за болевым порогом

в первый раз это случилось в катаре. расселл давно стал напоминать максу муху, прилипчивую, противную; с этими его огромными, бездонными, но абсолютно пустыми глазами. макс упорно смотрел в них, часто, украдкой, из-за спин и телекамер, пытаясь что-то найти; но они зияли пустотой, только иногда поблескивая отраженным светом люминесцентных ламп в комнате стюардов.  и макс так же часто хотел муху прихлопнуть. размазать вязкой кашицей по стене, ботинком по асфальту, уничтожить, подавить. отвращение, тошнота рядом с ним скапливалась в зажатых до отметин кулаках. было невозможно смотреть на это прекрасное в своей мерзости лицо даже сквозь шлем на стартовых позициях и не мечтать в один день превратить его в кровавое месиво, которое теперь не возьмет на обложку ни один глянцевый журнал. для джорджа ферстаппен всегда был бешеной собакой, на которую иногда забывали надеть парфорс. он заливался своим бесконечным лаем, скалил кафельные зубки, кидался на людей, кидался в людей; его неуравновешенность приводила в безрубежную, будоражащую ярость, которая только и требовала, чтобы заткнуть твари рот. до дрожи поражало это поклонение, отрицание очевидного: ферстаппен – просто больной на голову ублюдок, идущий по головам ради себя одного; не пожалеющий никого, кто встанет на пути. и с первой секунды их знакомства всё в джордже требовало вдавить парфорс поглубже в плоть до проткнутых артерий, до кровавых подтеков, до отсутствия воздуха у жалкой псины. инцидент в катаре убил заживо то едва дышащее уважение, неловко построенное из тысячи пустых блистеров от успокоительных и тысячи тысяч часов рефлексии. хрупкое, такое несмышленое, оно лопнуло и разлетелось ошметками по стенам и лицам. в отеле тихо. джордж отчаянно рыщет по карманам хлопковых брюк в поисках ключ-карты. даже шуршание ткани может в любой момент вывести из себя – в такой тишине оно кажется чересчур громким, болезненным. слышатся шаги, слишком примечательные, чтобы их не узнать – ебучий ферстаппен живет на одном этаже с ним. он знал это, знал. знал, что встречи избежать не удастся. джордж прислоняется лбом к холодному полотну двери. вот сейчас, сейчас… он чувствует удар в плечо и громкое, четкое: –надеюсь, ты и твои ебаные дружки из FIA довольны тем, что сделали. –что ты сказал? он прекрасно слышал, что сказал макс. внутри что-то мерзко подначивало вывести ферстаппена на эмоции, спровоцировать на рукоприкладство, которое он так обожал. яростно хотелось увидеть это лицо в разочаровании, отчаянии, агонии, ведь это так ему шло. собачка тявкает на хозяина. на хозяина. –я сказал, что надеюсь, что ты, ублюдок, доволен тем, что сделал. и он, конечно, был доволен. расселл улыбается, отстраняясь от двери, чтобы узреть плоды своих трудов. медленно, смакуя момент, разворачивается, но, не успев полностью насладиться маленькой победой, оказывается прижат к двери. затылок с ярким звуком ударяется о дорогое дерево. лицо макса обезображено бешенством, чистым, праведным; глаза, изучающие джорджа, как мелкую добычу, прикрыты, а уголок рта неестественно поднят и подрагивает. его руки с силой цепляются за плечи и дерут ногтями ткань брендовой рубашки, как будто он боится утонуть в пустом омуте нечеловечески голубых глаз. джордж готов получить по лицу, лишь бы увидеть, как последствия его действий разбивают разбухшее до космических размеров эго макса вдребезги, как разочарование в самом себе с жирным чавканьем пожирает его изнутри. джордж не готов к тому, что в следующий момент руки перемещаются с плеч на шею, сдавливая, царапая, а губы оказываются на других губах. макс его кусает, кусает, надеясь увидеть первую кровь. это акт доминирования. это доказательство власти. расселл не может, не хочет уйти. его унижают, здесь и сейчас, слишком игриво оттягивая израненную губу и слизывая кровь. злость и ярость побуждают протянуть руки, зарываясь