Сессия

      Утро после ливня встретило их холодным молоком тумана, растёкшегося по низинам. Дома ферм терялись уже через несколько десятков метров. Двор пах мокрой соломой и овечьей шерстью, с крыш медленно стекала ночная вода, капли падали на утоптанную землю.       Фермер вышел к ним, затягивая дублёнку, оглядел подъём, уходящий в холмы, и покачал головой.       — Машина туда не пройдёт, — сказал он, почесав щетину. — Колею размыло, на подъёме вообще месиво. Верхом можно, если держаться по склону, по траве. В обход.       Он махнул рукой в сторону узкой линии, уходящей между каменными оградами и бурыми вересковыми кочками.       — Ты ведь умеешь ездить верхом?       Сиэль, стоявший рядом и возившийся с кожаными перчатками, поднял на того недовольный взгляд.       — Серьёзно? — он фыркнул, — я вырос не в панельном доме. Разумеется, умею.       Тот приподнял бровь и, скользнув по нему взглядом сверху вниз, улыбнулся.       — Это не всегда гарантия, знаешь ли.       Сиэль расплатился наличными, и им вывели лошадей.       Себастьян держал повод и стоял близко, уже готовый подставить плечо или поймать за локоть, если тот вдруг оступится на мокрой земле. И откуда эта привычка страховать заранее?       Сиэль закатил глаза и шагнул ближе.       — Я не падал с лошади лет с десяти, если тебя это успокоит.       Себастьян подал ему руку, удерживая повод другой.       — Меня бы больше успокоило, если бы ты не изображал из себя бессмертного.       Он ухватился Себастьяна за ладонь, легко поднялся в седло и уже сверху бросил:       — Поздно. Ты сам приучил.       Себастьян тихо хмыкнул, отпуская его руку и поправляя стремена.       — Тогда держись ближе к склону и не лезь в колею.       Сиэль наклонился вперёд, погладил кобылу по шее и посмотрел на него уже серьёзно:       — Ты же будешь рядом.       — Всегда.       Им достались крепкие ирландские кобылы с внимательными тёмными глазами. У Себастьяна была чёрная, почти угольная, с длинной гривой, падающей на лоб беспорядочными прядями. Сиэлю же перепала светлая, с пепельно-серой спиной и белыми отметинами на ногах, немного нервная и переступающая копытами.       Они медленно выехали вдоль ограды, а затем свернули на подъём.       Дорога действительно исчезла после вчерашнего ливня. То, что ещё день назад можно было назвать грунтовкой, превратилось в рваную полосу глины, изрезанную глубокими следами тракторных колёс. Вода стекала по ней тонкими ручьями, собираясь в лужи, отражающие серое небо.       Себастьян первым увёл лошадь вправо, на травянистый склон. Кобыла осторожно ставила копыта, проверяя почву, и только после этого переносила вес. Сиэль последовал за ним, держась чуть позади.       Подъём оказался круче, чем выглядел снизу. Холмы раскрывались слоями: зелёные полосы, тёмные камни, редкие кусты, над которыми туман висел отдельными клочьями. Где-то внизу блеяли овцы.       На особенно размытой части Себастьян спешился первым.       — Здесь лучше пешком, — сказал он, обернувшись к Сиэлю.       Сиэль тоже слез, ботинки сразу ушли в мокрую траву. Так вот зачем он всучил ему эти дурацкие резиновые сапоги. Он сделал шаг, и земля под ним слегка поехала. «Здесь что, болота?». Он выругался, чуть не упав в трясину.       Себастьян мгновенно оказался рядом, одной рукой удерживая его за локоть, другой продолжая вести лошадь.       — Не спеши. Ставь ногу ближе к камню.       Туман сгущался выше, делая пространство странно плоским. Иногда казалось, что холмы исчезают прямо перед глазами, растворяясь в серой пустоте, и остаётся только узкая полоска земли под ногами.       Себастьян в этом пейзаже выглядел особенно чужеродно. Его тёмное пальто резко выделялось на фоне бледной травы, чёрная лошадь шла рядом, тяжело дыша, и весь его силуэт, вытянутый, собранный, казался частью этого влажного утра, но не принадлежал ему.       Сиэль иногда поднимал на него взгляд и ловил отражение тумана в его глазах.       