Линия извинений

      Голос из радиоприёмника был подобен старому виски: тёплый, бархатный, с дурманящим ароматом и обжигающим, ядовитым послевкусием.       «...и вы искренне считаете, что ваше раскаяние что-то изменит? Как трогательно.» — прозвучало в эфире. Да он часто обсуждал истории моментами язвительно и с иронией. Подобное цепляло слушателей так что никто не жаловался. Ох это был шикарный эфир просто с уморительными историями.       Аластор откинулся на спинку кресла, едва заметно усмехнувшись. Его палец лениво нажал кнопку на панели, запуская запись с автоответчика. Очередной плач, очередные оправдания. Рутина. Прекрасная, умиротворяющая рутина, где он был бесспорным хозяином положения.       Радиоведущий всегда колко комментировал истории звонящих, наслаждаясь тем, как можно играть человеческими эмоциями, словно нотами. Эфир лился плавно, как выдержанное вино. Слушатели обожали эту его язвительность — она дарила им обманчивое чувство превосходства, которого так не хватало в их собственных грешных жизнях.       Взглянув на часы, Аластор довольно улыбнулся. Шоу удалось. Пора заканчивать.       - И на этой ноте, дорогие грешники, мы пожалуй.. - Его речь прервал резкий, настойчивый звонок. Не привычный сигнал автоответчика, а прямой звонок на «горячую линию» в студию. Обычно истории были записаны на автоответчик, а уже позже проигрывались и обсуждались радиоведущим. Хотя можно было позвонить и прямо на эфир, но, конечно же, так делали очень редко. Поэтому Аластор просто не мог упустить такую возможность. Улыбка изменилась. Из довольной и скучающей она стала любопытствующей, почти алчной. Он медленно, театрально, протянул руку к трубке.       - Хотя, погодите-ка... На линии у нас ещё один голос! - радиоведущий полный предвкушения поднёс трубку к уху. - Говорите, друг мой, мы слушаем - сказав в трубку быстро бросает комментарий слушателям - Интересно что же нам расскажут сегодня. И в чем будут раскаиваться?       В ответ несколько секунд длилось молчание, а потом в наушнике раздался спокойный, совершенно лишённый истерики или страха голос:       - Раскаиваться? Нет. Я звоню не для этого..       Тишина в студии стала вдруг звенящей. Аластор приподнял бровь. Нестандартно.       - О-о? Любопытно. Для чего же, если не для очищения души? - выдавил он, уже чувствуя, как азарт щекочет нервы.       - Я звоню, - произнёс таинственный звонивший - чтобы вы все, наконец, услышали нечто стоящее.       Конец дня обещает быть интересным..