в волосы, сжимая кожу, причиняя боль. попытка взять контроль в свои руки заканчивается еще одним ударом затылка о дверь, сильнее, жёстче. во рту появляется резкий, соленый привкус металла. воздуха отчаянно не хватает: руки на шее сжимаются все сильнее, боль становится ярче, искристее; стены кружатся вокруг. ощущение тошноты и уродливой эйфории увеличиваются в геометрической прогрессии с каждой новой секундой насилия. макс отстраняется резко. не смотря в глаза, разворачивается и сплевывает кровь под ноги расселлу. –фу, блять. вытирает рот рукавом и уходит. джордж не смотрит ему вслед. он наконец находит ключ от двери в кармане рубашки и заходит в номер. комнаты пропитаны дорогими духами, но в крыльях носа свербит запах пота, крови и горькой полыни. он не чувствует стыда. и это осознавать тяжелее всего. от чувства рук на шее и губ на губах хочется отмыться бензином. это мерзко, грязно, так уродливо. но в голове одна мысль на двоих: «это он во всем виноват. это он сделал меня таким». это превращается в порочный круг. любое лишнее прикосновение, грубое слово, обгон на трассе и язвительный комментарий для новостного портала запускают цепь уже ставших привычными событий. это всегда публичное унижение и за ним всегда следует мимолетный взгляд в коридоре паддока, полный немого обещания расплаты. побои и драки стали обычным делом. их разнимали на трассах, в комнате стюардов, в бесчисленных отелях по всему миру. драки переходили в номера, комнаты и пустые гаражи, где разносилось все, что попадалось под руку. они сходились в болезненном, животном сексе, где единственной целью было показать, кто тут главный. это борьба за власть. борьба за возможность уничтожить морально и физически. проверка на прочность, где поцелуи оставляют гематомы и кровоподтеки по всему телу, укусы проникают под кожу и рвут на куски, прикосновения запечатлевают следы пальцев на коже, которые не успевают сойти до следующего круга. плевки в лицо становятся клеймом унижения, стекающим по блестящей коже, прежде чем будут стерты грубой, неконтролируемой пощечиной. простыни пропитываются слезами, кровью и влагой настолько сильно, что их можно выжимать. клочки волос, вырванные в порыве извращённой до самой больной формы страсти клубятся на лощеном паркете или грязном бетоне. стены топятся в едва сдерживаемых стонах боли и скрежете зубов. это кажется абсурдом. ненависть заполняет любое пространство, где они оказываются вместе. и эта ненависть ведет дальше, топит глубже, заставляет вгрызаться в чужую шею и делать толчки в чужое тело грубее, отрывистее. отвращение становится единственно верной формой близости, а боль – естественным чувством, единственным доказательством собственного небесполезного существования. желание сломать, подчинить, уничтожить превращается в тупое животное вожделение. омерзение от собственных действий вызывает неподдельный восторг, смазывающий чувства в непонятный хаос из двух мокрых от пота спин и подрагивающих коленей.  боль и оргазм становятся неразличимы. тела бьются в конвульсиях не от наслаждения, а от шока после особенно жестокого удара. они начинают путать причину и следствие, доводя каждый акт до полного истощения. в момент, когда отступает адреналин, наступает осознание совершенного. в попытке защититься, отмыться от грязи, оскорбления выходят рвотными позывами. макс встает с кровати в отеле лас-вегаса. на часах почти четыре утра. он собирает свои раскиданные по полу вещи. что-то оказывается порванным, что-то – в пятнах непонятного в темноте номера происхождения. сейчас это неважно. в ворохе простыней слышится надтреснутый смех джорджа. у него порвана губа, весь подбородок залит кровью и слюной, а на шее новым слоем заливаются синим пять отпечатков. –ты жалок. его голос звучит хрипло и тихо. дрожащей ладонью он вытирает лицо, не отводя взгляда от не особо торопящегося покинуть