¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹
1 декабря 2025 г., 02:45
Катафалк Аддамсов — изящный зверь из матовой стали и скрипучего хрома — рыскал по последнему извилистому участку лесной тропы. Шины хрустели по гравию с церемониальным ритмом. Солнце над головой тщетно пыталось пробиться сквозь покров переплетенных крон, но свет едва касался земли. Здесь он никогда не торжествовал по-настоящему.
И всё же нуар больше не казался Энид Синклер ни чуждым, ни макабрическим, ни враждебным. Он стал знакомым. Ожидаемым.
Почти утешающим.
Устроившись на винтажной обивке заднего сиденья, Энид восседала, сведя колени. Пастельный плащ сбивался под мышками, песочная спортивная сумка прислонялась к боку. Одна рука цеплялась за подлокотник пальцами, растопыренными для равновесия, в то время как другая отбивала тревожный ритм по бедру, вторя учащённому сердцебиению.
Она практически не спала во время рейса. Предвкушение зудело под кожей несколько дней кряду. Она вернулась обратно в этот беспрецедентно готический особняк, населённый уникальной семьёй; обратно туда, где люстры раскачивались без сквозняка, а ужин сулил пиршество из тёплых, пряных, изобильных явств.
Обратно туда, где жила Уэнсдей. Её Уэнсдей.
Это было их первое, по-настоящему совместное лето. Никакого школьного звонка, грозящего разлукой. Никакой комендантши, поглядывающей на сдвинутые кровати с напускной покорностью. Никаких томных дней, несовпадающих занятий и перегруженных графиков.
Целое лето для них двоих.
Она всё ещё слышала материнские отголоски недельной давности — резкие, отполированные, как лезвие, украшенное фальшивым жемчугом: Ты могла хотя бы попытаться быть нормальной девушкой. Это позор, Энид. Правда.
Но сейчас слова соскользнули. Впервые за многие годы ей было совершенно наплевать на мнение матери.
Энид улыбнулась искренне и беззаботно, продолжая складывать рубашки в чемодан. Она уезжала. На сей раз она не возвратится в ближайшее время, останется у Аддамсов до конца летних каникул, а затем отправится навстречу финальному витку обучения, с Уэнсдей подле себя. Но Эстер не должна пока знать.
Она продолжала улыбаться, потому что люди, ожидающие по ту сторону дороги, не стыдились её.
Они любили. Всецело. Даже чрезмерность.
Особенно чрезмерность.
Чем глубже они въезжали, тем привольнее становилось. Воздух источал запах мха, озона и чего-то смутно волшебного — именно ту странность, ставшую привычной. А впереди, окутанное плющом и тенью, возвышалось поместье Аддамсов. Оно выглядело дожидавшимся прибытия.
На переднем сиденье Ларч не издавал ни звука — никогда этого не делал — но руки его были тверды на руле, направляя машину к круговому подъезду с почтением. Вещь дремал на приборной панели, кожа лоснилась благодаря увлажняющему крему с вишнёвым ароматизатором, любезно одолженным Энид. На пассажирском сиденье Гомес сиял, словно привёз домой победу, а не подростка с багажом. Он обернулся со всей помпезностью ведущего ток-шоу, объявляющего главный приз.
«Lupita», — воззвал он, — «Приготовься».
«К чему?» — спросила она, хотя сердце уже знало. Гомес взглянул на неё с озорным подмигиванием.
«К тому, как сильно по тебе скучали, разумеется».
Парадная дверь особняка распахнулась, подобно портальному занавесу, являя обрамлённую кривым сводом Уэнсдей. Траурную и пышущую нетерпением.
Улыбка Энид растянулась по всему лицу от образа, ногти цвета радуги возбуждённо постукивали по дверной ручке.
Прежде чем машина затормозила, Гомес бросился к двери со стороны Энид, распахивая её. Девушка споткнулась, не уверенная, что первым коснулось гравия — ноги или сердце, когда взгляд встретился с фигурой на крыльце.
Уэнсдей не стала ждать.
Спустилась по ступеням за считанные секунды, косы развевались от скорости. Энид успела сделать лишь шаг вперёд, прежде чем другая девушка столкнулась с ней в стискивающем объятии. Ни одна из них не озаботилась тем, что Ларч и Гомес находились рядом, или тем, что чемодан Энид брошен зазористым на заднем сиденье. Она обняла её как всегда — руки обёрнуты вокруг шеи, лицо зарыто в аромат петрикора и кедра.
«Ты опоздала», — пробормотала Уэнсдей вместо приветствия голосом, смягчённым на последнем слоге, слишком сатурированным эмоциями, чтобы по-настоящему считаться циничным. Она "вернула должок" вдыханием солнца и мёда.
«Знаю, — прошептала Энид в воротник платья, руки сжимали талию возлюбленной. — Я скучала по тебе».
Руки Уэнсдей сжались в кулаки на спине фуксиевого свитера Энид, лицо зарывалось в плечо волчицы, как будто она могла там утонуть и никогда больше не всплыть. Долгую секунду ни одна из них не двигалась. Затем Энид нежно покачала их из стороны в сторону, напевая что-то безымянное.
«Фу», — раздался голос Пагсли, прислонившегося к багажнику машины, пока Ларч занимался выгрузкой багажа. Он ухмылялся, как самый замечательный младший брат в мире, глаза сверкали от предвкушения присутствия блондинки на лето.
«Пагс, привет!» Энид просияла, отстраняясь от Уэнсдей ровно настолько, чтобы взъерошить его шевелюру. Он отпрянул с ворчанием, но последовавший смех выдал напускное раздражение.
Послышалась грациозная поступь по мостовой — появилась Мортиша, с улыбкой, выведенной лунным светом и сурьмой.
«Моя дорогая Энид, — промурлыкала она. — Так рада видеть тебя здесь». Она шагнула вперёд, чтобы приобнять девушку, и Энид потянулась к ней одной рукой — лучшее, что она могла предпринять, учитывая отказ Уэнсдей ослаблять хватку.
И тут — из недр дома — послышался звук цоканья.
Семенящего. Узнаваемого.
Уэнсдей напряглась.
«ЭННИ!»
Размытая клякса эбеновых кудрей, пушистых волчьих ушей и оглушительных визгов пронеслась по главной лестнице. Пуберт Аддамс выпорхнул сквозь распахнутые двери особняка и пронёсся по гравию крошечной одержимой ракетой. Пристёгнутый хвостик на поясе подпрыгивал следом.
Энид располагала лишь секундой на подготовку, прежде чем все двадцать семь фунтов самопровозглашённого фаната номер один врезались ей в ноги, руки крепко обхватили бедро, пока он выл — буквально выл — на неё с убеждённостью чада, ждавшего целую вечность, чтобы воссоединиться со своей волчицей.
«Ты здесь! Ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО здесь!»
Он поднял на неё широко распахнутые, остекленевшие глаза, щёки раскраснелись от спринта, нижняя губа дрожала от потрясений, слишком интенсивных для маленькой груди.
Энид мгновенно присела, улыбка растянулась по всему лицу, когда она обняла его.
«Привет, мой маленький волчонок, — прошептала она охрипши. — Посмотри на себя. Ты вырос на целых полтора дюйма, не так ли?»
«Два!» — всхлипнул он, затем крепче обнял её за шею. — «Ммм! Ты пахнешь конфетами!»
«Я пахну путешествием».
«Ты пахнешь Энни», — свирепо поставил точку малыш.
Позади них глаза Уэнсдей сузились — не на Пуберта — на корысть, с которой он цеплялся.
«Ты сжимаешь её лёгкие», — заметила Уэнсдей.
«Она моя», — пробормотал Пуберт в плечо Энид.
Уэнсдей приподняла бровь. «Она моя».
Энид расхохоталась, очарованная общением сиблингов, сердце истекало любовью и счастьем. Глаза Пуберта вновь заволокло слезами, - не от каприза, а от чистой, нефильтрованной любви при звуке смеха Энид. «Я скучал по тебе каждый день», — прошептал он, только чтобы блондинка услышала.
«Я тоже скучала, волчонок».