Выше склон становился суше. Они снова сели в седло. Лошади пошли увереннее, шаг выровнялся, дыхание стало спокойным. С холма открылась долина: ленты полей, каменные ограды, разбросанные фермерские дома, и далеко впереди — тёмная гряда, за которой начинались земли вокруг Слайго. Воздух пах мокрой землёй.       Сиэль ехал чуть впереди, кутаясь в шарф, пальцы крепко держали повод. Его лошадь иногда мотала головой, фыркала, но слушалась. Себастьян держался сбоку, позволяя ему идти своим темпом. Очень скоро они дошли до небольшого домика на холмах. Здесь, если верить местным, жили современные язычники. Потомки тех, кто не стал переселяться в города.       Вдоль стены были аккуратно сложены поленья, у забора привалена старая лестница, под деревом стоял перевёрнутый ящик, на котором лежали перчатки.       Они подошли ко двору, Себастьян шёл рядом, придерживая вторую лошадь, и Сиэль по привычке держал темп под него, пока не заметил, что тот внезапно перестал двигаться.       Сиэль сделал ещё два шага и только потом обернулся. Себастьян по-прежнему стоял у калитки, пальцы уверенно держали поводья. В его виде появилось напряжение, которое Сиэль давно научился считывать.       — Ты чего? — спросил он тихо.       Себастьян замешкался, как будто сам был удивлён. До входа в дом оставалась ещё целая дорожка, кроме того, даже калитка была открыта. Его взгляд скользнул по двору, стене дома, двери, а затем он посмотрел куда-то вверх.       Сиэль проследил за ним и увидел над входом высоко прибитый кельтский крест, уже тёмный от дождей и времени, с простым кругом в центре.       Сиэль недовольно поджал губы.       — Серьёзно?       Себастьян с досадой наклонил голову, мол, такие дела.       Он машинально сделал шаг обратно, и в этот момент дверь дома открылась.       На пороге появилась маленькая бабулька, в вязаном жилете поверх платья, с седыми волосами, стянутыми в короткий хвостик. Она прищурилась, окинула взглядом двор, потом перевела его на Себастьяна, который стоял у калитки. Старушка подняла глаза к кресту и удовлетворённо усмехнулась.       — Ну наконец-то, — буркнула она, оборачиваясь внутрь дома. — А я тебе два года говорила: прибей крест над входом, а то всё «потом, потом». Вот и пригодился. Никогда меня не слушаешь, — она махнула рукой, отворачиваясь.       Изнутри дома послышался мужской голос:       — Да понял я, понял. Чего ты каждый раз… Кого там черти принесли?       На пороге показалась седая макушка. Старик был одет в синий свитер, он прищурился, глядя на гостей по очереди.       — А этот чего там стоит, как столб? Не вижу отсюда ничего. Иль это в самом деле столб? Да у нас вроде такого не было…       Сиэль сделал шаг ближе к дому. Он не понял ни слова на ирландском, но тон явно был недовольный.       — Мы просто хотели задать несколько вопросов, — крикнул им Себастьян.       Бабулька фыркнула. Она оглядела Себастьяна с ног до головы, недовольно всплеснув руками в воздухе и буркнула: — Уже вон и черти городские захаживают!       Себастьян вежливо склонил голову.       — Я подожду здесь.       Бабка тут же подхватила:       — Вот и правильно. Пусть там стоит. — Она перевела взгляд на Сиэля, так и застывшего посреди двора и пытавшегося угадать, послали их или нет? — А ты чего встал, как вкопанный?       Он выдавил неловкое подобие улыбки и сказал ей на английском:       — Позволите задать вам пару вопросов, мэм?       Лицо бабульки вытянулось, она снова взмахнула руками и выругалась, оборачиваясь к деду:       — Ещё и англичанин! — старики переглянулись, — да давай, что ли, черта лучше… — она вздохнула. — Эти туристы уже и до нашего захолустья добрались… Никакого покоя.       Спустя ещё несколько неловких пантомим и бумажного словаря его таки согласились впустить в дом.       — Заходи давай, пока дождь снова не пошёл. Чего на дворе торчать, — она бросила взгляд через плечо на Себастьяна, — а ты стой. Не обидишься.       