Сын

Мёнсу очнулся на больничной койке в полутьме окружающей его палаты. Он выкарабкался из садняще-дремотного тумана, но никак не мог сообразить, что происходит, не мог припомнить сон, привязавшийся к нему — только то, что в нём было темно и тесно. Опять про подвал, — предположил он. Или про тюрьму. Или про ад. Помучившись, он всё же смог выбраться из темного чугунного сна, только в ушах по-прежнему звенело, и мучило странное чувство… чувство какой-то неясной потери. И среди всей этой путаницы, провалов и утерянных безвозвратно фрагментов, вдруг проступили яркими картинками последние события: лицо Чжисока и боль от пронзившей тело пули. Он хотел было дотронуться пальцами до груди, но не смог пошевелиться, обе его руки оказались надёжно привязаны. Мёнсу чувствовал вкус крови во рту и чего-то химического, пахло антисептиком. Трубка в горле мешала сглотнуть, и слюна стекала по подбородку на шею. Он подивился, с чего это вдруг сердце кольнула жалость к самому себе? Если не считать огнестрельной раны и больничной койки, на которой он лежал, ничего не изменилось. Он по-прежнему оставался лжецом и преступником. Мёнсу попытался пошевелить пальцами, но на него снова навалилась дикая слабость, и он уснул, а когда снова проснулся, в палате был врач. — Просыпаемся, просыпаемся… — произнёс мужчина, голос его с трудом пробивался сквозь тяжёлую сонливость. — Меня зовут Кан Сиун, я ваш лечащий врач. Вы слышите меня? Понимаете? Моргните один раз, если понимаете. Мёнсу медленно моргнул. Веки были свинцовыми. — Итак, вы сказали работнику скорой помощи, что ваше имя Мин Юнги, я могу так к вам обращаться? Вот дерьмо… Сердце зачастило, Мёнсу заморгал, попытался пошевелиться и издать хоть какой-то звук, но ничего не выходило. — Не нужно так волноваться, — поспешил успокоить его врач, косясь на аппаратный монитор. — Не пугайтесь, это просто предосторожность, чтобы вы, пребывая в неясном сознании, не навредили себе. Как только ваше состояние стабилизируется, мы вас освободим. Доктор Кан открыл папку с бумагами и что-то записал. — Мин Юнги, вы помните, что с вами случилось? Мёнсу вынужденно моргнул. — Как только вы сможете говорить, полиция возьмёт у вас показания, а сейчас я немного объясню вам, с чем мы имеем дело. Пуля прошла в считанных сантиметрах от аорты, но, к счастью, не задела её. Однако покувыркалась в тканях так, что раневой канал проходит через всё лёгкое. Рана слепая, пулю мы достали, соответственно, зону раневого дефекта, то есть часть лёгкого, пришлось удалить. Так как пуля пробила крупные сосуды и легочные ткани, развился гемопневмоторакс, угрожающий полной остановкой дыхания, нам пришлось экстренно провести торакотомию. Вы можете наблюдать дренажи, из них сочится жидкость — это нормально, не пугайтесь. Постепенно мы их удалим. О да, Мёнсу действительно был напуган, его трясло от страха. Только причина крылась совсем не в том, в чём думал доктор Кан. Трубки, торчащие из его тела, казались Мёнсу проблемой куда меньшей по сравнению с именем, прозвучавшим несколько минут назад из его уст. — Мин Юнги, мне нужно знать сколько вам лет, откуда вы и с кем из ваших родственников я могу связаться, — продолжил доктор Кан. — Я назову временной промежуток, моргните, когда я буду на верном пути. Пожалуйста, будьте внимательны, я передам эти данные полиции. Начнём. Восемьдесят-девяносто? Девяносто-две тысячи? Мёнсу моргнул. — Хорошо. Девяносто один? Два? Три? Четыре? Он опустил веки. Открывать глаза снова совсем не хотелось, но врач перешёл к месяцам. А после к числу. — 25 мая 1994 год. — Озвучил рождённую в муках дату доктор Кан. — Вы из Сеула? Если нет, моргните дважды. Мёнсу задумался. Сеул — большой. Сеул шумный и суетливый, полный разных лиц. Он с лёгкостью пережёвывает жизни, тасует судьбы, ворует прошлое, отнимает старое и даёт новое. Сеул — его родной город. Да. Пульс Мёнсу замедлился, он моргнул один раз. — С кем из ваших