Петуния

— Тетя Петуния!       Голос, звонкий и переливчатый, словно серебряный колокольчик, бесцеремонно разорвал вязкую тишину жаркого полудня.       Петуния Дурсль, до этого момента с головой погруженная в ожесточенную схватку с крошечным, но дерзким одуванчиком, посмевшим пустить корни у подножия ее призовых роз, вздрогнула. Она медленно выпрямилась, чувствуя, как ноет поясница, и с привычной брезгливостью отряхнула садовые перчатки, на которых темнели следы влажного чернозема.       Обернувшись, она замерла, и строгая складка между ее бровями так и не успела сформироваться.       К ней, соревнуясь в скорости и поднимая небольшие облачка пыли, неслись два маленьких урагана. Дадли и Роза. Раскрасневшиеся от бега, с растрепанными волосами, к которым прилипла паутина и сухие травинки, они выглядели воплощением абсолютного, концентрированного детского счастья. Их глаза сияли так ярко, что могли бы затмить собой солнце, висящее в зените над Тисовой улицей.       Сердце женщины пропустило удар, замерло на мгновение, а затем забилось в новом ритме — ритме щемящей, почти болезненной нежности. Ее острый, привыкший подмечать малейшие несовершенства взгляд тут же уловил деталь, которую дети старательно, но совершенно неумело пытались скрыть: оба прятали руки за спинами. Однако предательские лепестки — ярко-алые и солнечно-желтые — уже осыпались на безупречно подстриженный газон, а воздух наполнился густым, пряным ароматом. Сомнений быть не могло: это были георгины из сада миссис Прентис, жившей через два дома. Те самые, которыми соседка хвасталась каждое утро.       В любой другой день Петуния, чья любовь к стерильному порядку граничила с одержимостью, пришла бы в священный ужас. Грязные, сбитые коленки? Зеленые разводы от травы на отглаженных с утра штанах Дадли? И, о боже, варварское похищение чужой частной собственности? Она бы непременно нахмурилась, поджала губы в тонкую линию и разразилась тирадой о правилах приличия, немедленно отправив проказников извиняться.       Но сегодня… Сегодня солнечный свет, казалось, запутался в их локонах, превращая их в нимбы. В их взглядах плескалась такая искренняя, обезоруживающая любовь, что вся напускная строгость Петунии, вся ее броня из правил и условностей рассыпалась в прах, не оставив и следа. — Мы позд’авляем вас с Днем ма-те-ри! — торжественно начала Роза. Она старательно выговаривала каждый слог, смешно морща нос и немного картавя от переполнявшего ее волнения, — Желаем всего самого-самого-самого!       Девочка так спешила выплеснуть все чувства, теснившиеся в ее маленьком сердечке, что мгновенно забыла о конспирации. Желая продемонстрировать масштаб этого гигантского «самого-самого», она резко развела руки в стороны. Пышный, растрепанный букет, зажатый в кулачке, вырвался на свободу цветным взрывом. В этот миг сама Роза напоминала распускающийся бутон, тянущийся навстречу теплу: ее рыжие волосы вспыхнули огнем, а зеленая магия глаз засияла ярче драгоценных изумрудов, напоминая Петунии о чем-то давно забытом, но родном.       Дадли, не желая отставать от кузины ни на шаг, выступил вперед. Он набрал побольше воздуха, выпятил грудь колесом и, глядя матери прямо в глаза, выпалил: — Мама, ты самая лучшая!       Он произнес это с такой серьезной гордостью и непоколебимой уверенностью, словно сообщал миру неопровержимый научный факт, не требующий доказательств.       Его голос дрогнул на последнем слове, и эта простая, незамысловатая фраза пробила последнюю защиту Петунии быстрее любого волшебного заклинания. В носу предательски защипало. Мир перед глазами поплыл. Она часто заморгала, чувствуя, как по щекам, смывая пудру и оставляя влажные дорожки, покатились непрошенные, горячие слезы.       Судорожным движением стянув грязные перчатки и отбросив их прямо на траву, она приняла слегка помятые, пахнущие преступлением и любовью цветы, словно это был драгоценный королевский дар. — Ох, мои вы родные… — голос ее сорвался на шепот.       Петуния, всегда так заботившаяся о чистоте своей одежды, опустилась на колени прямо на землю, не обращая внимания на траву и сырость. Она порывисто притянула детей к себе, пряча лицо в их макушках.       Маленькие, теплые, липкие ручки тут же обвили ее шею в ответном объятии. От детей пахло солнцем, дорожной пылью, свежескошенной травой и сладкой карамелью. Этот запах был лучше любых французских духов. — Вы у меня действительно самые лучшие, — прошептала она, целуя сначала светлую, пахнущую теплом макушку сына, а затем огненно-рыжую — племянницы, — Лучшие дети, о которых только можно мечтать.       