Он откинулся ровно настолько, чтобы как следует рассмотреть гостью, затем положил ручонки по обе стороны её лица. «Я нарисовал тебе семнадцать волков. Но мама сказала подождать, чтобы вручить их».
«Ты нарисовал мне семнадцать волков?»
«Уэнсдей сказала, тебе нравится Seventeen. Я подумал: должно быть это волки! Поэтому нарисовал семнадцать с половиной», — патетически пробормотал он. — «Один — всего лишь хвост».
Энид рассмеялась и снова обняла его, зарывшись лицом в кудряшки. «Лучший подарок в честь возвращения домой, который я когда-либо получала».
Пуберт глубоко вздохнул, обнимая Энид за шею и гарантируя, что не отпустит. Ни за что.
В конце концов отпустил, но только потому, что Мортиша позвала в дом, пообещав апельсиновый лимонад и «маленькие кексы-гробики», которые ему нравились. Он заколебался — ровно настолько, чтобы получить бонусный поцелуй — прежде чем помчаться к дому, с пристёгнутым хвостиком, болтающимся, как натуральный.
Пагсли вяло отсалютовал ей, следуя за младшим с чемоданом в руке, бормоча что-то о демонстрации нового узилища. Гомес подмигнул и галантно предложил руку Мортише, что заставило жену улыбнуться, когда они исчезали в проёме.
Энид моргнула, глядя на особняк — готический, нависающий, окутанный плющом и тенью — и быстро вытерла щеку. Она даже не поняла, что плачет, пока ласковое прикосновение большого пальца не обошло область под глазами.
Уэнсдей стояла перед ней, близко и безмолвно.
«Я не грущу», — заверила Энид, смех прорывался сквозь тиски гортани.
«Я и не говорила, что грустишь».
«Я просто…» Она сглотнула. «... не думала, что у меня когда-нибудь будет нечто подобное. Ты, твоя семья. Просто… я так счастлива здесь находиться».
Уэнсдей потянулась и снова сцепила их пальцы. Уверенно. Губы оборотницы расцвели искренней, влажной улыбкой, а глаза засверкали, когда Уэнсдей наклонилась и поцеловала её в уголок губ.
«Добро пожаловать домой», — прошептала Уэнсдей.
Энид снова сбивчиво засмеялась и сжала руку Уэнсдей.
Дом.
¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Солнце едва касалось витражных окон особняка Аддамсов, просачиваясь внутрь разрозненными пятнами зелени и охры. Дом, столь скрипучий и монументальный, застывал в предрассветные часы. Даже призраки знали: "Не стоит нарушать покой до кофе-брейка". На кухне внизу Бабушка двигалась с древней сноровкой. Волосы, тронутые изморозью, заплетены в небрежную косу, фартук запачкан сахаром и мукой. В кастрюле бурлила неизвестная субстанция, густая и сладкая, а чугунная сковорода шипела под рукой. Вся комната пропахла вафлями, корицей и поленьями. Пагсли, уже проснувшийся и одетый в рубашку размера оверсайз, и носки, диссонирующие друг с другом, помогал Ларчу сервировать обеденный стол. Столовые приборы звенели о костяной фарфор. Стопка бордовых салфеток лежала неровной кучкой. Ларч поощрительно крякнул, когда мальчик с поразительной аккуратностью расставил каждый стакан на законное место. В углу, на детском троне, вырезанном из тёмного дуба и смягчённом декоративной подушкой с черепами, Пуберт напевал под нос и болтал ногами, прижимая одного из игрушечных волков к груди. Кудри младшего Аддамса растрепались после сна, рот заляпался неизвестной сладостью, которой ему определённо не причиталось до завтрака. С лестницы послышались размеренные шаги. Явилась она — Уэнсдей Аддамс, во всём своём естественном, священном обличье: футболка Blackpink, "позаимствованная" у Энид, свисала с одного плеча, чёрные пижамные шорты, длинные волосы, распущенные и слегка растрепанные, глаза полуприкрыты от сонливости. Она выглядела подобно ожившей проклятой картине. Не говорила. Не моргала. Курсировала сразу к свежезаваренному кофе. Бабушка не стала приветствовать, просто пододвинула кружку к ней узловатой рукой и продолжила переворачивать нечто на сковороде. Глаза Пуберта вспыхнули. «Уэнсдей!» Она повернулась на полпути к первому глотку, и окинула его взглядом. Уголки рта едва дрогнули. «Утро, вредитель». Он просиял. Затем моргнул, отсканировал комнату, пересчитал домочадцев. Один, два, три… «Где Энни?» Уэнсдей вздохнула, производя глоток. «Спит». «Пойти разбудить?» «Нет». Его нижняя губа тут же задрожала. «Но… Энни спит слишком долго». «Она устала после перелёта, — отчеканила Уэнсдей, предрекая эмоциональный оползень. — Пускай отдохнёт». Глаза Пуберта наполнились слезами. «Я скучаю по Энни». «Я сказала "нет"», — снова попробовала Уэнсдей — немного раздражённее, хотя рука рефлекторно потянулась, чтобы взъерошить кудри. И тут вошла Мортиша, завернутая в халат цвета индиго, волосы теневой рекой струились по спине, глаза также затуманивались сном. «Пахнет божественно», — промурлыкала она в сторону кухни, улыбнувшись Ларчу мимоходом. Затем, услышав всхлипывания, обратила взор на младшего сына. «Дорогой, никаких слёз до тоста». «Он злится из-за того, что Энид всё ещё спит», — бесстрастно предложил Пагсли. Мортиша бросила на Пуберта сочувственный взгляд, затем грациозно опустилась на колени рядом с "троном". «Энид очень тебя любит, mon cœur, — прошептала она. — Но у неё выдалась изнурительная поездка. Давай будем благосклонны и дадим её телу очнуться». Пуберт моргнул сквозь слёзы. Уэнсдей понимающе вздохнула. Она поставила свой кофе, затем протянула руку и подняла брата с насиженного. «Пойдём. Хочешь соорудим ловушку для Пагсли перед завтраком?» Пуберт всхлипнул. «Только если Энни увидит». «Увидит», — заверила Уэнсдей. — «Покажем ей позже».¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
К тому времени, как Энид пошевелилась, в поместье кипела жизнь. Не шумно — в доме Аддамсов никогда не бывало шума, если только не «разыгрывались спектакли», но странно оживлённо. Где-то зашуршал Вещь, пронося поднос с непарными чайным сервизом, а внизу некий маленький мальчик каждые две минуты последнего часа поглядывал на дверь. Спальня, конечно, была мрачной, но шторы приоткрывались ровно настолько, чтобы впустить утренний свет, золотыми полосами ложащийся на чёрные простыни. Энид моргнула, глядя на резной потолок, на секунду дезориентированная, потом вспомнила. Возвращение домой. Начало лета. Она потянулась с зевком, рука инстинктивно потянулась к месту рядом. Обнаружив его пустующим, брови раздосадованно сошлись. Волчица выскользнула из постели — одетая в викторианскую рубашку Уэнсдей с обтрёпанными кружевными манжетами, волосы аки пастельный вихрь, глаза - всё ещё опухшие от беспробудного ночного сна. Блондинка босиком выбралась в коридор, следуя за шлейфом корицы, кофе и чего-то подгоревшего (вероятно, специально). Сердце трепетало, как всегда случалось в этом доме — от осознания желанности. Как только она спустилась с последней ступени, Пуберт, одетый в пижаму-комбинезон, пушечным ядром выкатился из столовой. Волосы были ещё более спутанными, чем у неё. Он тащил плюшевого волка за лапу. Прежде чем Энид успела собраться, мальчик врезался ей в голени с писклявым хрюканьем. «Ух ты, привет, Берти!» — посмеиваясь выдохнула Энид, и наклонилась, чтобы подхватить его. «Я ждал целую вечность!» — трагично заявил он, цепляясь за шею, как коала. Энид приподняла его, усадив на бедро. «Мы виделись вчера». «Да! Но ты спала, а я… так сильно скучал». «О нет, это ужасно. Я никогда больше не должна ложиться!» Он деловито кивнул. «Только если лягу я». Мортиша улыбнулась из дверного проёма поверх чайной чашки. «Дорогой, пожалуйста, дай Энид минуту отдышаться». Затем она подмигнула прибывшей: «Страдалец преданно оплакивал твоё отсутствие с 6:04 утра». «Неугомонный маленький паразит», — добавила Уэнсдей, внезапно материализовавшись позади оборотницы, с эспрессо в руке. Энид обернулась, сердце затрепетало сильнее при виде Ворона. «Доброе утро, любовь моя». Уэнсдей осоловело моргнула. «Доброе утро». И тогда — не заботясь о том, что кто-то увидит — Энид наклонилась и поцеловала её — бережно и всё ещё сонно. Пуберт взвизгнул, встряв между ними. «НИКАКИХ ПОЦЕЛУЕВ! ФУУ!»¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Чердак давно капитулировал перед паутиной и тенями, но посреди него теперь возвышался бастион — кренящийся, великолепный и весьма зефирный. «Осторожнее с углами, — предупредила Энид, поднимая простыню, вышитую летучими мышами. — Это наш заколдованный тент». Пуберт, сосредоточенно прикусив язык, использовал канделябр как импровизированную опору. «Понял! Дабы не просочились призраки-шпионы». «Именно», — ухмыльнулась она. — «И Пагсли». «Хэй, грубо», — вымолвил Пагсли из-за сундука, лицо адресата перепачкалось сажей, оптика покоилась на лбу. — «Я принёс закуски». Он поднял банку с чем-то подозрительно походящим на просроченные хэллоуинские конфеты и банку маринованного нечто. Энид подняла бровь. «Это… глазные яблоки?» «Мармеладные глазные яблоки, — гордо поправил Пагсли. — Почти». Пуберт взвизгнул. «Впусти его! У него вкусняшки!» Энид демонстративно вздохнула. «Ладно. Но только если он произнесёт Волчью клятву». «Я не буду выть», — флегматично заявил Пагсли. Пуберт наклонился к нему и что-то прошептал на ухо. Пагсли закатил глаза и воздел руки. «Клянусь луной, грязью и кровью проклятого козла; клянусь верностью Форту». «Принято». Оказавшись внутри, троица расселась по-турецки в свете мерцающего фонаря. Глазные яблоки поделены, солёные огурцы вежливо проигнорированы. Пагсли вытащил колоду помятых карт, и они начали игру, непостижимую для посторонних, включающую акустическую мимикрию, обмен бутербродами и внезапные схватки с призраками флибустьеров. Где-то между небрежным раундом «Пощечины Спектру» и провозглашения Пуберта Королём Волков, Энид откинулась на подушку и позволила себе насладиться моментом. Вид юных Аддамсов — тихий хаос, общий язык усмешек и верности — заставлял грудь изнывать ощущением, одновременно наполняющим и опустошающим. В обоих проскакивали черты Уэнсдей. Тонкий подъём брови Пагсли, прежде чем улыбка его выдавала, или то, как надутая губа Пуберта отражала специфическое выражение, которое Энид видела только, когда Уэнсдей проигрывала дебаты, но отказывалась это признавать. Нюансы, которые никто другой бы не уловил. Но улавливала она. Всегда видела детали, потому что любила свою девушку и маленьких сородичей больше всего на свете. И под тёплым чувством поселилась скорбь. Не по ним, но по той девочке, которой она была, умоляющей старших братьев поиграть, только чтобы быть отвергнутой или проигнорированной. Она думала о насмешках, грубой хватке, и о том, как иначе могло бы ощущаться взросление, окружённое нежностью. Потому что именно такими были дети Аддамсов, несмотря на мечи, пауков и мрачные кредо: добрыми, искренними, и любящими друг друга самыми громогласными, заботливыми способами. Некоторые вещи причиняют боль, потому что их не дают — другие, потому что их наконец-то дали. Пагсли рухнул на циновку рядом с ней, задыхаясь от какой-то военной игры, которую они с Пубертом изобрели только сейчас и уже забросили. Он взглянул на неё — так, как иногда делают близкие, когда чуют что-то неладное, не спрашивая, и прищурился. «Выглядишь печальной», — сухо констатировал он, но девушка видела заботу и любопытство, отражённые детскими глазами. — «Ты в порядке?» Энид посмотрела на него, этого 12-летнего мальчика, который когда-то настроил люстру так, чтобы она упала на подменного репетитора, который позволял младшему брату ползать по себе без жалоб, который только что провёл утро, изготавливая короны из старых оккультных книг. Глаза защипало, но лишь чуть-чуть. «Я вас обожаю», — выпалила она столь элементарно, что это почти пугало. — «Вот и всё». Пагсли замешкался, затем пробормотал: «Фу», и прислонил голову к её руке с благодарной улыбкой.¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Прошло несколько дней с тех пор, как Энид приехала на летние каникулы, и, в истинном стиле Аддамсов, дни представляли собой вихрь хаоса, причуд и тревожно-обволакивающей идиллии. Между спиритическими сеансами в саду, полуночным фехтованием и ухищрениями Пуберта стать «настоящим оборотнем», не оставалось много манёвров для обретения спокойствия. Хотя время, проведённое с семьёй всегда ценилось, Энид и Уэнсдей улучали моменты для себя — ускользая между гвалтом и ритуалами на свидания, всегда завершающиеся на поросшем бурьяном кладбище или в библиотеке при свечах, откуда Энид уходила с охапками книг, которые всегда хотела прочитать, но никогда не могла себе позволить. Проводились киносеансы в западном крыле гостиной под стёгаными одеялами, подбиралась трендовая музыка, реверберирующая из бального зала, пока они босиком танцевали в полшага, и часы за запертыми дверями после ужина — сакральные мгновения, когда мир не мог до них добраться. Где поцелуи были смакующими, а руки прокладывали аллеи по дрожащим бёдрам, где Энид могла томно дышать в ключицу Уэнсдей, теряясь в магии, которую они создавали вместе. Однако этого было недостаточно. Не после месяца разлуки, не после четырёх недель утренних сообщений и глючных видеозвонков, постоянно прерываемых бестактными сородичами Энид, или антипатией матери и гароттой ожиданий, которым она больше не намеревалась соответствовать. Теперь, когда остальная часть семьи наслаждалась временем в одиночестве после душевного ланча, девушки наконец обрели крупицу спокойствия. В гостиной, на бархатной софе, Энид распласталась во всю длину, ноги вытянуты, голова на подлокотнике, одеяло наброшено на колени. Одна рука запуталась в косе Уэнсдей, другая мерно почёсывала скальп. Уэнсдей лежала сверху. Руки подложены под спутницу. Глаза сомкнуты. Дыхание выверено. Ни одна из них не спала, но убаюкивающий эффект трапезы опускался на них, завернувшись в тишину сиесты. Как вдруг раздался звук. Крошечные ступни. Пыхтение. Шум падающей чашки сока на половицы. «ЭННИИИИИИИИ!» Пуберт — нет, Берти Волк — вторгнулся в комнату размытым силуэтом в неоновых носках, полотенце-пончо развевалось за ним, а чувство предательства вырисовывалось на лице с грифельной интенсивностью. Глаза Энид распахнулись. «О, привет, малыш! Мы тут просто отдыхаем». Берти драматично затопал к дивану. Кулаки сжались по швам, когда он окинул взглядом мизансцену. «Ты сказала, что поспишь со мной! Сказала, что я должен спать здесь!» Он яростно указал на её торс — то самое место, где покоилась голова Уэнсдей. Что хуже, Уэнсдей шевельнулась, с нарочитой невозмутимостью вжавшись в изгиб плеча спутницы. «Можешь присоединиться к нам и