***

      Кабинет управляющего директора радиостанции WMAB пах лоснящимся деревом, дешёвым одеколоном и страхом. Страх исходил от самого директора, мистера Хиггинса, который сейчас напоминал человека, ожидающего удара током.       - А-Аластор! Это ты! - его голос сорвался на непривычно высокой ноте, когда в дверях возникла высокая, безупречно одетая фигура. - Проходи, проходи, будь как дома! Как твои дела? Как прошло последнее шоу? Рейтинги, я слышал, просто... астрономические!       Хиггинс вскочил из-за своего массивного дубового стола, заваленного нечитанными контрактами. Его ладони были слегка влажными. Очень весело, - думал Аластор, медленно занимая кожаное кресло для гостей - наблюдать, как существо, считающее себя хищником, мгновенно переворачивается на спину, сдаваясь.       - Мистер Хиггинс, - приторно по доброму произнёс Аластор, - всё просто отлично. Публика, как всегда, восхитительно... отзывчива. - Он сделал театральную паузу, позволив улыбке слегка потускнеть, будто его омрачила тень легкой заботы. - Хотя... если подумать, есть кое-что, что начинает меня изрядно беспокоить.       Он пришёл сюда не просить. Он пришёл диктовать условия. Скука последних недель стала невыносимой. Ему требовалось новое развлечение, а его положение местной радио-звезды давало идеальный рычаг.       - Д-да? - Хиггинс поспешно отшвырнул в сторону папку с финансовыми отчётами, пытаясь придать лицу выражение предельной, почти отеческой заинтересованности. - Кхм... что ж, я весь внимание! Любая проблема нашего главного голоса — это проблема всей WMAB. Чем я могу помочь?       - Видишь ли, я бесконечно ценю наш... симбиоз, - Аластор начал спокойно и театрально грустно. - Но моему творческому духу становится тесно в строгих рамках сетки вещания. Мне нужна отдушина. Немного... творческой свободы. Понимаешь о чём я?       Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как зрачки Хиггинса сузились от предчувствия.       - Мне зондировали почву на CBS, - продолжил Аластор, делая вид, что изучает идеальный маникюр своих ногтей. - Предлагают формат позднего ночного шоу. Для взрослой, понимающей аудитории. Почти полную творческую автономию. - Он поднял взгляд и встретился глазами с директором. - И, конечно, бюджет, от которого даже у меня, человека не алчного, дыхание перехватило.       Тишина в кабинете стала густой, как смог. Хиггинс побледнел. Мысль о том, что радиоведущий упорхнёт к национальному конкуренту, была равносильна финансовому самоубийству для его скромной станции.       - Но я, разумеется, предпочёл бы остаться здесь, - Аластор нарушил молчание, и его улыбка вновь заиграла, на этот раз с оттенком снисходительного милосердия. - Если мы сможем договориться о нескольких... коррективах. Небольшой прибавке к гонорару - это раз. И, что куда важнее... один скромный эксперимент.       Тишина повисла снова, но теперь она была напряжённой, как струна. Хиггинс откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло. По его виску пробежала капля пота. Аластор наблюдал, как в голове у этого человека сталкиваются страх, жадность и отчаяние. Все было предрешёно.       - Что... что за эксперимент ты хочешь провести, Аластор? - наконец выдохнул Хиггинс, мысленно уже смирившись с прибавкой и молясь лишь о том, чтобы «эксперимент» не попадал под федеральные законы или не вызывал гнев религиозных общин.       - Ничего экстраординарного, - Аластор махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. - Мне просто нужен ночной слот. Глухая ночь, скажем, с полуночи до часу. Для моего... нового скромного проекта. - Он наклонился вперёд, и в его глазах, обычно скрытых за стеклами очков, на мгновение вспыхнул холодный, хищный блеск. - Это шоу сохранит меня мотивированным, счастливым и, уверен на все сто, принесёт станции славу и новых спонсоров. Без этого же... боюсь, мне придётся рассмотреть иные, более щедрые предложения.       - Ох, Аластор, дорогой мой, если тебе это нужно для творчества... - залепетал Хиггинс, чувствуя, как почва уходит из-под ног. - У нас... да, в графике есть окно около одиннадцати вечера! Но, понимаешь, есть нюансы! Спонсоры, рабочая сила, цензура... Я не могу ничего гарантировать! - это была последняя, жалкая попытка отыграть хоть немного контроля.       - Это не беда! - Аластор встал, и его тень на мгновение накрыла весь кабинет. Его улыбка стала широкой, искренней и от этого - абсолютно леденящей. - Я возьму всё на себя. Бюджет - моя повышенная зарплата. Если же найдётся спонсор - доход делим пополам. Пятьдесят на пятьдесят. Честно и открыто. - Он уже стоял в дверях. - Но есть одно условие: никакого вмешательства. Отдел цензуры может вносить минимальные правки, и обсуждать их они будут исключительно лично со мной. Никаких комитетов, никаких правок на полях. Мой эфир - мои правила. Иначе... - Он не договорил, лишь снова намекнув что те же CBS готовы все устроить. - Договорились?       Хиггинс, побеждённый, мог только кивнуть, беззвучно пошевелив губами.