Себастьян едва заметно улыбнулся.       — Нисколько.       Дед пробормотал себе под нос:       — Гляди-ка, вежливый какой.       Бабулька махнула рукой:       — Вежливый, а всё равно нехороший.       Сиэль издал тихий смешок, заходя в дом. Такой же крест прикупить, что ли? Старушка продолжала что-то ворчать, проходя впереди. Дом был тёплый, но пах какой-то старостью и торфяным дымом. В кармане лежал диктофон, который он включил одним нажатием.       В небольшом коридоре лежал вытертый палас с рисунком, на стенах висели старые фотографии, выцветшие, с белыми пятнами по краям. Рядом с ними соседствовал маленький кельтский узел в рамке, католическая свеча в стеклянном стакане, пучок рябины, подвязанный ниткой и старая подкова над дверью. «Дурдом».       Она кивнула на кухню, где потрескивала печка. На столе лежала кучка картофеля в корзине и миска с каким-то тестом.       — Заходи, заходи, пока не выдумал себе, что мы тебя съедим, — буркнула она, и тут же, не удержавшись, добавила уже по-английски: — Всё, садись, говорю, пока ноги держат.       Старик вошёл следом и по дороге задел плечом дверной косяк, огрызнулся на него и плюхнулся на табурет. Он бросил взгляд во двор, где остался Себастьян, и поморщился.       — Стоит, — пробормотал он, надев очки. — Во дела, да у него и глазёнки есть. Рогов не видно… — хмыкнул он как-то разочарованно, — и лошадей не пугает, что хуже всего.       — Да замолчи ты, — отрезала бабка, ставя на стол кружки. — Не пугается его лошадь, надо же. Лошадь пугает только тот, кто воняет выпивкой и руками хватается, а этот стоит, как на похоронах, и молчит.       Дед снова посмотрел в окно, и голос у него стал скрипуче-довольным:       — Лошадь не обма-анешь… Если его лошадь терпит, значит, он либо держит себя в ёжовых рукавицах, либо он опаснее, чем кажется.       Бабулька несогласно покачала головой, и, проходя мимо Сиэля, хлопнула его по плечу, тот вздрогнул от неожиданности. В их перебранке он ничего не понял и сидел с квадратными глазами, держа в одной руке словарь, а в другой блокнот.       — Не слушай его, он с утра уже злой. Ты блокнот свой доставай, англичанин, раз уж пришёл умным казаться, а то мне ещё суп мешать, и этот старый хрен начнёт указывать, как мне мешать.       — Я не указывал, — огрызнулся дед. — Я сказал, что ты мешаешь против солнца, а потом удивляешься, что у тебя каша комками. Любая женщина знает, что мешать надо по ходу солнца.       — Любая женщина знает, что мужику лучше молчать, — отозвалась старушка. Сиэль нервно улыбнулся.       Он открыл блокнот с заранее выписанными Себастьяном вопросами, окликнул одного из стариков и протянул им, ткнув в лист.       Ирландский звучал для Сиэля странно и красиво, но совсем не ласково… Он ложился на слух короткими ударами и так же резко обрывался. Бабулька могла выдать длинную фразу, в которой он узнавал только «дом», «дорога», «бог», а потом внезапно вставить что-то на английском, и это путало его ещё сильнее. «Плевать, Себастьян потом разберёт запись».       Старик прищурился и хмыкнул, читая вопросы в блокноте.       — И как ему это объяснять, если он ни черта не понимает? — пробурчал он, показывая ей написанное.       — Ну, переведи ему как-то, — бабка махнула рукой. — Англичане вечно говорят так, будто у них во рту чайная ложка.       — У меня не ложка, — Сиэль не удержался и ответил по-английски, сухо и вежливо. — У меня словарь.              — Словарь, — старушка закатила глаза. — Словарь у него. Ещё бы принёс королеву в кармане.       Спустя примерно час Сиэль покинул этот дурдом. Как же он завидовал Себастьяну, надо было тоже притвориться чертом, мучали бы его.       Проехав подальше от чужого дома, они сделали небольшой привал между двумя каменными изгородями, где образовалась неглубокая терраса, прикрытая от ветра валуном и редкими кустами боярышника. Они устроились рядом, на сложенных плоских камнях, которые Себастьян сдвинул ближе друг к другу, чтобы не сидеть на мокрой земле.       