вздремнуть», — дипломатично предложила Энид, поднимая руку, чтобы освободить место. — «Места хватит всем, милый». Но Пуберт не сдвинулся с места. Глаза сузились в щёлочки, глядя на нарушительницу спокойствия — конечности, обёрнутые в чёрное, совершенно статичны — явно довольную собой. «Я не хочу, чтобы она здесь находилась, — заявил он. — Она всё портит». Уэнсдей приоткрыла один глаз. «Прошу прощения?» «Хочу отдыхать только с Энни! Уходи!» «Этому не бывать», — осадила Уэнсдей. Нижняя губа Берти задрожала. Глаза наполнились детским чувством обманутости. Затем, с дикой точностью обиженного мальчишки, он потянулся и ущипнул Уэнсдей за руку. Энид ахнула. «Берти!» Он усугубил положение — дёрнул Уэнсдей за косу, пытаясь оторвать голову от плеча Энид. Рука Уэнсдей выскользнула из-под Энид, чтобы отмахнуться от пухлой ручонки, брови сошлись в редкой гримасе. «Не самая удачная резолюция». Берти воззрился в ответ, не раскаиваясь. «Ты злая! Я хочу Энни, а не Уэнсдей! Ты мне не нравишься!» Энид опешила, попав под перекрёстный огонь. «Хорошо, хватит. Так говорить нельзя. Это твоя сестра, и ты не должен причинять ей боль. Это неправильно, Пуберт». Глаза Берти наполнились слезами — не стыда, — возмущения. «Она украла тебя! Я хочу быть твоим единственным оборотнем!» И тут он завыл. Взял октаву, от которой задребезжала люстра, а два ворона упорхнули с карниза. По коридору прогрохотали шаги. Вошла Бабушка. Она предстала в облаке дыма и специй, глаза были остры, плащ отдавал могильной землёй и тортильями. Она взглянула на происходящее — рыдающий ребёнок, побледневшая сестра, шокированная оборотница — и выдохнула, словно очутилась на провальном спиритическом сеансе. «Что, во имя Гекаты, здесь произошло?» «Он ущипнул меня и объявил междоусобицу», — отчеканила Уэнсдей. «Просто переутомился», — предложила Энид. Бабушка присела перед Берти и нежно, но уверенно схватила за запястье. «Довольно драмы маленького оборотня. Ты отправляешься в угол. И не в уютный (комнаты для заклятий), а настоящий. С шепчущими портретами». «Нееет!» — завизжал Берти. — «Только не картины! Они меня осуждают!» «Кармически», — рявкнула она, поднимая малыша, как мешок картошки. Когда они исчезали в коридоре, Берти цеплялся за её спину, рыдая: «Я хочу Энни! Хочу отдыхать со своей стаей!» «Ты вернёшь свою стаю, — отрезала Бабушка. — После того, как посидишь в тишине и поразмышляешь, сколько особей в ней обитает». Покой постепенно возвращался в комнату. Энид вновь провела рукой по волосам Уэнсдей, сердце до сих пор не унималось. «Что ж, — тихо сказала она. — Это была сенсация». Уэнсдей снова прислонила щеку к её груди, руки обвили возлюбленную. «Ему повезло из-за возраста». Энид хихикнула. «Он любит тебя, знаешь ли». «Он меня ущипнул». «Что на языке трёхлеток означает: "Я тебя люблю"». Уэнсдей на мгновение умолкла. «… Ты также выражаешь чувства?» Энид изнурённо улыбнулась. «Возможно». Люстра скрипнула над ними. Где-то в коридоре зашептал портрет. Но антикварный диван снова стал оплотом умиротворения. Достаточно компактным для троих.¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Это произошло незадолго до заката, после того, как «тайм-аут» иссяк, а шепчущие портреты завершили приговор. Берти вышел из коридора с опухшими глазами и перекошенной рубашкой. Он всё ещё всхлипывал, сжимая в обеих руках мятую реликвию. Он нашёл Уэнсдей, одиноко восседающую на мраморной веранде, скрестившую ноги с книгой на коленях. Небо за её спиной переливалось серебристо-шафрановым, облака ползли по солнцу портьерами. Берти замялся в арке. Затем, волоча ноги в знак покаяния, двинулся вперёд. «... Уэнсдей?» — пискнул он. Сестра не подняла головы. «Да?» Он снова всхлипнул и без разрешения взобрался к ней, прижимая бумагу к её коленям и подогнув свои. «Я нарисовал тебе рисунок». Уэнсдей взглянула вниз. Нацарапанное было… "броуновским". Карандашные линии красного, чёрного и золотистого. Но там угадывались три фигурки: одна с блондинистыми волосами и хвостом, другая с длинными косами и сердитыми бровями, и третья, что посередине, крошечная, с диспропорциональными когтями и ушами. Над ними трепещущими буквами выведено: МОЯ СТАЯ. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Я ПРИЧИНИЛ ТЕБЕ БОЛЬ ПОТОМУ ЧТО ХОТЕЛ ОБНЯТЬСЯ. ПРОСТИ. В нижнем углу: БЕРТИ ВОЛК. Она молча взирала на художество. Затем перевела взгляд на мальчика. Он снова плакал — ныне не крокодильими слезами, а стыдливыми. «Я не это имел в виду, когда сказал, что ты мне не нравишься, — прошептал он. — Я люблю тебя. Но ты была на ней, а это моё место, и я разозлился, а потом подумал, может быть, ты на меня злишься, и теперь грустишь, и это моя вина, а я не хочу, чтобы это была моя вина!» Уэнсдей протянула руку, аккуратно сложив рисунок один раз, затем второй — без презрения. Затем положила его рядом с собой и повернулась к брату. «Берти», — сказала она, морщась от того, как естественно прозвище слетело с губ. — «Я не грущу». «Нет?» «Нет. Но я была… огорчена. На мгновение». Его губа задрожала. «Но ты извинился. Как следует. И я знаю, ты не хотел этого говорить». «Знаешь?» «Знаю». Её голос смягчился. «И, к твоему сведению — если бы Энид могла быть исключительно твоей или моей, она предпочла бы меня. Безоговорочно». Берти ахнул. Уэнсдей ухмыльнулась. «Но мы не выбираем. Мы делимся». Затяжная пауза. «Я не хочу делиться всё время». «Я тоже», — признала она. — «Но любовь состоит не в том, чтобы всегда получать чаемое. Нужно научиться терпению, собрат». Берти замолк, напряжённо раздумывая, как это свойственно трёхлетнему ребёнку. Затем забрался к ней на колени и свернулся клубком на груди. «Я всё ещё твой Берти Волк?» — застенчиво пробормотал он в чёрные манжеты. «Конечно», — сказала она, проводя рукой по кудряшкам. Он вздохнул неприкаянным призраком. Позже этим вечером Энид найдёт их двоих на веранде — Берти уснёт на коленях Уэнсдей, слегка пуская слюни, «Волчий Пакт», подписанный карандашом, будет всунут между ними. Уэнсдей поднимет взгляд и скажет: «Он меня простил». Энид ответит: «Получается, ты простила его». Ни одна из них не станет полемизировать. Потому что в странной маленькой стае примирение было даровано, и места хватало троим.¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Четвёртая нота ноктюрна едва загудела в струнах виолончели, когда скрипнула дверь. Послышался приглушённый смешок. Смычок замер в воздухе. Она даже не подняла глаз. «Клянусь Люцифером, — пробормотала готесса тихим и опасно спокойным голосом, — Если вредитель откроет дверь ещё раз, я воскрешу банши и научу её колыбельным». Вздох. Ватный стук. Маленький силуэт, спотыкаясь, ввалился в комнату. Через мгновение другой, будто мобилизованный энтропией, заполонил дверной проём, безропотно сутулясь. «Всё в порядке, — пробормотал Пагсли. — Я его поймал». Он отходил ко сну, когда обнаружил «сталкера», притаившегося в коридоре, и решил вмешаться — ради себя и ради них. Пуберт взвизгнул из-под руки старшего брата, конечности беспорядочно заерзали, глаза восторженно уставились на светлую комковатую массу под одеялом. «Пусти! Я собирался обнять её!» «Ты делал это вчера». «Но как же ритуал?! Я всегда обнимаю её за руку перед сном!» «Она не спит». «Да, спит же! У неё глаза закрыты! Это значит, что я могу карабкаться по ней как по горе оазиса Сива!» Пагсли измученно вздохнул — вздох тринадцатилетнего подростка, чьё лето постоянно выбивается из колеи малышом с комплексом зверя. «Энид — не гора». «НО Я ЛЮБЛЮ ЕЁ!» «Ты также любил тостер на прошлой неделе». Пуберт нахмурился. «Это было раньше. Теперь я люблю Энни». «И?» «Она даёт мне тепло. Как суп. Но в сердце». Встав с кровати, Энид позабавлено заморгала. Уэнсдей, всё ещё державшая смычок, как кинжал, была значительно менее восторженна. Пагсли не удостоил высказывание ответом. Просто повернулся и начал утаскивать Берти. Вихрь пижамы с волчьим узором и праведного предательства визжал, пихаясь ногами. «Пойдём кого-нибудь зарежем». «Не хочу я никого резать!» — заныл Берти. — «Хочу поцеловать её локоть!» «Можешь воткнуть нож в грязь. Или лист. Или собственную тень». «Моя душа истекает кровью!» «Я перевяжу её сарказмом». Последний крик Берти разнёсся эхом: «Я ЛЮЮЮБЛЮ ЕЁ!» Уэнсдей извлекла из виолончели резонирующую ноту, затем выдохнула. Энид тихо посмеивалась под одеялом. «Заставляешь его чувствовать себя как сердечный суп?» — спросила Уэнсдей озадаченно. Энид пожала плечами, краснея и улыбаясь. «Лучше так, чем любовь к тостеру, наверное». «Едва ли». «Может быть, ты заставляешь его чувствовать себя как викторианский набор для лоботомии». «... Я это допускаю».¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Началось всё, как и многие события особняка, - с отголоска смеха, разносящегося из гостиной. Гомес скрючился на велюровой софе, подёргивая усами. Мортиша прятала улыбку за изящной дланью, а Бабушка дважды роняла карты Таро от хохота. Вещь неистово постукивал по каминному барельефу, демонстрируя собственную версию веселья. «… а потом он пристально заглядывает мне в глаза, — повествовал Пагсли, — и говорит: «Если я женюсь на Энид, ты будешь мальчиком-цветочником?»» «Ох, мой маленький селенит», — выдохнул Гомес, задыхаясь от смеха. — «Заправский Аддамс. Декларирует бессмертную любовь в три года». «Он подразумевал именно это», — добавил Пагсли. — «Сказал, что Энид заставляет его чувствовать себя как сердечный суп». Бабушка вытерла слезу со щеки. «Ну, это более эмоционально развито, чем то, что когда-либо достигал твой дядя». Мортиша блаженно улыбнулась. «Это трогательно. И немного трагично». Словно призванный пророчеством — или, возможно, чутким слухом — дверь скрипнула и отворилась, явив Пуберта, пафосного, как судью. В одной руке он сжимал самодельную бумажную корону. «Я вас слышал», — произнёс он. Веселье стремительно угасло. Мортиша выпрямилась. «Дорогой...» «Я женюсь на ней, — заявил Берти, входя в комнату человеком, идущим на поле брани. — Можете прийти, если пожелаете. Но это случится». «Ох, Берти», — отозвался Гомес, поднимаясь на ноги. — «Иди сюда, чемпион». Пуберт подошёл и позволил отцу подхватить себя на руки. «Знаешь, — продолжил Гомес, — Энид очень дорога всем нам. Но особенно нашей Уэнсдей». «Знаю, — пробормотал Берти в лацкан. — Ей всегда всё достаётся». «Нет, нет, — запротестовала Мортиша, опустившись на колени перед ним, голос понизился до тёплого шёпота. — Она не получает всего, но получает любовь, предназначенную зрелым волчицам. Но и твоя привязанность к Энид тоже уникальна». Берти поднял взгляд, глаза заблестели. «Тогда почему я не могу жениться на ней?» «Потому что некоторым суждено быть чем-то иным. — Мортиша убрала прядь волос со лба сына. — Твоё обожание заставляет её улыбаться, чувствовать себя в безопасности. Но отношения Энид с Уэнсдей… называют избранной связью. И когда-нибудь ты найдёшь того, кто выберет тебя так же». «Но я хочу присутствовать», — отметил он. — «Когда они поженятся». «Ты будешь», — пообещал Гомес. — «Будешь самым важным элементом. Прямо в эпицентре». «Как… луна на небе?» «Именно», — утвердила Мортиша, поцеловав его в щёку. — «Сияющая маленькая луна».¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Сбивающий дыхание хохот вырвался из Энид, когда она нежно прижала Уэнсдей к стене, увитой плющом. Сад замер, ночь сгустилась от специфичной тишины, делая происходящее интимнее. Руки проворно скользнули под подол рубашки Уэнсдей, большие пальцы поглаживали тонкую линию кожи над поясом, вызывая дрожь. Уэнсдей никогда не сопротивлялась. Голова откинулась самопроизвольно, обнажая бледную колонну горла, волосы растекались по камням чернильными кляксами. Пальцы дрожали по бокам Энид, прежде чем сжаться для опоры. «Ты уже пометила ту сторону, — прошептала она тонким, прерывающимся голосом. — Должна ли ты быть столь… собственнической?» Энид улыбнулась, полная озорства, её губы коснулись места прямо под ухом готессы. «Ты любишь меня такой». «Я не…» Протест Уэнсдей растаял в выдохе, когда зубы оборотницы задели челюсть, колени чуть не подогнулись. Она потянула свитер Энид, будто балансируя, нуждаясь в нём больше кислорода. «Ты невыносима». «Ммм». Один намеренный жест прикладывался к ключице, прямо над старой гематомой. «Ты мной одержима». Уэнсдей всхлипнула, щёки раскраснелись при лунном свете, тело поддавалось, покачиваясь в объятиях. «Я не…» «Да, ты», — елейно перебила Энид, руки держали лицо Уэнсдей с благоговением. — «Ты алеешь каждый раз, когда я смотрю на тебя вот так». Горькая истина. В тот момент, когда взгляды пересеклись, всё остальное исчезло — атомы арктического самообладания сгорели в зное взора. «Я тебя ненавижу», — прошептала она. «Лгунья», — парировала Энид, ухмыляясь. Когда она наклонилась, рот мазнул по подбородку готессы, дразняще останавливаясь чуть ниже губ. — «Признайся». «Я тебя люблю», — сломленно выдохнула Уэнсдей. Энид приникла к ней, ухмыльнувшись, когда Уэнсдей прижала её к себе, почти отчаянно, пальцы сжались в кулаки на спине свитера. Никаких флуктуаций в ответах на ласку. Губы жадно приоткрывались, выпуская вздохи от того, как Энид целовала, будто обладала всем временем мира, чтобы почитать возлюбленную. Бедро Энид надавило между ног Уэнсдей, и провидица издала свой самый уязвимый звук, бездумно выгибаясь. Всё тело реагировало, как оголённый провод. Она снова всхлипнула, когда Энид отстранилась, переводя дух. «Ты такая потерянная из-за меня», — прошептала Энид, проводя тыльными подушечками пальцев по раскрасневшейся щеке. «Ты сделала меня такой», — пробормотала Уэнсдей. «И никогда не перестану», — заверила она, вновь наклоняясь и шепча в губы. — «Даже если будешь умолять». Уэнсдей прижалась крепче. И тут — вскрик. «НЕЕЕТТТТТТТ!» Звук разбил хрупкость момента. Энид вздрогнула. Глаза Уэнсдей распахнулись, жёстко сужаясь, когда Пуберт ринулся из-за угла, фонарик вылетел из руки, а руки взметнулись в предупреждении. «НЕ ЕШЬ ЕЁ! Я ЕЁ ЛЮБЛЮ!!» Он заскользил по мху, врезался в колени Уэнсдей и вцепился, задыхаясь от одичавшести. «Берти?!» Энид быстро присела на корточки, смятённая. «Что ты здесь делаешь, малыш? Два часа ночи!» «Ты её укусила!» — возопил он, тыча пальцем в шею Уэнсдей. «Отправляйся обратно в дом», — отрезала Уэнсдей ровным, сдерживаемым от ярости тоном, поправляя воротник. — «Тебе здесь не место». «Я видел это—!» «Это не твоё дело», — оборвала она, шагнув