Идиллию нарушил раскатистый, громоподобный, но удивительно теплый бас: — А ну-ка, разбойники, полегче! Не задушите маму, она нам еще пригодится! Дайте и мне подойти!       Вернон Дурсль стоял на пороге задней двери, массивный и надежный, как скала, о которую разбиваются любые житейские бури. На его необъятной фигуре красовался нелепый ярко-желтый кухонный фартук с надписью «Шеф-повар №1», завязки которого с трудом сходились на талии. Этот комичный аксессуар смотрелся на нем странно, но бесконечно мило, превращая строгого директора фирмы в уютного домашнего великана.        — Папа! Дядя Вернон! — дети с притворным визгом и заливистым смехом отпрянули, давая отцу пространство для маневра.       Вернон грузно, но бодро спустился с крыльца. Подойдя к жене, он протянул ей руку — широкую ладонь, похожую на медвежью лапу, — и помог подняться с колен. Затем, обняв ее за хрупкие плечи, он с неожиданной для его габаритов нежностью и деликатностью поцеловал ее в зардевшуюся щеку. В этом простом, приземленном жесте, в тяжести его руки было столько надежности, столько спокойной, уверенной любви, что Петуния мгновенно почувствовала себя за каменной стеной. Весь мир с его тревогами остался где-то снаружи, за высоким забором Тисовой улицы. — Праздничный обед уже дымится, — торжественно объявил он, хитро подмигивая детям и втягивая носом воздух, — Ростбиф получился отменный, клянусь моей лучшей дрелью. Всем марш мыть руки! Живо!       Дети переглянулись. В их глазах, еще секунду назад влажных от умиления, вспыхнули озорные бесенята. Едва Вернон закончил фразу, они сорвались с места, как две спущенные с тетивы стрелы. — Кто последний, тот моет посуду! — завопил Дадли, отталкиваясь кроссовками от газона так, что полетели комья земли. — Нечестно, ты стартовал раньше! — звонко отозвалась Роза, нагоняя кузена.       Их топот и хохот эхом разнеслись по саду, распугивая сонно жужжащих шмелей, а затем растворились в прохладе дома, откуда уже доносились умопомрачительные, густые ароматы запеченного мяса, розмарина и чеснока.       Петуния проводила их долгим взглядом, чувствуя, как внутри разливается тягучее, золотистое тепло. Она осторожно взяла мужа под руку, ощущая жесткую ткань его рубашки под пальцами, и они неспешно направились к дому. — Я так счастлива, Вернон, — тихо произнесла она, прижимаясь щекой к его предплечью. Голос ее дрогнул, но теперь уже не от слез, а от полноты чувств, — И я так рада… Господи, как же я рада, что Роза с нами.       Она снова бросила взгляд на открытую дверь, в которой только что скрылась тонкая девичья фигурка. Медно-рыжие волосы Розы, развевающиеся на бегу, напоминали языки живого пламени. В свете солнца сходство было слишком очевидным, почти пугающим. Девочка была копией Лили. То же грациозное изящество движений, тот же резкий поворот головы.       Это сходство, словно острый осколок зеркала, кольнуло сердце Петунии, вызвав приступ горькой, щемящей ностальгии. Перед глазами на миг всплыла другая картинка: две девочки на качелях, шелест листвы и секреты, которые они шептали друг другу на ухо, все это было задолго до того, как магия возвела между ними непроницаемую стену отчуждения. — Знаешь, я ведь всегда мечтала о большой семье, — продолжила она задумчиво, — Когда я смотрю на нее сейчас, мне кажется, что она не племянница… Что она наша дочь. Настоящая. Словно так и должно было быть всегда.       Вернон остановился. Он накрыл ее тонкую, унизанную кольцами ладонь своей большой горячей рукой и ласково погладил большим пальцем. В его взгляде не было ни тени сомнения, только спокойная решимость. — Ты права, дорогая, — его голос звучал серьезно, без тени обычной шутливости, — Она уже давно перестала быть просто племянницей. Она — Дурсль. Даже если носит другую фамилию и умеет делать странные вещи. Она — наша. И точка.       Петуния невольно поджала губы, чувствуя, как по спине пробежал фантомный холодок. Память, жестокая штука, услужливо подбросила воспоминание о той кошмарной ночи. Молочно-белый туман, звон стеклянных бутылок, корзинка на пороге и письмо, бумага которого казалась ледяной на ощупь.       Лили. Ее яркая, порывистая, иногда безрассудная сестра. Она погибла. Погибла, закрыв собой крошку от какого-то безумного волшебника, чье имя люди боялись произносить даже шепотом. Осознание того, что Лили больше нет, накрывало Петунию тяжелыми, удушливыми волнами. Горькая ирония судьбы: всего за пару месяцев до трагедии лед между ними начал таять. Они отправляли друг другу робкие, осторожные письма, пытаясь склеить разбитую чашку их отношений, подбирая слова, чтобы не порезаться об острые края старых обид. И вот теперь лишь оглушающая пустота и стопка неотправленных ответов в ящике комода.       