бы час, — прошептал он. — Ты столько раз наблюдал, как я сплю, неужели не запомнил механизм?       Ладонь Себастьяна легла ему на спину, притягивая ближе. Сиэль аккуратно поглаживал того по спине и перебирал волосы на затылке. Постепенно дыхание рядом стало медленнее. Напряжение, которое всегда держало лицо строгим и внимательным, растворилось. Черты смягчились, линия бровей разгладилась, уголки губ утратили привычную насмешку. В этом спокойствии он выглядел моложе и как-то уязвимее.       Сиэль долго смотрел на него в тишине палаты. Белый свет потолка постепенно становился мягче. Он собирался бодрствовать и следить за каждым вдохом, чтобы сдержать обещание. Тот же столько раз охранял его сон!       Охранник из него оказался никудышный. Если бы Сиэлю когда-то пришлось подниматься с низов, его бы уволили в первый же день. Спустя некоторое время глаза опять начали слипаться, и он уснул следом.       Ему показалось, что прошло всего мгновение, как чужие пальцы резко схватили его за руку под одеялом. Сиэль вздрогнул от этого движения и проснулся. Взгляд никак не хотел фокусироваться, глаза болели. В палате было темно.       — Что случилось?.. — тихо спросил он, потирая лицо свободной рукой.       Себастьян перевёл взгляд на настенные часы. Стрелки медленно двигались в тишине. В выражении лица появилась редкая растерянность.       — Прошло четыре часа.       Сиэль сонно смотрел на того, пытаясь осмыслить услышанное. Себастьян медленно провёл рукой по волосам, окончательно превратив их в гнездо.       — Ты меня разбудил только чтобы сообщить об этом?..       Себастьян опустил взгляд на их руки. Только сейчас он заметил, что всё ещё держит его за запястье. Пальцы медленно разжались.       — Я проснулся и на мгновение… — он как-то неловко замолчал, — не сразу понял, где нахожусь, и где ты.       Сиэль осторожно сжал его пальцы в ответ.       — Я никуда не делся.       Ночная тишина снова заполнила комнату. Аппарат рядом с кроватью тихо отсчитывал ровный ритм. Сиэль приподнял руку и потянул его обратно к себе.       — Ложись.       — Ты уверен, что тебе удобно? — спокойно спросил Себастьян.       Сиэль кивнул, снова прикрывая глаза и устраиваясь поудобнее. Себастьян тихо вздохнул и снова лёг рядом, осторожно укрывая их обоих одеялом.       Он снова закрыл глаза, чувствуя, как чужие губы касаются его лба. Сиэль знал, что эксперимент ещё не завершён, но, по крайней мере, Себастьян рядом. И пока это так, возвращение продолжается.       Спустя несколько дней он сидел на краю кровати, опираясь ладонями о матрас, и медленно привыкал к ощущению собственного веса. Ступни коснулись холодного пола, и по телу прошла дрожь. Голова немного кружилась, мышцы реагировали на каждое движение глухой болью, но он оставался в вертикальном положении, упрямо удерживая равновесие.       Себастьян стоял рядом, готовый подхватить его в любой момент. Его ладонь лежала на спине Сиэля, чуть ниже лопаток.       — Не спеши, — сказал он негромко. — У тебя ещё низкое давление.       Сиэль сделал несколько медленных вдохов и выпрямился, отпустив матрас и шагнув вперёд. Колени подогнулись, и он схватился за рукав Себастьяна, снова выпрямившись. Этот путь от кровати до двери занял почти минуту, и каждый дюйм давался с усилием.       — Чувствую себя дерьмово, — сказал он, переводя дыхание.       Себастьян слегка улыбнулся.       — Как я скучал по твоему нытью, ты даже не представляешь, — он просиял, поцеловав того в макушку.       Сиэль смотрел на своё отражение в стекле: скулы начали выступать резче, ключицы виднелись под тонкой тканью рубашки. Он оттянул край воротника и нахмурился.       — Сколько?       Себастьян сразу ответил, не заглядывая в бумаги.       — Одиннадцать фунтов, — вздохнул он обречённо. Столько откармливал и всё зря! — Ты потерял их за десять дней.       Сиэль коротко выдохнул.       — Я ожидаю от тебя три ведра шоколадных тортов, когда мы выберемся из этого дурдома.       Себастьян улыбнулся, прищурившись, и помог вернуться к креслу у окна. Он принёс ему поднос с супом и тостами. Тот сделал пару глотков, поморщился от вкуса бульона, а потом снова перевёл взгляд на Себастьяна.       — Рассказывай.       Себастьян сел напротив, вздохнул и сложил руки на коленях.       — Передозировка сработала именно так, как мы рассчитывали. Ты ушёл в глубокое переходное состояние, корковые реакции отключились, дыхание пришлось поддерживать вручную, сердце остановилось на две минуты тридцать восемь секунд.       Сиэль медленно ел, слушая.       — В этом промежутке ты не искал меня, — продолжил Себастьян. — Это главное. После возвращения ты не проявлял привычных паттернов привязки. Ни во сне, ни в спутанном сознании ты не звал меня. Это означает, что петля, вероятнее всего, ослабла.       Он медленно отставил ложку.       — Ослабла не равно исчезла.       — Нет, — соглашается Себастьян. — Исчезновение мы сможем подтвердить только со временем. Если ты перестанешь находить меня в следующих переходных состояниях. Если твоя психика перестанет автоматически встраивать меня в структуру воспоминаний.       Сиэль устало провёл рукой по лицу.       — А если это не сработало?       — Тогда мы будем искать другой способ, — добавил он уже тише, — если ты захочешь.       Сиэль кивнул.       — Ты всё это время был здесь.       Взгляд напротив потеплел, лицо смягчилось.       — Как и всегда.       На следующий день Сиэль сидел на кровати, натянув на плечи больничное одеяло, которое никак не хотело греть. Он машинально водил большим пальцем по тыльной стороне чужой ладони, и вдруг замер. Он снова медленно провёл пальцами по коже, уже внимательнее, нахмурился и попробовал ещё раз. Ничего? Себастьян был холодный, это точно, но сейчас он этого не чувствовал.       Сиэль растерянно моргнул и поднял чужую кисть к лицу, прижимая ладонь к щеке, задержал там, проверяя, не ошибся ли, и только после этого посмотрел на Себастьяна с испуганным выражением.       Себастьян напрягся: тот никогда раньше не делал ничего подобного.       — Сиэль? — осторожно спросил он, наклоняясь ближе. — Что ты делаешь?       — Ты холодный.       — Да, — автоматически ответил Себастьян, не понимая, к чему это.       Сиэль покачал головой.       — Нет. Я знаю, но я не чувствую этого пальцами.       Он поднял ладони перед собой, медленно разжал и снова сжал их, наблюдая за движением, затем коснулся подушечками пальцев своей щеки, потом шеи, потом снова его руки.       — Странно, — сказал он, касаясь лица. — Я не чувствую, что я тёплый.       Себастьян аккуратно перехватил его ладонь, провёл большим пальцем по кончикам его пальцев, нажал чуть сильнее.       — Так?       Сиэль кивнул, потом снова покачал головой.       — Давление есть. Температуру не чувствую… Вообще почти ничего не ощущаю.       Себастьян на секунду прикрыл глаза, собирая в голове цепочку причин, и выдохнул.       — Это похоже на остаточную периферическую гипестезию, — видя, что собеседнику это явно ни о чём не говорит, он добавил, — после клинической смерти такое бывает. Нарушение проводимости, мелкие сенсорные волокна восстанавливаются медленнее. Чувствительность пальцев может вернуться частично… А может не вернуться.       Сиэль молчал, глядя на свои руки так, словно видел их впервые.       — То есть… вот так теперь? — спросил он негромко.       — Это один из вариантов. Мы будем смотреть динамику.       Сиэль коротко усмехнулся.       — Класс. Даже не почувствую, если ты меня заморозишь.       Себастьян не улыбнулся. Он видел, как тот пытается сделать из этого шутку и неловко поджимает губы.       Позже выяснилось всё остальное... Сначала это были мелочи: он уронил стакан с водой, потому что пальцы не удержали его так, как раньше, и потом долго смотрел на лужу на полу, явно не понимая, что произошло.       Потом появился едва заметный тремор, возникающий к вечеру, когда тело уставало, и он пытался застегнуть пуговицы или завязать повязку, но это удавалось с трудом. Мелкая моторика стала предательски подводить, ручка иногда выскальзывала из пальцев, ключи падали на пол, чашки приходилось держать двумя руками.       Руки постоянно мёрзли, даже под одеялом. При резком подъёме темнело в глазах, и Себастьян каждый раз ловил его за локоть, не позволяя рухнуть обратно на кровать. Приходилось вставать медленно и аккуратно.       Сон стал поверхностным, тревожным, с резкими пробуждениями и обрывками кошмаров, из которых Сиэль выныривал с учащённым дыханием, пока Себастьян не садился рядом и не брал его за руку.       