вперёд. — «Ты не должен сейчас быть вне постели, не говоря уже о променадах». «Но я был—» «Ты шпионил. И вмешался». Пуберт рефлекторно отпрянул. Энид поймала его за руку, прежде чем тот успел улизнуть. «Пойдём», — утешала она, поднимая его на бедро. — «Давай вернём тебя в кровать, пока Вещь не узнал и не донёс». Уэнсдей продвигалась вперёд. «Повезёт, если ограничится доносом». Энид следовала за ней, шепча успокаивающие слова в растрёпанные кудри. Пуберт выглянул из-за её плеча, всё ещё с широко раскрытыми глазами, пробормотав. «Я бы сделал это снова», — заявил он, недостаточно храбро, чтобы звучать вызывающе. «Знаю», — ответила Уэнсдей. — «Поэтому ты удостоишься поводка». Вернувшись в дом, они заметили горящий свет гостиной. Мортиша стояла в дверном проёме, облачённая в длинный антроцитовый халат, Гомес стоял рядом с ней, в тапочках и полурастегнутой рубашке. «Я знала, — произнесла Мортиша, когда они приблизились. — Почувствовала возмущение во мху». «Он был в саду», — отрапортовала Уэнсдей. Мортиша вздохнула, изящная, даже в негодовании. «Дорогой, мы говорили насчёт вылазок из дома после полуночи. Опять». Гомес опустился на колени. «Берти, сын мой, о чём ты думал?» «Я защищал сестрёнку! Видел укус!» «Это была ласка, — повторила Уэнсдей. — Нам дозволено». «Энни кусала её шею!» Вмешалась Мортиша. «Довольно. Ты всех напугал, разбудил воронов и нарушил канон: не саботировать свидания». Гомес торжественно кивнул. «Это записано в генеалогическом кодексе, страница семьдесят девять». «Ты наказан», — добавила Мортиша. Берти ахнул. «Но мне три!» «Именно. Ты остаешься под арестом в своей комнате до конца недели, каждый вечер после ужина. Никаких ночных вылазок. Никакой охоты за призраками. Никаких тайных патрулей в саду».¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Энид находит его пригвождённым к стене спальни Пуберта, однажды возвращая книгу. Фактурный рисунок карандашом: долговязая, тёмная фигурка-палочка с двумя косами, другая — с блондинистыми волосами и когтями, и крохотная, затесавшаяся между ними, с ушами торчком и чрезмерным количеством зубов. Над ним неровным почерком отмечено: «МОЯ СТАЯ. УЭНСДЕЙ. ЭННИ. БЕРТИ». Позже в тот же день она демонстрирует его Уэнсдей, которая подвергает находку анализу, будто вещдок. «… Аххх… смотри, Уэнс, он пририсовал мне клыки», — воркует Энид. «А мне вывернул шею», — хмурится Уэнсдей (но позже аккуратно вставляет рисунок в рамку под стекло, вывешивая в своей обители).¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Наступила ночь влюблённых. Ноутбук балансировал на стопке романов ужасов у изножья кровати, бросая отблески тусклого света на балдахин. Энид разложила закуски по одеялу — некоторые приторные, некоторые пряные — и как раз регулировала яркость экрана, когда Уэнсдей вернулась после чистки зубов, выглядя несправедливо привлекательной в свободной рубашке, купленной Энид только для того, чтобы её оперативно выкрали. Они только устроились, ноги переплелись под одеялом, попкорн расположился между ними, как вдруг — Тук. Тук. Дребезжание. Уэнсдей прорычала в волосы Энид: «Нет». «Всё хорошо, — прошептала Энид, проводя рукой по спине Уэнсдей. — Он, наверное, просто хочет объятий на ночь». «Он обнимался четырежды», — пробормотала Уэнсдей. — «По одному разу на каждую конечность». Ручка дёрнулась снова. «Энни?» — раздался приглушённый голос. — «Я забыл другое объятие - среднее». Энид прикусила губу, пытаясь не прыснуть. «Уходи, Пуберт», — бесстрастно отозвалась Уэнсдей, не поворачивая головы. — «Мы заняты». Пауза. «Чем заняты?» «Умираем от раздражения». «Можно я тоже?» «Нет». Ещё одна пауза. «Вы там лобызаетесь?» Энид залилась ярким румянцем. «Потому что я видел, как ты целовала её шею раньше. Видел! И знаю всякие штучки!!!» «Мы не будем обсуждать эту тему», — отрезала Уэнсдей, проводя рукой по лицу. Энид фыркнула. «Я поговорю с ним...» «Нет. Больше никакой дипломатии». «Уэнсдей. Уэнс, любовь моя, подожди...» Но Уэнсдей уже продвигалась по комнате, тяжесть испорченного вечера отдавалась в шагах. Она отворила дверь. Там стоял он. Маленький. Жалкий. Туристическая футболка Энид «Loona» плащом свисала с плеч, плюшевая летучая мышь прижата к груди, глаза широко распахнуты от нарочитой опустошённости. Но прежде чем Уэнсдей успела заговорить, другой голос поднялся за ним, словно туман над зачарованным прудом. «Ох, ради смерти», — прошипела Бабушка, появившись на лестничной площадке в ночной сорочке и тапочках, держа горшок с чем-то кислотным и парящим, что еле слышно пахло шалфеем и вендеттой. «Ступай. В. Кровать», — рявкнула она, целясь черпаком, как проклятием. «Но я хочу объятий Энни и сказку от Уэнсдей, а они отказались, и я видел, что у них есть попкорн, а у меня теперь нет ничего...» Бабушка приблизилась. «Молодой волчонок. Они влюблены. Понимаешь, что это означает?» Он всхлипнул. «Заботу?» «Приватность. А также время. И если ты снова нарушишь обеты, я позволю портретам поведать тебе, что случается с волчатами, которые лезут не в своё дело». Пуберт замер. «Шепчущие?» — прошептал он. «Шипящие», — подкорректировала она. — «И наблюдающие». Он ахнул. «Они же не моргают!» «Именно». Мальчик снова раскрыл рот. «Ступай, я сказала», — повторила Бабушка, подхватив лазутчика, прежде чем последуют протесты, а также одеяло, летучую мышь, плащ и остальной скарб, растворясь в циклоне травянистого дыма. Уэнсдей удовлетворённо закрыла дверь. Тишина оседала пылью. «Она невероятна», — прошептала Энид, хихикая под одеялом. Уэнсдей с пыхтением забралась обратно в ложе и плюхнулась на колени Энид. «Хочется одного-единственного безмятежного вечера», — пробормотала она, — «когда меня не лижут в щёку, пока я пытаюсь целовать твою». Энид наклонилась, ободряюще поцеловав мрачную тучу в лоб, и потянувшись к ноутбуку. «Отныне я вся твоя». Экран загорелся. Замаячили титры. Ночь наконец-то принадлежала им.¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Небо затянулось облаками — не штормовыми — просто угрюмыми (настолько, что мох на надгробиях немного фосфоресцировал). Энид следовала за Берти по узкой тропинке между склепами, крошечные резиновые сапожки проводника хрустели по гравию, одна рука сжимала сокровище, представленное треснувшим фарфоровым чайником. «Я выбрал место», — объявил он с солидностью дворецкого, объявляющего прибытие королевы. — «Рядом с дядей Люцифером». «Ох?» Энид приподняла бровь. «Мне стоит беспокоиться?» «Не-а. Он теперь являет собой кости. Почти». Берти обернулся, ухмыляясь. Непослушные кудри херувимски обрамляли голову. «Он не против вечеринок. Сам мне сказал, правда!» Они прибыли к выбранной могиле: скошенной стеле, увитой лозами и кругу из щебня, обозначающего «гостиную». Чайный сервиз со сколами — разномастный, полузарытый, но любовно расставленный, ожидал предварительно: чашки, покрытые "венозными" трещинами, блюдца полны пожухлой листвы. В центре — трёхъярусный поднос с подношениями: лишайник, ягоды, раскрошенные жёлуди и то, что некогда было бравым короедом. Берти угощал благоговейно, высоко держа чайник и позволяя черноземному киселю, щедро усыпанному лепестками, стебельками и чем-то извивающимся — стекать в чашки. «Для