близких мы можем связаться? С родителями? Ресницы Мёнсу хлопнули дважды — без задержек, без раздумий. — С другими родственниками? Мёнсу закрыл глаза. — Со знакомыми? Может, друзьями? — спросил доктор Кан, но он отказывался на него взглянуть. Стало необычно тихо и снова темно. Он уснул. Время тянулось как растопленный сахар, такими же тягучими были его тяжелые сны. Он то приходил в себя, то снова отключался, дни были неразличимы. Одно и то же — Мёнсу лежал, совершенно не двигаясь, и чувствовал странную, щемящую жалость. Однажды, открыв глаза, он увидел над собой смутное белое пятно. Мёнсу несколько раз моргнул и пятно прояснилось, он узнал лицо доктора Кана. Мужчина улыбался. — Мин Юнги, у меня для вас сразу две хороших новости. Первая: сейчас мы освободим вас от этого аппарата, — сообщил он, помогая медсестре отстегнуть от койки руки Мёнсу. Первый самостоятельный вздох оказался болезненным и трудным. Грудная клетка была тяжёлой и неподвижной. Язык во рту не ворочался, сглотнуть не получалось, онемевшие руки не шевелились, так что он не мог утереть собственные слюни, и они продолжали стекать по подбородку. К счастью, медсестра сжалилась над ним и протерла ему лицо салфеткой. Мёнсу моргнул ей тяжёлыми веками и посмотрел выжидающе на доктора Кана. — Вторая новость будет приятнее, парень, — он вдруг заговорил с ним неформально и снова улыбнулся, что-то изменилось в его лице, в голосе, в позе. Холодные стеклянные глаза ожили, взгляд потеплел, точно Кан Сиун внезапно уверовал в чудо господнее. — 25 мая 1994 года родилось не так уж много мальчиков по имени Мин Юнги, — он выдержал паузу, Мёнсу услышал ритмичный скрежет — дренажи терлись о его ткани. — Мы думаем, что нашли твою маму. Ох, вот же дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Палату сковала полная тишина. Мёнсу понял, что снова не дышит. В горле першило. Место в груди, куда угодила пуля, пронзала сильная боль. Словно кто-то просунул под рёбра руку, раздавил сердце и теперь копался в его мерзких влажных ошмётках. — Нет! Это ошибка… — беспомощно взвыл он, но голос подвёл его, и из саднящего горла вырвался лишь неровный хрип. — Полиция уже связалась с ней, завтра она будет в Сеуле. Понимаю, ты взволнован. Как и все мы… Не каждый день пропавшие дети находят своих родителей… Слова врача лились неторопливо, и фразы его не имели завершения, звуки растворялись в палате, словно лёгкий туман. Доктор Кан рисовал картинку счастливого конца печальной истории. Мёнсу отвернулся от него. Вместо этого он представлял себе конечную форму случившейся катастрофы. Он лежал на койке и слушал шум ветра за окном, чувствуя неясную связь между разразившейся бурей и собственной жизнью.

***

Это была одна из самых мучительных ночей в жизни Мёнсу. Он научился поднимать свои руки и шевелить пальцами. Он трогал своё израненное тело и не узнавал его. Это его и утешало, и одновременно беспокоило. Та женщина тоже не узнает в нём своего сына. Это было невозможно. Всё кончится, не начавшись. Это должно было быть облегчением, но не было. А может, он на самом деле хотел, чтобы она его узнала? Мёнсу беспрестанно задавал себе этот вопрос, но ответ каждый раз ускользал от него. В конце концов он решил, что, будучи первоклассным обманщиком и лжецом, он сможет какое-то время побыть Мин Юнги, если на то обяжет его судьба и обстоятельства. Но только недолго. Пока его раны не подживут, и он не сможет уйти. Утром пришла медсестра, сделала перевязку, очистила дренажи, санитарка побрила ему лицо, причесала волосы и помогла переодеть больничную пижаму. Было около десяти, когда в дверь тихо постучали. Мёнсу сразу понял — это она. Он сжался и лихорадочно искал, на чём остановить взгляд, но в глазах помутнело. Сердце забилось тяжело и гулко. Женщина вошла в палату. Каблучки её туфель тихо стучали по линолеуму, пока она медленно шла к его койке. Мёнсу подумал о том, что должен почувствовать сын, не