Себастьян включил запись. Зазвучали знакомые голоса, непонятная речь на плёнке напомнила тому розовый шум, и Сиэля внезапно начало клонить в сон. Он даже несколько раз зевнул.       Себастьян молча протянул руку и мягко положил ладонь ему на плечо.       — Ложись, — сказал он негромко, кивая на свои колени.       Сиэль на секунду замялся, но тот сдвинулся, освобождая пространство, и другой рукой осторожно направил его ближе, давая понять, что сопротивляться бессмысленно.       Поколебавшись еще мгновение, он опустился боком, устраиваясь головой у Себастьяна на коленях. Рука поправила чужой ворот пальто, закрывая шею от холода. Ветер шевелил ветви над их головами, лошади за изгородью лениво переступали копытами.       Себастьян включил запись снова, уже тише. Он сидел, прислонившись спиной к стволу боярышника, одна рука оставалась под головой Сиэля, другая лежала на чужом бедре, придерживая диктофон, как на подставке.       Иногда он останавливал запись, переслушивал и возвращался на несколько секунд назад.       Сиэль спал неглубоко, иногда чуть шевелился, сильнее утыкаясь щекой в его пальто, и Себастьян машинально проводил большим пальцем по виску, проверяя, удобно ли тот лежит. Так прошло около полутора часов, и пора было возвращать лошадей. Они ехали верхом, держась по склону, мимо размытых колей и мягкой травы.       Сиэль держал поводья одной рукой, другой придерживал край пальто, которое норовил подхватить ветер.       — Ну? — спросил он наконец, не оборачиваясь. — Ты хоть услышал что-то дельное?       Себастьян чуть наклонил голову, переводя взгляд с дороги на линию холмов.       — Да, — отозвался он спокойно. — У них очень приземлённая модель. Они тоже воспринимают границу миров как совмещение факторов. Проблема в том, что не сохранились точные опознавательные знаки таких мест, если они вообще были. Как всегда размытые описания: трава растёт иначе, скот не задерживается на вершине, звук шагов становится глуше, а в праздник Самайн… — он сделал паузу, подбирая слово, — воздух меняется, как они говорят.       Сиэль повернул голову.       — Самайн — это какой-то аналог кельтского Хэллоуина?       Себастьян усмехнулся.       — Вроде того. Это не праздник в современном понимании, а момент перехода года. Конец светлой половины, начало тёмной. В их системе это время, когда граница наиболее восприимчива к вниманию человека.       Себастьян продолжал, не глядя на него:       — Люди пытались перейти границу миров путём вовлечённости, то есть через обряд. Старики очень чётко это сформулировали: человек теряет все ориентиры в собственном мире, поэтому в церковных записях таких людей описывали, как под белой горячкой.       Сиэль нервно вздохнул.       — А может, они просто сходили с ума в ходе их обрядов…       — Может, — согласился тот. — Потому что последствия были вполне конкретные. Тот, кто «возвращался», переносил бессонницу, потерю времени, навязчивые сны, забывал собственное имя. Есть легенды о людях, которые провели в холме одну ночь, а в деревне прошло семь лет. О музыкантах, ушедших за мелодией.       Сиэль крепче сжал поводья.       — Вот как… Они это всё рассказывали так буднично, — он усмехнулся.       — Для них это бытовой уровень мифологии, — ответил Себастьян. — Инструкция по выживанию, можно сказать.       Они проехали участок, где земля ещё хранила следы вчерашнего ливня. Кобыла Сиэля осторожно переставляла копыта, и он наклонился вперёд, давая животному баланс.       — В дни Самайна кельты ещё оставляли подношения на холмах, задабривая нечисть спуститься к ним. Хлеб оставляли, кусок масла, молоко или серебряную монету. Те, кто хотел «увидеть больше», оставались на холме в сумерках, не оборачиваясь на первый шорох. Иногда обходили холм трижды по солнцу, останавливались у восточного склона.       