комнату ферстаппена. –это ты нас такими сделал. ты. ты превратил нас в животных. ты довел нас до этого. –закрой рот. голос макса дрожит от снова возбуждающей ярости. кулаки сжимаются сами собой, оставляя на ладони вдавленные полумесяцы. джордж запрокидывает голову, вытягивая длинные, едва не музыкальные руки. на них мириады синяков и царапин, свежих и уже слегка заживших, но растормошенных новой порцией грубых прикосновений; уже сегодня они будут надежно скрыты под огнеупорной тканью гоночного комбинезона. –ты ебаный извращенец. ты и есть грязь, от которой я не могу отмыться. –заткнись. ты сам преследуешь меня, как сука в течке. –а ты ведешься. как тупая, голодная псина. самому не мерзко? ферстаппен бросает собранные вещи на пол. он, озверев, с едва распознаваемым рыком запрыгивает на расселла сверху, одной рукой хватая его за обезображенное лицо. –мне мерзко. мерзко от тебя. ты ничтожество и навсегда им останешься. слышишь? слышишь меня, джордж? с широким замахом расселл отвешивает максу звонкую пощечину. отрывистый, оглушающий звук кожи о кожу заполняет комнату. он едва не падает с кровати, успевая упереться локтями в сбитую в комок простынь. джордж медленно, но с немыслимой при его травмах грацией сползает с постели. в пробитом статуэткой зеркале он осматривает себя, мельком проверяя упавшую на кровать фигуру макса. тело похоже на минное поле: тронь – оно взорвется новым приступом периальгии. кожа бедер липкая от засохшей крови, а в некогда идеальной прическе не хватает прядей. снова. грязь, эта ужасная в своей природе грязь стала второй кожей. впрочем, макс выглядит не лучше. джордж сегодня очень над этим постарался. –какой дешевый фарс… скучно, ферстаппен. –тебе скучно? слезая с кровати принципиально с другой стороны, макс подходит к расселлу сзади. в отражении разбитого зеркала не могут уместиться два тела, изнеможденных, поврежденных до степени отрицания. он поднимает всегда горячие руки с разодранными костяшками к ребрам, болезненно выпирающим, усеянным кровоподтеками, и давит до хруста, вызывая гортанный стон боли на выдохе. кусает за плечо, оставляя еще один след. свой голодный, собственнический след посреди россыпи других. шепчет на ухо, выплевывая каждое слово: –в воскресенье я выбью тебя, а затем отправлю твою ебаную голову в стену. –я поставлю тебя на колени перед собой. снова. в прошлый раз тебе явно было мало. забудешь, как глотать на пару дней. а не уймешь свой рвотный рефлекс – лицо тебе расцарапаю. британец чувствует тычок меж лопаток, заставляющий откинуть голову назад. месть за длинный язык оказывается быстрой и не менее болезненной – собранные в кулак волосы и зубы, впившиеся в уже распухшую губу. макс все же собирает свои вещи. уже почти одетый, он находит свою майку в неровных белесых пятнах и швыряет ее в расселла. –держи. сувенир. в шлем себе засунь. даже не оборачиваясь, джордж фыркает: –сожгу при первой возможности. ферстаппен уходит, драматично хлопнув дверью. от силы удара из зеркала выпадает еще пара осколков, ссыпаясь мелкой крошкой по ковру и полу. воздух в номере становится еще более густым, чем был раньше. исчезает всякая опора под ногами, а перед глазами проносятся яркие, разноцветные круги. джордж на ватных, не держащих его ногах едва успевает добраться до ванной, где его выворачивает в чистую, безупречно блестящую белым раковину. он судорожно хватается за ее холодные края, стараясь удержать второй приступ тошноты, который привычно следует за первым. тело выгибается в мучительном спазме, а в ушах нарастает отвратительный звон. джордж скользит по кафелю на колени, лоб прилипает к ледяному фаянсу. он жалобно смотрит в сторону душевой кабины. он знает – больше никогда он не сможет отмыться. последнее, что расселл с облегчением и мельтешащей ненавистью успевает понять, отключаясь на изразцовой плитке – цикл завершился. скоро начнется новый.