восстановления сил оборотня», — пояснил он, пододвигая заполненную чашку. — «Сдобрен червяками». Энид моргнула, заглянула в чашку и обнаружила предмет, подозрительно напоминающий осколок бедренной кости, уютно устроившийся рядом с лепестками роз. «Ох, ну ничего себе», — произнесла она, поднимая чашку обеими руками. — «Винтаж». Берти просиял. «Дядя Люцифер говорит, что рецепт помогает трансформации». «Ну, тогда мне лучше выпить». Она сымитировала глоток, стараясь не касаться губами чашки. «Ммм. Вкусно. Уже чувствую прилив сил. Думаю, я могла бы завыть». «СДЕЛАЙ ЭТО», — прошипел Берти от предвкушения. Энид усмехнулась и издала нелепый вой — скорее щенячий зевок, чем полнолунная угроза, — просто чтобы развеселить. Берти восторженно захихикал, схватившись за грудь. Он подлил консистенции по второму кругу, теперь в треснувший череп без челюсти. «Это для Уэнсдей», — деловито произнёс он. — «В нём содержатся старые кости. Она любит старые кости». Энид откинулась на руки, чашка с импровизированным чаем согревала колени. «Знаешь что? Думаю, это лучшая чайная вечеринка, на которую меня когда-либо приглашали». Берти сначала не ответил, аккуратно засовывая маргаритку в глазницу черепа. Затем, не глядя на неё, пробормотал: «Рад, что ты здесь». Сердце Энид всколыхнулось. «Я тоже, дружище».¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Неделя была изнурительной. Фестер чуть не взорвал сарай, экспериментируя с призрачным маслом, Уэнсдей отправилась в город с Бабушкой, чтобы разгребать последствия, а Пуберт… Пуберт четвёртую ночь подряд страдал от кошмаров. Прилипчивый, как никогда, цеплялся к любому, у кого наличествовал пульс — в основном к Энид. Она, конечно, проявила инициативу, казавшуюся правильной: дать Мортише и Гомесу передышку; позволить Уэнсдей сфокусироваться на сдерживании зелий, а не малыша. И она обожала Берти. Правда. Но у обожания были лимиты. Лимиты, о которых она не подозревала, пока не наступил сегодняшний день. После четвёртой истерики, третьей неудачной попытки уложить малыша, целенаправленного броска виноградного желе в её белую кофту и кульминационного, пронзительного визга: «Я БОЛЬШЕ ТЕБЯ НЕ ЛЮБЛЮ!!» — что-то в ней надломилось. Теперь она стояла в оранжерее с кулаками, прижатыми к глазам, и раскрасневшимся лицом, списывая слезинки на воображаемую пыльцу и аромат раздавленной лаванды под кроссовками. «Однажды, когда Уэнсдей было четыре, я заперла её в шкафу», — произнесла Мортиша. — «Всего на пять минут. Нужно было прокричаться в подушку». Энид вздрогнула, но не повернулась. При мысли о прецеденте вырвался влажный смешок. «Помогло?» «Нет», — вздохнула Мортиша. — «Но крик помог». Энид всхлипнула, затем протёрла щёки рукавом. «Я люблю его. Правда», — призналась она. — «Но он укусил меня. А потом заплакал из-за причинения боли. И я просто… не хотела усугубления, поэтому сказала, что "всё в порядке". Но не думаю, что это было так». Рука Мортиши легла поверх её руки — прохладная и заземляющая (прикосновение давало всё сразу, ничего не прося взамен). «Дорогая моя», — произнесла она. — «Энид, милая… Пуберт не твоя ответственность. Никогда ею не был». Энид потупила взгляд. «Знаю. Просто… предложила. Хотела помочь. Думала, если дам вам передышку...» «Ты дала нам предостаточно», — прервала Мортиша. — «Но ты здесь не для того, чтобы растить нашего сына. Ты здесь на летних каникулах, чтобы отдохнуть и провести время с возлюбленной. И я не позволю никому, даже некоему экзальтированному малышу, отнять это». Слабая улыбка изогнула губы Энид. «Я просто хочу выспаться. С ней. Вот и всё. Просто… безмятежный отдых». Мортиша кивнула, убирая золотую кудряшку с её лба. «Отдых вам обеспечен. Сегодня вечером, — пообещала она. — Я поручила Гомесу заниматься укладыванием. Видимо, младший Аддамс находит детективы умиротворяющими». Энид облегчённо рассмеялась. «Должна была знать». Мортиша одарила Энид материнской улыбкой. «Ты прекрасно справляешься, Энид. Но никогда не думай, что обязана кому-то слезами. Это нам повезло, что ты у нас есть, а не наоборот». От произнесённого что-то внутри Энид разлилось негой. Плечи опустились, грудь обмякла, одышка прекратилась. «Вы святая». «Я Аддамс, дорогая, — ответила Мортиша, убирая локон со щеки Энид. — Мы не помышляем святостью. Но заботимся о наших девочках». Глаза Энид снова защипало. «Спасибо», — прошептала она. «А теперь ступай и наслаждайся, пока Уэнсдей не узнала, что я довела тебя до слёз, и не раскритиковала на месте». Обе засмеялись — и на сей раз Энид позволила себе прочувствовать веселье всеми фибрами.¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Энид сидела на балконе, свернувшись в плетеном кресле с одеялом, наброшенным на колени. Она взирала на сад. Ночной штиль был серебристым, стрекочущим и шелестящим. Балконная дверь скрипнула позади. Уэнсдей вошла, держа две дымящиеся чашки чая. Она не проронила ни слова, пересекая пространство между ними, поставила одну чашку на столик рядом с Энид, затем, как заведено, скользнула ей на колени. Энид поправила одеяло, притянула Уэнсдей за талию и уткнулась лицом в изгиб плеча. Уэнсдей прислонилась к Энид головой, обеими руками обхватив кружку. «Как думаешь, он уснул?» — спросила Энид, голос отдавал хрипотцой от утомительного дня. Уэнсдей кивнула. «Я только что проходила мимо матери, выходящей из его спальни. Она выглядела триумфально. Сказала: «... храпит, как призрачный аккордеон». «Не знала, что призрачные аккордеоны издают храп». «Ты не встречала полтергейстов на чердаке». Прошла секунда, Уэнсдей прижалась ближе к щеке Энид. «Он действительно тобой дорожит». «Знаю», — ответила Энид, поцеловав её возле мочки уха. — «Своим цепким, драматичным, громогласным образом». Уэнсдей проявила солидарность. «Собственнически. Думает, ты принадлежишь ему». Энид снова поцеловала её, на сей раз ниже — в затылок. «Я принадлежу тебе». Уэнсдей покраснела и прижалась к волчице плотнее. «Отвратительно». «Ты алеешь». «Мне холодно». «Ты вся теплая». Энид ухмыльнулась. «Как сердечный суп». Уэнсдей застонала, но её пальцы крепче сжали ткань свитера Энид. «Не заводи шарманку про суп». Веселье Энид пронеслось сквозь Уэнсдей звуком, ценимым столь сокровенно. Уэнсдей наклонила голову, позволяя той отрадно упасть на плечо блондинки. Тон сгладился. «Он был расстроен раньше. Не только потому, что укусил тебя. Ему тревожно». Энид моргнула, грудь болезненно сжалась. «Почему тревожно?» Взгляд Уэнсдей устремился к звёздам. «Лето заканчивается. Мы вскоре возвращаемся в Невермор. Он полагает, что мы его бросаем». «Ох, Берти…» — прошептала Энид, прикрывая глаза. — «Бедный малыш». «Он считает тебя своей стаей, — добавила Уэнсдей. — Точнее, нас обеих. А стаи неразлучны». Энид долго хранила молчание. Затем скользнула одной ладонью под локоть Уэнсдей, переплетая их пальцы и целуя костяшки. «Скажем ему, что это ненадолго, — произнесла она. — Что мы вернёмся». Уэнсдей кивнула. «Привезём сувениры: открытки, гербарные образцы... возможно, зачарованный сталактит». Энид бархатисто рассмеялась и наклонилась, чтобы поцеловать своего воронёнка.¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Долгое время спустя, после того, как чай остыл, а звёзды сдвинулись на небе, Уэнсдей с приглушённым щелчком закрыла балконные двери. Энид уже забралась под простыни, одна ладонь откинута на подушку, золотистые волосы обрамляли лицо. Она собиралась отдохнуть всего минуту — дожидаясь, пока Уэнсдей почистит зубы, — но теперь оставалась статичной, медленно дыша, измотанная последней неделей до самых костей. Уэнсдей двигалась осторожно. Сняла носки, потушила прикроватную свечу и юркнула под одеяло, прижавшись к спине Энид. Нос коснулся затылка волчицы. Глаза сомкнулись. «Я скучала по тебе», — призналась она. Сонное мычание ответило - «Ммм. Я тоже по тебе скучала, детка». Энид повернулась на другой бок, обняла Уэнсдей и ласково поцеловала переносицу. «Ты не воспитываешь чужого сына, кроме моего [будущего]». Приглушённое веселье. «Не искушай меня, Уэнс». Но она снова погружалась в сон, пальцы сомкнулись вокруг поясницы Уэнсдей, холодный нос уткнулся под ухо. Там Уэнсдей и оставалась. До конца летнего сезона. И после него.¨˜ˆ”°⍣~•✡⊹٭