Сиэль обернулся на него, вскинув брови:       — Так вот, что она говорила про хлеб и масло… — он неловко рассмеялся, — я понял только это и говорю: «Да, давайте», — Себастьян рассмеялся в ответ, бросив на него косой взгляд. — Так она говорила о подношениях…       — Примерно так. Оставляешь кусочек хлеба и получаешь риск потерять личность на этом холме. Очень мило, должен сказать.       Он бросил взгляд на Сиэля.       — Она тебе даже про защиту рассказывала, — Сиэль удивлённо обернулся, — защиту не от меня, а чтобы ты мог вернуться обратно после такой попытки. Кельты верят, что в таких местах нельзя произносить полное имя рядом с холмами. Имя воспринимается как разрешение на участие, мол, приходи, хватай меня.       Сиэль медленно кивнул.       — Ну, судя по их странностям, тут уже пол деревни черти перехватали…       Себастьян рассмеялся, не став отрицать.       — И их финальный вывод был очень прямолинейным. Люди не переходят границу миров по собственному решению. Их либо уводят, либо они теряют себя. Самовольного перехода не существует. Ни один обряд не гарантирует пересечения, потому что решение всегда не за человеком.       Сиэль сглотнул.       — И вернуться по собственной воле тоже нельзя.       — Именно. У тебя должен быть проводник от начала пути и до его конца.       Сиэль не отводил от того внимательный взгляд.       — Ты можешь быть моим проводником?       Себастьян молча кивнул, не разрывая зрительного контакта. Его лицо было бесстрастным.       Он выдохнул, нервно поправив волосы рукой. На холмах уже показалась знакомая ферма.       — Тогда наше совместное пересечение границы миров откладывается, — он фыркнул, поняв, что это звучит так, будто они планировали пикник или что-то в этом роде. И когда он успел привыкнуть ко всей этой мистической чепухе?       «Да, надо встроить в своё расписание пересечение границы миров между уроком французского и обедом. Дурдом как он есть. Спасибо, хоть отгул на работе брать не нужно».       Себастьян добавил уже более сухо:       — И самое неприятное заключается в том, что у нас нет достаточного объёма достоверных данных. Только фольклор, церковные протоколы и устные свидетельства. Для медицинского прогноза это ноль. Для риск-оценки — хуже нуля.       Сиэль повернул голову.       — То есть если я туда полезу…       — Вероятность того, что ты вернёшься в прежнем психическом состоянии, стремится к погрешности, — спокойно закончил Себастьян. — А учитывая, что я не могу пересечь эту границу вместе с тобой, риск возрастает кратно.       Себастьян посмотрел на него прямо.       — Если ты потеряешь ориентиры по ту сторону, у меня не будет возможности вытащить тебя обратно.       Сиэль отвёл взгляд. Холмы тянулись впереди, спокойные и равнодушные. Несколько секунд они ехали молча.       Себастьян слегка наклонил голову, рассуждая вслух.       — Всё, что мы обсуждали, основано на записях столетней и двухсотлетней давности. Тогда у людей не было нейровизуализации, мониторинга мозговой активности в реальном времени, не было понятия о том, как ведёт себя память после подобного. Они интерпретировали происходящее через мифологию, потому что у них не было другого языка.       Сиэль встретился с ним взглядом.       — Сейчас у нас есть другой инструментарий. Мы можем отслеживать, что происходит с твоим сознанием и вмешиваться, а не оставлять тебя на холме с хлебом и маслом. Так что… логичнее всего будет объединить традиционную мифологию и науку и попробовать протащить тебя через границу миров не через обряд…       Он нервно кивнул тому.       Вечером они ужинали в местном пабе. Где-то у стойки смеялись люди, звякали стаканы, скрипела дверь, пропуская внутрь влажный воздух.       Перед Сиэлем стояла глубокая миска чаудера (густого сливочного супа с кусками лосося, мидий и картофеля), тарелка тёмного хлеба и запеченные яблоки с заварным кремом.       