видевший свою мать много лет. Он ждал, что случится дальше. Она склонилась над ним, заглядывая ему в лицо. Мёнсу прислушался к себе… ничего. В груди, там, где полагалось быть чувствам, оставалась привычная пустая дыра. И больше ничего. Он понял, что не сможет сыграть эту роль, и кровь горячо запульсировала в голове. Мёнсу ждал, когда женщина с ужасом отпрянет от него, или закричит, или ещё что в этом духе. Но нет. Она лишь мельком окинула его взглядом и молча отвела глаза. Что, может быть, было ещё хуже. Она не бросилась к двери, вопреки его ожиданиям и не заплакала. Чан Сори была невысокой, но сбитой и фигуристой. Густые чёрные волосы, широкие скулы, большие губы и очень тёмные карие глаза. Вся веская, яркая, никаких полутонов. Она присела на край его койки, но вдруг отвернулась к окну, не потому, что увидела что-то интересное на улице, а чтобы не смотреть на него, догадался он. В горле пересохло, Мёнсу начало подташнивать. Одно мгновение не перетекало в следующее как положено, и он всё ждал, заговорит ли она с ним, спросит ли что-нибудь, но она молчала. — Что с тобой случилось? — спросила вдруг Чан Сори, глаза их встретились, и она едва заметно вздрогнула. — Много… — Мёнсу с трудом сглотнул, хриплый голос срывался. — Много плохого… Она не сводила с него взгляда, он замолчал, онемев. Не себя он видел в отражении её глаз. Сожми мою руку и закрой глаза… Я стану тобой… — Юнги? — позвала она его одними губами и вмиг вся побелела. Он выбирал, что ответить горьким глазам, которые отчаянно хотели ему верить, и в конце концов с болезненным вздохом выплюнул нужный ответ: — Это я… Чан Сори заплакала. Плечи её затряслись, она громко всхлипывала, склоняясь всё ниже и ниже, пока не прижалась лбом к его предплечью. — Мой сын… Мой сын… Где? Где?! — вскрикнула она. Ему хотелось утешить её горе, что бы ни значили её слова. Он тихонько опустил ладонь ей на затылок, но она, ощутив его прикосновение, отпрянула, вскочила резко, будто опомнившись, и посмотрела так яростно, словно он вонзил в неё нож. Убегая, она не оглянулась. Мёнсу слышал, как затихает стук её каблуков в больничном коридоре. Он был уверен, что больше никогда её не увидит.

***

— Мёнсу! — Чш-ш… Мёнсу распахнул глаза, пробуждение было резким и неприятным. Детские голоса затухающим эхом отдавались в голове. В палате было тихо. Он завозился, со стоном приподнимаясь. Сначала он заметил её глаза, чёрные и печальные, а только потом её саму. Чан Сори молчаливо наблюдала за ним с кушетки. На ней был тот же костюм, что и вчера, и то же горе. И зачем она вернулась? Он хотел спросить её об этом прямо, но не успел. В дверь вошёл высокий мужчина и с сочувствием взглянул на него. — Детектив Ли Джунпё, — представился он и уверенным движением пододвинул стул ближе к койке Мёнсу. Вот тут-то и стало всё ясно. Мёнсу раздраженно поморщил нос. — Как себя чувствуешь? — спросил мужчина, склоняясь к нему, стул под его весом скрипнул. Взгляд Мёнсу зацепился за пистолет, рукоятка которого высовывалась из-под пиджака. — Всё в порядке, — благодаря хрипоте, вышло не слишком фальшиво. — А вы, госпожа Чан? Вчера вы просто исчезли, мы пытались с вами связаться, но не смогли. — Мне нужно было время, — сказала Чан Сори. — Простите, вчера я не могла ни с кем разговаривать. — Ничего, ведь все мы люди, верно? — мужчина покачал озабоченно головой. — Но нам очень нужно побеседовать, вы согласны? — Разумеется. Детектив Ли снова покачал головой. — Госпожа Чан, вы не оставите нас с Юнги наедине? — Нет, — твёрдо ответила Чан Сори. — Я хочу услышать то, что он расскажет. Он мой сын. Я имею право всё знать. Разве нет? Детектив со вздохом вернул взгляд к Мёнсу. Его молчание, видимо, означало согласие. — Если Юнги не против. Юнги, мы можем поговорить? — детектив подался вперёд и, опустив локти на колени, внимательно взглянул ему в лицо. — Мне нужно, чтобы ты рассказал, что случилось. Мёнсу промолчал. Он