Когда Дамблдор, этот странный старик с пронзительным взглядом, попросил ее взять Розу, Петуния согласилась мгновенно. Не из страха перед его фокусами. Не из чувства долга. А из-за зова крови, что гулко стучала в висках. И ни разу, ни единой секунды за все эти годы она не пожалела об этом.       Иногда, глядя на Розу боковым зрением, Петуния вздрагивала: казалось, в дверном проеме стоит сама Лили. Те же тяжелые огненные волосы, вспыхивающие на солнце полированной медью, те же миндалевидные изумрудные глаза. Но стоило девочке улыбнуться — широко, до ушей, обнажая смешные щербинки от выпавших молочных зубов, — как наваждение рассыпалось. Роза улыбалась, как ее отец, Джеймс. Смеялась заразительно, раскатисто, запрокидывая голову назад. И эта же невозможная отцовская неуклюжесть! Вечно сбитые коленки, вечные синяки на нежной коже, вечная беготня и хаос.       Роза стала тем живым клеем, что скрепил их семью, заполнил все трещины. Петуния уже физически не могла представить утро без ее топота на лестнице или вечер без ее сбивчивых, фантастических сказок.       Но страх никуда не делся. Он жил глубоко внутри, свернувшись клубком ледяной змеи, и поднимал голову каждый раз, когда вокруг Розы происходило что-то странное. Разбитая чашка, сросшаяся сама собой за секунду. Учитель, чья лысина внезапно посинела. Петуния с ужасом думала о том хаосе, что царит в магическом мире, если даже «великие волшебники» не смогли защитить одного младенца.       Мысль о том, что через несколько лет в их почтовый ящик упадет письмо из Хогвартса, заставляла волосы на затылке шевелиться от первобытного ужаса. Дамблдор сказал ей многое в ту ночь, но женская интуиция кричала Петунии: старик утаил гораздо больше. Мир магии был опасен, жесток и непредсказуем. И Розе неизбежно придется с этим столкнуться.       Они вошли в дом. Прохлада холла приятно остудила разгоряченную солнцем кожу. Из кухни уже доносился звон приборов и дразнящие запахи жареного мяса, смешанные с ароматом свежего хлеба. — А я первый сел! — донесся победный вопль Дадли, сопровождаемый звуком отодвигаемого стула. — Зато я вилку взяла быстрее! Бе-бе-бе! — тут же парировала Роза.       Петуния замерла в полумраке коридора, не в силах сделать и шага. Вернон, уже собравшийся идти на кухню, остановился. Поймав взгляд жены, он мгновенно перестал улыбаться. Он слишком хорошо знал это выражение ее лица — затаенный, панический страх загнанной птицы. — Дорогой… — прошептала она, вцепившись в его локоть. Ее пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели, — Мы ведь защитим их? Правда?       Ее голос предательски дрожал, выдавая ту самую глубокую тревогу, которую она годами прятала за маской чопорной строгости.       Вернон нахмурился. Его полное добродушное лицо вдруг заострилось, стало серьезным и жестким. Он положил тяжелые руки ей на плечи, заземляя ее, не давая провалиться в пучину паники, и заглянул прямо в глаза. — Конечно, Петуния, — твердо, с металлом в голосе произнес он, — Мы обычные люди, да. У нас нет палочек и метел. Но пусть эти фокусники только попробуют сунуться к нашим детям. Мы им покажем, на что способны Дурсли, когда дело касается семьи.       В его голосе звучала такая звериная уверенность, такая мощь отца-защитника, что ледяной комок в животе Петунии начал таять. Она выдохнула и слабо улыбнулась. Да. Пусть они магглы. Но они — семья. И горе тому, кто решит встать у них на пути. — Мама! Папа! Ну где вы там?! Мясо стынет, это преступление! — раздался возмущенный дуэт голосов из кухни.       Вернон тут же моргнул, сбрасывая с себя напряжение, и его лицо снова расплылось в привычной добродушной гримасе. — Идем, идем, проглоты! — гаркнул он весело.       Когда Петуния вошла на кухню, ее тут же усадили за стол. — Прошу, Ваше Величество! — Дадли, дурачась, отвесил поклон.       Она чувствовала себя настоящей королевой. Дети наперебой подкладывали ей лучшие, самые зажаристые кусочки мяса. Роза подливала сок, ухитрившись не пролить ни капли (почти). Вернон шутил, размахивая ножом для мяса, как скипетром. Вокруг царила такая суматоха, такая звенящая жизнь, что все страхи, все мрачные тени отступили на второй план, растворились в солнечном свете, льющемся из окна.       Глядя на эти счастливые лица, перепачканные соусом, на мужа, который незаметно подмигивал ей, Петуния почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Такой широкой и искренней, что завтра наверняка будут болеть скулы. Но ей было все равно.       Они справятся. Что бы ни приготовило им будущее, они встретят это вместе. А сейчас… Сейчас она просто счастлива.