Себастьян устроился напротив, сложив руки на столе. Перед беднягой стоял только чёрный чай без сахара. Он не притрагивался к нему, спокойно наблюдая за Сиэлем.       В тёмном стекле окна плыли редкие огни и силуэты прохожих. Завтра нужно было возвращаться в Лондон, и в ходе обсуждения расписания у них завязался разговор:       — Знаешь, — начал Себастьян как-то отвлечённо, — для меня раньше не было расписания в человеческом смысле, — он чуть повёл рукой, — всё происходило одновременно. События не выстраивались в цепочку, не было ожидания, накопления или утраты. Мгновения просто были и всё.       Он задумчиво провёл пальцем по ободку чашки, не глядя на собеседника, будто рассуждал вслух:       — В таком существовании нет тоски по прошлому и нет тревоги о будущем… Нет последовательности, роста, распада, но и развития тоже нет.       Сиэль нахмурился, отхлёбывая чай.       — Звучит… пусто.       Себастьян чуть усмехнулся.       — Именно.       Он посмотрел на него внимательнее.       — Люди живут внутри движения. Вы стареете, ошибаетесь, возвращаетесь к одним и тем же мыслям, учитесь отпускать, теряете и снова находите. Ваше существование построено на последовательности: шаг за шагом, день за днём, год за годом. Вы не можете остановить течение, поэтому называете его судьбой.       Сиэль вздохнул и подпёр голову рукой, поглядывая на него устало.       — Спасибо, очень утешительно.       Себастьян наклонил голову.       — Я не высмеиваю тебя, просто рассуждаю, — сказал он тихо. — Долгое время мне казалось, что это дефект конструкции: люди слишком хрупкие, конечные…       Сиэль невольно улыбнулся, не сводя с того взгляда. Его лицо смягчилось. Себастьян последнее время всё чаще скатывался в какую-то меланхолию.       — А потом...       Себастьян перебил его, продолжив:       — А потом появился ты, — его голос был спокойным.       Сиэль вскинул брови, внимательно слушая. Это была претензия или благодарность?       — Появилось ожидание вечера. Возникло различие между сегодня и завтра. Появилась память на события, интонации, жесты, паузы между словами.       Сиэль слушал, не перебивая.       — Ты не просто живёшь во времени, — продолжил Себастьян. — Ты состоишь из него. Твоё тело меняется, твой голос иногда звучит устало. — Он поднял на него голову, задержав взгляд на собеседнике. — В твоих глазах есть следы прожитого. Твои страхи имеют историю. Твои привязанности выстраданы. Даже твоя близость не дана навсегда — это выбор, который приходится подтверждать снова и снова.       Сиэль сглотнул. Какой кошмар, он и правда за ним наблюдал всё это время.       — И тебе… нравится это?       Себастьян задумчиво поднял глаза вверх:       — Я обычно не оцениваю происходящее в категориях «нравится» или «не нравится». Я исхожу из факта: это есть.       Он сделал паузу.       — «Вечность влюблена в творения времени», — он чуть улыбнулся, откидываясь на стуле. — Меня привлекает процесс того, как человек становится собой через утраты. Как характер формируется под давлением обстоятельств… Как боль превращается в иронию, а страх — в решимость. Как один и тот же человек способен быть разным в двадцать и в сорок и всё равно оставаться собой.       Сиэль разрезал запеченные яблоки на тарелке, периодически поглядывая на того.       — Значит, тебе нравится находить форму в движении. Интересно.       Он чуть нахмурился, его взгляд стал серьезнее. Вилка с десертом так и осталась на тарелке.       — Любить бессмертного — значит не рисковать ничем, — сказал Сиэль тихо. — Я могу быть уверенным, что с тобой ничего не случится, и ты будешь со мной до конца. Любить смертного — значит соглашаться на утрату заранее. Это очень неравные условия.       Он поднял на него взгляд.       — Ты остаёшься, чтобы наблюдать, как я исчезаю?       Себастьян отрицательно покачал головой.       — Я остаюсь, чтобы быть свидетелем твоего становления.       Он протянул руку и накрыл ладонь Сиэля своей.       — Ты — линия, протянутая сквозь хаос. Доказательство того, что смысл рождается не из длительности, а из конечности.       Сиэль невольно улыбнулся и рассмеялся, покачав головой.       — Ты умеешь говорить ужасно красивые вещи, — он задумался на секунду, — тогда выходит, вечность действительно влюблена в творения времени.       — Да, — он улыбнулся. — И сейчас эта вечность сидит напротив тебя.       Сиэль усмехнулся и снова поднял глаза на Себастьяна.       — Мне полагается испытывать благоговейный ужас? — парировал он, расправляясь с десертом.       Себастьян чуть приподнял бровь.       — А тебе бы хотелось его испытывать рядом со мной?       Сиэль покачал головой.       — Честно, думаю, да. — Лицо напротив осталось бесстрастным. — Так было бы проще. Твоя природа не имеет ничего общего с моей, и твои решения не обязаны укладываться в мои представления о морали, жалости или справедливости... Иногда это действительно пугает. Когда я думаю о том, кто сидит рядом со мной…       Он нервно сглотнул, сжав ложку в руке. Так и не подобрав подходящего слова, он зашёл с другой стороны, надеясь, что Себастьян и так всё понял.       — …Но потом ты берёшь меня за руку, или поправляешь воротник, или просто молчишь рядом… И весь этот грандиозный ужас рассыпается. Это странно.       Себастьян тихо усмехнулся.       — Ты всегда умел обесценивать мои речи бытовыми деталями.       Сиэль на секунду задумался, покрутил ложку между пальцами, наблюдая, как по ней медленно расползается карамель.       — И если честно… мне всё равно, вечный ты или нет.       Себастьян внимательно посмотрел на него.       — Правда?       Сиэль кивнул.       — Потому что ты выбрал оставаться рядом. Это единственное, что имеет значение. Всё остальное бессмысленный фарс. — Он поднял на него глаза, — я никому не могу доверять так, как тебе. Большего мне не нужно.       Свет из подвесных ламп мягко ложился на лицо Себастьяна, подчёркивая резкую линию скул и тень под глазами, делая их глубже и темнее. В этом освещении он казался старше и строже, чем при дневном свете, и одновременно отстранённее.       — Ты говоришь об этом так спокойно, — произнёс он тихо. — О моей природе. О том, кем я являюсь.       Он опустил взгляд на их руки на столе.       — Я никогда не рассчитывал, что кто-то будет принимать меня целиком, без попытки отделить удобную часть от остального.       Сиэль издал тихий смешок:       — Какое совпадение.       Он слегка провёл большим пальцем по тыльной стороне чужой ладони.       — Люди любят образ, любят идею, маску... Но когда становится ясно, что за этим маскарадом нет ни раскаяния, ни покаяния, ни тем более исправления — они отступают, — продолжил Себастьян.       Он медленно поднял на него взгляд.       — Ты понимаешь, что я не стану другим?       — Я знаю, — ответил Сиэль. — И я не прошу.       Он чуть сжал его пальцы.       — Мне не нужен демон с человеческой моралью. Мне нужен ты. Со всем, что в тебе есть.       Себастьян как-то странно посмотрел на него и отодвинул стул, выходя из-за стола. Он накинул пальто, бросив тому:       — Пойдём, пока нас не выгнали отсюда ссаными тряпками.       Сиэль удивлённо поднял брови, оглядываясь по сторонам.       — Почему?       Себастьян ещё несколько секунд смотрел на него, потом уголок рта дрогнул в знакомой улыбке. Он наклонился ближе, Сиэль почувствовал тепло дыхания у виска.       — Я сейчас накинусь на тебя как дикий зверь прямо на этом столе.       Сиэль поперхнулся чаем, закашлявшись. Он резко отвернулся в сторону и вытер подбородок салфеткой, чувствуя, как лицо заливает жар.       — Мы вообще-то в пабе, — сказал он с упрёком, снова оглядываясь по сторонам.       Себастьян выпрямился с невозмутимым видом.       — В этом и проблема. Такие фотографии люди уже не забудут, можешь мне поверить.       Сиэль рассмеялся от абсурда, вставая из-за стола. Вечер обещал быть интересным.