***

      Голос был ровным, но в нём чувствовалась такая энергия как будто говорящий уже видел заголовки газет о своём «подвиге».       Аластор прикрыл микрофон рукой на долю секунды, чтобы его тихий, заинтересованный выдох не попал в эфир. - Ох, что это у нас? Не раскаяние, а премьера? - пронеслось у него в голове. Включив микрофон, он ответил с лёгкой, профессиональной настороженностью       - Стоящее? Интересное определение. Наша линия создана для раскаяний, друг мой, а не для... деклараций. Но раз уж вы настаиваете мы послушаем. Чем же вы хотите поделиться?       На том конце провода послышался тихий смешок, полный самодовольства.       - Сказать, что я «подстрелил двух зайцев» - будет слишком мелко. Я устроил сегодня... перформанс. Вы понимаете, ведущий, что такое настоящая тишина? - Он сделал драматическую паузу, явно наслаждаясь моментом.       Аластор позволил паузе повиснуть в эфире, подогревая интерес слушателей. - Играет на публику. Как мило. Ну, давай же, покажи свои коготки - думал он, чувствуя, как скука мгновенно испаряется.       - Я решил поставить точку , но не какую попало. Вы же цените эстетику, ведущий? Представьте... час ночи. Город снаружи будто вымер, одни огни да редкие гудки машин где-то в порту. Его контора на последнем этаже. В воздухе стоял густой запах дорогого табака, пыли на бумагах и страха, который уже въелся в обои, хотя сам он этого ещё не осознавал. Я вошёл так, что даже половицы не скрипнули дверь была, конечно, не заперта, кто б стал запираться от призраков в такую пору? Он сидел, уткнувшись в какие-то отчёты, спиной ко мне. Думал, это ночной сторож делает обход. Или призрак его собственных долгов наконец материализовался.       Аластор приподнял бровь. - Банально, но подано с аппетитом. - В эфире же его голос прозвучал с лёгким, но заметным укором.       - Вы описываете нечто, звучащее весьма... угрожающе. Надеюсь, это всего лишь метафора? - это была не попытка остановить, а тонкий толчок. - Ну, давай, опровергни меня. Докажи, что это было «настоящее».       - Метафора? - Голос звонившего вспыхнул презрительным весельем. - О, нет. Я всегда предпочитаю прямоту. Как и тот инструмент в моих руках. Знаете, ведущий, обычная бритва она для бритья. Но если её правильно зажать... если провести не по щетине, а по... ну, скажем, по сонной артерии... она оставляет такой изящный, открывающий разрез. Как будто распахиваешь занавес в самый важный момент спектакля. Он начал кричать, конечно, но знаете, что самое интересное? Когда вы перерезаете нужную связку... крик обрывается. Не смолкает, а именно обрывается. Как оборвавшаяся струна.       В студии стало тихо. Аластор медленно отпил глоток воды, давая жестокой картине осесть в сознании слушателей. В его глазах точно не было ужаса. Это было даже некое восхищение. Чистое, незамутнённое восхищение художника, услышавшего описание гениального мазка. - Сонная артерия... быстро, но не мгновенно. Несколько секунд осознания. И он смакует именно этот момент - момент «открытия». Театральный ублюдок...- На публику он покачал головой, сделав строгое лицо, но в голосе невольно прозвучало любопытство .       - Вы уделяете... поразительное количество внимания деталям. Почему? Чтобы шокировать нашу аудиторию?       - Чтобы её просветить! - парировал таинсвенный звонивший, и теперь в его тоне звенела неподдельная страсть проповедника. - Этот человек был слабым звеном. Думал, что его связи и деньги делают его неуязвимым. Это была иллюзия. В нашем мире, ведущий, есть только один закон, который имеет значение: сильный пожирает слабого. Он смотрел на меня, когда жизнь из него вытекала тем самым ровным, алым ручейком. И в его глазах не было страха в конце. Было... понимание. Наконец-то, понимание того, какую ничтожную роль он на самом деле играл.       Восхитительно, - мысленно ахнул Аластор. - Он не просто убил. Он сочинил целую философию для оправдания садистского спектакля. И, чёрт возьми, это убедительно звучит - В эфире же он взял строгий, осуждающий тон, за которым внимательный слушатель мог бы разглядеть лезвие интереса.        - Вы описываете ужасающие вещи. Это звучит как исповедь самого хладнокровия. Вы звоните, чтобы нас запугать?       На этот раз пауза была не театральной, а задумчивой. Он явно обдумывал ответ.       - Запугать? Нет. Я Демонстрирую. Я надеюсь просветить. И найти тех, кто способен оценить масштаб. Скажите, ведущий, разве ваша аудитория не устала от слёз жен, изменивших мужьям? Разве им не интересно заглянуть в бездну, которая на самом деле правит этим городом? Я просто... открываю дверь.       Аластор смотрел на микрофон, как на вход в клетку с новым, диковинным зверем. Его голос в эфире приобрёл формальную, заключительную интонацию.        - Вы открываете дверь к весьма мрачным картинам. И, как ведущий, отвечающий за моральное состояние наших слушателей, я должен прервать эту... «демонстрацию». Но... - он сделал крошечную, едва уловимую паузу, - но вы, безусловно, обладаете... живым воображением. И, должно быть, сильным желанием быть услышанным. На этом мы, пожалуй, закончим. Спокойной ночи.       Он положил трубку. В эфире прозвучала стандартная закрывающая мелодия. Шоу было окончено.       Но в студии, в наступившей тишине, Аластор не двигался. Он вынул катушку с записью, бережно перемотал её к моменту того звонка. - Не раскаяние, а демонстрация... - его губы растянулись в улыбке без зрителей. - Хочет, чтобы его боялись и восхищались. И звонит на радио, как актёр выходит на аплодисменты. Какой жалкий, наивный, прелестный экземпляр..       Он взял тонкий грифельный карандаш и на белой этикетке катушки, не задумываясь, вывел один символ: V. Не буква, а скорее значок. Абстракция, напоминающая и диаграмму сердечного ритма, оборвавшегося на пике, и стилизованное остриё. - Вариация на тему V, - мелькнуло у него в голове, пока он ставил катушку на специально очищенную полку. - Вандал? Вибрисс? Голос?..Или, может, первуя буква имени, которое он обязательно узнает... Пока сойдёт и так. Экспонат требует дальнейшего изучения.       Вокс, положив трубку, трясся от возбуждения, азарта, адреналина или вобще гнева. Последние слова ведущего... «Живое воображение». «Сильное желание быть услышанным». Он улыбнулся. В следующий раз он расскажет историю ещё лучше. Ещё детальнее. Чтобы ни у кого не возникало даже мысли сказать что то про воображение и указать на его жажду внимания. Он заставит этого невозмутимого ведущего поучаствовать в его игре.       Они оба положили трубку, но их диалог только начался.