Появились микро-провалы внимания: он забывал, зачем вошёл в палату, терял нить разговора, зависал над открытой книгой, не читая ни строчки.       Сиэль всё чаще ловил себя на том, что ищет взглядом Себастьяна, чтобы убедиться, что тот рядом. Сначала он стал замечать, что садится ближе. Потом начал тянуться к чужой руке раньше, чем успевал вообще об этом подумать. После начал просыпаться ночью и первым делом искать ладонью плечо Себастьяна, проверяя, на месте ли он.       Однажды он поймал себя на том, что стоит у окна палаты и смотрит, как Себастьян разговаривает с медсестрой в коридоре, и в груди поднимается странное беспокойство, слишком острое для такой ерунды.       Он дождался, пока тот вернётся, и сказал ему между делом, откашлявшись:       — Я хочу уже быстрее выписаться отсюда, мне здесь не нравится.       Себастьян остановился у кровати, снял перчатки, положил их на тумбочку и внимательно посмотрел на него.       — Что-то случилось?       Сиэль пожал плечами.       — Не знаю… В этой дурацкой больнице я всё время хочу, чтобы ты был рядом. Мне спокойнее, если ты сидишь здесь. Я начинаю нервничать, если ты выходишь больше, чем на пять минут. Это выглядит глупо. Наверное, потому что кроме тебя я здесь никого больше не знаю.       Себастьян, на удивление, не стал подшучивать над ним и язвить. Он сел рядом, взял его руку и медленно провёл по костяшкам.       — Это ожидаемо, — сказал он тихо.       Сиэль нахмурился.       — В смысле?       Себастьян сдвинулся чуть ближе, чтобы их плечи соприкасались, и заговорил без назидания, просто объясняя то, что видел перед собой.       — В психотравматологии это называется поиск привязанности после переживания угрозы смерти. Тело запоминает не только боль и страх, оно запоминает, рядом с кем ты выжил.       Сиэль слушал, не перебивая. Его глаза округлились.       — Твой мозг сейчас живёт в режиме восстановления. Он помнит момент, где всё могло закончиться, и он помнит, кто был рядом, кто держал тебя за руку, кто говорил с тобой, кто возвращал тебе дыхание. Это некий ориентир безопасности. Ты буквально перепрошиваешься вокруг фигуры, которая оказалась с тобой в самой опасной точке.       Сиэль медленно выдохнул. Он прокашлялся, стараясь говорить спокойно. Каждая новость была «лучше» предыдущей.       — То есть я… биологически к тебе прицепился?       — Если говорить грубо, да, — подтвердил Себастьян. — Ты пережил клиническую смерть, гипоксию, резкий выброс кортизола и адреналина, твоя лимбическая система получила мощнейший сигнал угрозы, а потом сигнал спасения. И всё это связано со мной.       Сиэль опустил взгляд на их переплетённые пальцы, посмотрев на них уже совсем по-другому.       — И сколько это будет длиться?       Себастьян задумался.       — По-разному. У кого-то недели. У кого-то месяцы. Иногда это остаётся как фоновая потребность в близости. Особенно если до этого человек долго жил в режиме автономии и привык выживать в одиночку.       — Знаешь… — он чуть отстранился, чтобы посмотреть на него снизу вверх. Сиэль прищурился и скривил губы в ленивой полуулыбке, — у меня тут возникла теория.       Себастьян внимательно поднял бровь.       — Я слушаю.       — Ты всё это подстроил.       — Что именно?       — Клиническую смерть, перепрошивку нервной системы и вот это всё, — он неопределённо махнул их сцепленными руками. — Просто потому, что тебе надоело, что я раньше шарахался от твоих прикосновений.       Себастьян медленно моргнул, и его брови поползли куда-то вверх, в доселе невиданном миру выражении.       — Ну а что, — Сиэль пожал плечами с деланной невинностью. — Очень элегантно. Теперь у меня тревожность и потребность в твоём присутствии, гениально. Теперь я сам лезу обниматься, и ты можешь делать вид, что это неисправимо.       — Ты серьёзно думаешь, что я рискнул бы твоей жизнью ради тактильного удобства?       Сиэль усмехнулся.       — Я думаю, что ты достаточно псих, чтобы теоретически рассмотреть такую возможность.       Себастьян тихо рассмеялся и покачал головой.       — У тебя странное представление о моих мотивах.       — У меня очень реалистичное представление о твоих методах, — парировал Сиэль, снова прижимаясь к нему плечом.       