Это назначалось как симпозиум «Белладонны». Технически, так оно и было. Третий в текущем семестре. Прагматично назначенный на субботний вечер, во время Семейного Уик-энда, что по молчаливому согласию участников делало его ещё более необходимым. Имелась смутная повестка дня: пересмотр механизмов обеспечения безопасности библиотеки и, возможно, составление плана совместного исторического проекта. Дедлайн сдачи - через две недели. То, что могло подождать до понедельника. Или следующего месяца. Но никто не приходил ради стратегии. Они пришли, потому что Семейный Уик-энд обернулся хаосом. Прекрасным, изматывающим, перенасыщенным хаосом. Слишком много разговоров. Слишком много объятий. Слишком много матерей, вламывающихся в общежития, готовящихся ляпнуть что-то постыдное, вроде: «Ох, милая, это твой сосед по комнате или партнёр?» и «Почему у тебя такой бардак под кроватью?». «Ночные Тени» нуждались в убежище. Поэтому древняя подземная библиотека, освещаемая свечами, заваленная разномастными подушками, обёртками от закусок и ароматом разогретой, наполовину съеденных пирожных, которые Дивина стащила с кухни, казалась предпочтительней формы и тщательного планирования. Бьянка свернулась в любимом кресле, просматривая на смартфоне сообщения со взглядом-поволокой, верещащим: «Мать загнала меня в угол на сорок пять минут!». Наверное, переписывается с Лукасом. Определённо игнорирует сообщения родительницы. Дивина и Йоко сидели на полу, скрестив ноги, (любовно) споря о том, является ли новый юноша в классе элементарной алхимии латентной сиреной или подозрительно веганским вампиром. Голоса то поднимались, то опускались в ритм, хихиканье рикошетило от стен. Аякс, словивший кайф и полурасплавленный в подушках, пускал сизые кольца тлеющим блантом. Скрипнула дверь. «Не обращайте внимания» — предупредила Энид, входя на цыпочках с прикорнувшим свёртком в руках. У свёртка свисали плюшевый хвост, тапочки-летучие мыши, и он что-то бормотал о «кроваво-медном лимонаде и смертоносных пирожных». Позади неё шествовала Уэнсдей в незыблемо чёрном, нёсшая синий рюкзак, покрытый нарисованными от руки волками, аппликациями и фурнитурой, испещрёнными лозунгами: «ВОЛКИ ПРАВЯТ» и «КУСАЙ АККУРАТНО». Комната замерла. «Эм, — Бьянка медленно подняла взгляд. — Это дитя?» «Условно», — ответила Уэнсдей. «Это младший член семьи Уэнсдей», — уточнила Энид, усаживая малыша на свободный шезлонг. Он тут же свернулся сонным ёжиком, сжимая плюшевую летучую мышь и моргая на свет свечей, как будто те лично его оскорбили. «Мортиша и Гомес откланялись на ужин в Джерико, — добавила она. — Он умолял взять его с собой. Мы выступаем в роли нянек». «Ты притащила четырёхлетку на встречу тайного общества?» — проропотал Аякс из бин-бэга, явно смущённый. «Ему три», — поправила Уэнсдей, проходя мимо. — «И он воспитан». Дивина и Йоко кивнули, слишком увлечённые, размахивая и воркуя над укутанным человечком, который вдруг оробел перед красивыми девушками. Его глаза округлились, плюшевая летучая мышь прижалась к груди. Аякс небрежно поднял блант в знак приветствия: «Привет, малявка». Малыш принюхался и прошептал со степенным порицанием: «Ты пахнешь ящерицей». Это сработало. Дивина и Йоко разразились хохотом, чуть не согнувшись пополам. «Он действительно брат Уэнсдей!» — выдохнула Дивина, смаргивая слёзы между хихиканьями. Младший Аддамс сиял, гордый учиненной пертурбацией. Аякс моргнул, выглядя глубоко обеспокоенным, и исподтишка принюхался к рукаву худи. Как только девочки закончили визжать, и группа единогласно согласилась, дескать: да, Пуберт Аддамс номинирован как самое милое существо, когда-либо ступавшее в священный склеп Ночных Теней, — всё вернулось к изначальному ритму. Вроде бы. Настоящий шок последовал позже. Малыш, выжатый мудрёной игрой, придуманной Йоко и Дивиной эксклюзивно для него, — синтезом «летучей мыши-детектива» и «подпольного чаепития», начал капризничать. И вот, подобно трагическому маленькому принцу в пижаме-комбинезоне, он встал с паласа и направился прямиком к сестре. Он не проронил ни слова. Просто протянул ладони и моргнул на неё. Уэнсдей не колебалась. Подхватила малыша плавным движением, который могла выполнить лишь та, кто занимался этим всю свою жизнь. В конце концов, она была старшим ребёнком семейства Аддамс. Но Ночные Тени никогда подобного не видели. Она снова уселась в кресло, спокойно поправила одеяло и открыла книгу, оборонительно обхватив брата. Малыш прижался к её груди, будто именно там ему самое место, и сунул палец в рот. Плюшевая летучая мышь выскользнула из руки. В комнате воцарилась тишина. Бьянка беззвучно прошептала Йоко: «Это взаправду?» Йоко ответила: «Это Уэнсдей Аддамс. Держит дитя. Напевает». Энид заметила пристальные взгляды и подмигнула, одновременно самодовольная и нежная. Уэнсдей либо не заметила, либо сквозила безразличием. Она поправила позицию малыша на коленях с клинической точностью, в моменте опровергая все порочащие сплетни, когда-либо брошенные в её адрес. К тому времени, как беседа перешла на то, что Эстер Синклер до сих пор не закатила истерику по поводу дистанцирования дочери, и то, как отец Йоко пытался телепатически проклясть другого родителя-вампира на парковке, "делегат" полностью обмяк, пуская слюни на плечо Уэнсдей. Энид проверила время (почти полночь), когда встала со своего места и прислонилась к дверному косяку, скрестив руки, глаза камерно следили за ровными подъёмом и опусканием спинки сонного мальчика. «Могу отнести его обратно», — мягко предложила она. Уэнсдей покачала головой. «Я справлюсь». Готесса поднялась, одной рукой придерживая затылок Берти так, словно забота являлась её второй натурой. Энид последовала за ней с рюкзаком в руке, бросая последний взгляд на уютный хаос помещения и друзей. Она помахала им, улыбнувшись. «До встречи за завтраком». Когда они исчезли из поля зрения, Дивина наконец произнесла то, о чём думали все: «Они ужасающие». «Но вроде как… матерински ужасающие», — добавила Йоко. Аякс мечтательно вздохнул. «Я тоже хочу, чтобы Уэнсдей меня убаюкивала». «Аякс, какого чёрта?», — процедила Бьянка — хотя, справедливости ради, в чём-то он казался прав.