На следующий день рано утром Сиэль проснулся ни свет ни заря: в больнице постоянно делали обход врачи, в коридоре проезжали каталки с капельницами, иными словами, стоял полный балаган, мешающий спать.       Он скучающе крутил в пальцах пластиковый зажим от капельницы. За окном серел рассвет, деревья уже чуть обросли зеленью, начался апрель. Стекло отражало лампы и смутные силуэты аппаратуры.       Внезапно дверь распахнулась без стука, и Сиэль вздрогнул, рефлекторно повернувшись на источник звука. Глаза широко распахнулись, лицо вытянулось в неверии.       Себастьян буквально втащил внутрь за шкирку знакомого ему мужчину с ошалевшими глазами. Одет тот был странно и как будто наспех: пальто было криво подпоясано и не застёгнуто на пуговицы, волосы были взлохмачены, словно он и не причёсывался с утра. А под пальто… он что, был в пижаме?       Сиэль раскрыл рот. Вольф Зингер выглядел так, будто с последней встречи постарел ещё лет на пять, он как будто даже больше поседел, под глазами проступили тёмные полукружья. Он что, приволок его из Германии?       —…Я даже не хочу думать, как ты его сюда притащил, — сказал он севшим от удивления голосом, оглядывая гостей с ног до головы.       Себастьян закрыл за ними дверь и спокойно снял с Зингера пальто. Тот действительно был в пижаме.       — Он сначала снова отказался, потом начал читать мне лекцию о границах профессиональной этики, потом понял, что я не шучу.       Тот нервно поправил задравшиеся после пальто рукава.       — В-вы ворвались ко мне в квартиру, Михаэлис… в шесть утра! — он заикался, — с медицинской документацией!       — Это была корректная формулировка, — невозмутимо отозвался тот, подводя его к кровати.       — Это было похищение… — тихо заявил учёный. — Почему-то он упорно избегал смотреть им в глаза.       Сиэль хмыкнул, откидывая одеяло и свешивая ноги с кровати:       — Звучит в его стиле.       Зингер посмотрел на него, сглотнув. В его взгляде быстро мелькнуло что-то между профессиональным интересом и искренним испугом.       — Вы выглядите… функционирующим, — сказал он осторожно. — Это уже хороший знак… Особенно с ним… — он бросил боязненный взгляд назад, где стоял Себастьян.       — Спасибо, я стараюсь выглядеть так, будто не умирал две недели назад.       Себастьян взял стул из угла комнаты и поставил тот близко к кровати.       — Нам нужно две вещи, — объявил он, не церемонясь. — Общее состояние и ответ на главный вопрос.       Зингер медленно выдохнул, снял очки, протёр их краем ночной рубашки и снова надел.       — Состояние мы можем оценить… Давление, неврологический статус, мелкая моторика, вегетативные признаки. Это… обычная часть, — он чуть махнул рукой.       Он подошёл ближе, взял Сиэля за запястье, отсчитывая пульс, затем посветил фонариком в глаза, попросил следить взглядом за движением пальца, дал несколько простых заданий.       Сиэль терпеливо выполнял всё.       — Реакции сохранены, — пробормотал Зингер. — Есть остаточная вегетативная лабильность, тремор усиливается при нагрузке, чувствительность на кончиках пальцев снижена, это ожидаемо при таком эпизоде гипоксии.       Он отступил на шаг.       — Вы… очень легко отделались.       Сиэль бросил быстрый взгляд на Себастьяна.       — Слышишь? Легко, — он болтал ногами в воздухе.       Себастьян не ответил, его внимание было сосредоточено на Зингере.       — А теперь вторая часть.       Тот замялся.       — Вот здесь начинается область, где заканчивается медицина и начинаются ваши… философские конструкции, — как-то двусмысленно проговорил он и снова сглотнул.       — Говорите прямо.       Зингер устало прикрыл глаза и медленно выдохнул.       — Хорошо. Тогда принесите мобильный ЭЭГ-блок, монитор вариабельности сердечного ритма и нейрокогнитивную панель. И… — он на секунду замялся, — вызовите техников из функциональной лаборатории, пусть подготовят быстрый ФМРТ-слот, если он выдержит дорогу.       Сиэль моргнул.       — Выдержит дорогу кто? Эта штуковина или я?       Вместо ответа Себастьян, не церемонясь, подхватил его под колени и под лопатки, подняв с кровати. Сиэль не успел и слова сказать, как он уже нёс его по коридору. Он тихо выругался, обняв того за плечи, чтобы не упасть.       Обернувшись, он увидев, что Зингер быстрым шагом семенит рядом, всё такой же напуганный и взъерошенный.       — Если хотите знать ответ, — отозвался похищенный, — придётся потерпеть.       Через двадцать минут Сиэля уже подключали к электродам.       Холодные круглые контакты легли на кожу головы, гель неприятно стекал к вискам, грудь перехватила эластичная лента датчиков дыхания, на палец надели пульсоксиметр. Монитор рядом зажёгся живыми линиями. Сиэля охватило чувство дежавю: кажется, то же самое с ним проделывали в Германии.       Себастьян стоял сбоку, следя за каждым движением, Зингер устроился за консолью.       — Смотрите, — сказал он, поворачивая экран к Себастьяну. — Нас… вас, интересуют три вещи.       Он ткнул пальцем в первую кривую.       — Повторяющиеся паттерны кортикальной активности. Если у него была замкнутая нейронная петля, связанная с вашим… феноменом, она должна была оставлять устойчивые циклы в тета-и гамма-диапазоне, особенно в медиальной префронтальной коре и гиппокампе.       Сиэль ничерта не понял, но посмотрел на экран. Линии ровно бежали, никаких повторов, кажется, не было.       — Второе, — продолжил он, — автономная нервная система.       Он переключил окно.       — Вот вариабельность сердечного ритма. Раньше, по вашим описаниям, у него были резкие провалы и одинаковые пики в моменты «узнавания». Это типичный маркер повторяющегося стрессового цикла.       — И третье, — вздохнул он.       Зингер развернул ещё одну панель и посмотрел на Себастьяна поверх очков.       — Нет повторяющихся ответов. Нет одинаковых маршрутов мысли. Нет возврата к одной и той же точке.       Себастьян медленно выдохнул и опёрся рукой о стол. Сиэль заметил, как у него дрогнули пальцы.       — Это значит?.. — тихо спросил он.       Зингер, как ни странно, не стал тянуть. Ему и самому хотелось поскорее сбежать из этого дурдома.       — В его нервной системе больше нет замкнутого цикла… — сказал он тихо. — Если раньше мозг снова и снова воспроизводил один и тот же сценарий, то сейчас этого нет. Сеть перестроилась. Связи разорвались.       Сиэль лежал неподвижно, глядя в потолок.       — То есть петли нет? — переспросил Себастьян выжидающе. Он не моргал и, кажется, забыл, что нужно дышать.       У учёного задёргался глаз. Он отсел от него подальше и молча кивнул.       — По всем объективным показателям — нет.       В кабинете стало неожиданно тихо. Себастьян обернулся, Сиэль поймал его взгляд, полный надежды. Он подошёл ближе к кушетке и взял в руки его ладонь, поцеловав костяшки пальцев.       — Значит… я теперь просто обычный человек с неврологическими последствиями и сомнительным будущим?       Себастьян наклонился к нему, касаясь лбом его виска. Он чуть улыбнулся, кивнув.       — Петля разорвана.       Сиэль тяжело выдохнул, повалившись на него. Он упирался головой ему в грудь, в голове была только одна мысль: «Неужели всё это было не зря»?       Себастьян медленно и осторожно провёл рукой по его волосам, целуя того в макушку.       — Я боялся, — сказал он тихо.       Сиэль медленно поднял на него голову, захлопав глазами.       — Чего? Что петля не разорвётся?       Себастьян внимательно посмотрел на него.       — Что ты не вернёшься прежним. Я видел людей после гипоксии. Видел, как они открывают глаза и больше не узнают себя, как исчезают фрагменты личности, память становится дырявой...       Он задержал взгляд на лице Сиэля.       — И я готовился к тому, что мне придётся учиться любить тебя заново.       Сиэль замер.       — Ты сейчас сказал «любить».       Себастьян не стал отрицать. Он лишь снова наклонился ближе и поцеловал его в лоб.       — Я сказал именно это.       Сиэль закрыл глаза и выдохнул, позволяя себе опереться на него. Пальцы судорожно сжали ткань врачебного халата.       — Господи, — пробормотал он, — если бы ты знал, как мне сейчас страшно и хорошо одновременно. Неужели всё это дерьмо не зря…       — А можно я уже пойду?.. — проскулил Зингер неловко, шмыгнув носом. Сиэль уже совсем и забыл про него.       Себастьян даже не обернулся, махнув тому рукой, мол, иди.       Послышался скрип стула и тот подорвался со своего места, почти прыжком добравшись до двери и хлопнув ею. Послышался быстрый хаотичный топот в коридоре.       Сиэль медленно выдохнул и впервые позволил себе поверить, что, возможно, дальше действительно есть что-то кроме бесконечного возвращения.