думал о том, что она сказала. Три коротких слова: он мой сын. Он услышал их, и что-то сломалось внутри. Его привычная метода подавления отказывалась работать. Возведённые им стены готовы были рухнуть под натиском нахлынувших воспоминаний. Без наркотиков он чувствовал себя беззащитным. Отвратительное чувство. Он разозлился на неё, на себя и на собственную беспомощность, на то, что не может просто встать и уйти. — Можешь, посмотреть на меня, сынок? Он медленно кивнул и обреченно посмотрел ему в лицо. — Хочешь, чтобы мы были наедине? — Пусть останется. Пусть всё слышит. Детектив открыл папку с бумагами. И достал диктофон. — Я запишу наш разговор? — Как хотите. Детектив щёлкнул кнопку диктофона. — Мин Юнги. Родился двадцать пятого мая тысяча девятьсот девяносто четвёртого года, верно? — Да. — Ты вспомнил свою маму? — он кивнул в сторону Чан Сори, не прерывая с ним зрительного контакта. — Я её никогда не забывал, — тихо ответил Мёнсу. — А помнишь что-то из детства? — Немного. — Например? Мёнсу слабо пожал плечами. Глаза блуждали в поисках ориентира, наконец взгляд его зацепился за коричневый шелковый платок Чан Сори, накинутый на спинку стула. — Хоть пару слов. — Мы жили в желтом доме. В саду рос дуб. Я проводил много времени на реке. У меня был велосипед, до позорного старый, у него часто слетала цепь. Моего лучшего друга звали Чимин. — Какого цвета был твой велосипед? — Синего. — А у твоего друга? — Я забыл. Детектив пометил что-то у себя в бумагах. — Ты помнишь, что с тобой случилось? — Да, помню. — Расскажешь? — Я попробую. — Сколько тебе было лет, когда ты потерялся? — Двенадцать. И я не потерялся. Меня похитили. — Ты запомнил того, кто похитил тебя? — Смутно, не смогу описать… — Голос его совсем осип, он стал глотать звуки. Детектив Ли подал ему стакан воды, но Мёнсу отказался, побоявшись, что вода спровоцирует рвотный рефлекс. Его мутило. Он откашлялся и постарался вдохнуть как можно глубже. Детектив дал ему время собраться. — Ты помнишь, что делал в тот день, когда это случилось? — продолжил он. — Ничего особого, кажется. Днём в кино ходил… больше ничего не запомнил. Было около девяти вечера, когда я пошёл прогуляться. — Ты сказал об этом маме? — Нет. Она уснула. Я шёл по тротуару вверх по улице, когда он остановился и спросил у меня дорогу. Красный фургон. С рекламой грузоперевозок. Я подошёл ближе, чтобы объяснить, и он затащил меня в машину. Я очнулся в подвале. Он говорил нам, что состоит в большой секте, и что его люди есть повсюду: в полиции, в больницах, даже в правительстве, и они следят за нами и за нашими семьями, поэтому мы должны быть послушными. — Ты говоришь «мы», ты был не один? — Нас было двое. Когда он привёз меня, там уже был мальчик. — Как звали второго мальчика? Мёнсу прикусил изнутри щёку. Детали головоломки были уродливы. Он не хотел, чтобы они складывались друг с другом. — Я забыл. — Как он выглядел? — Я не помню... так же как я… — Вы о чём-то говорили? Он рассказывал что-то о себе? — Мы почти всегда пребывали в наркотическом дурмане. Я мало что помню и то, урывками. — Ваш похититель применял физическую силу по отношению к вам? — Да. — Сексуализированное насилие? — Да. — Как долго ты там пробыл? — Шесть месяцев и семнадцать дней. Потом я сбежал. — Как? — Он забыл закрыть дверь, я пришёл в себя и заметил это. — И что было дальше? — Я вышел на улицу и просто побежал. Я не знал, где нахожусь. — Ты не пошёл в полицию? — Нет. Я думал, что за мной правда следят, мне было страшно. — А второй мальчик? Он тоже сбежал? — Нет, он умер. — Похититель убил его? — Нет. Он просто не выдержал и умер. Некоторое время в палате стояла полная тишина. Мёнсу слышал своё хриплое дыхание. Детектив заёрзал, и шарф соскользнул со спинки. Мёнсу уставился на блестящие шляпки саморезов, закрепляющих деревянную перекладину на стуле. — Где находился этот подвал? — прервал тишину детектив. — В Сеуле. — Ты запомнил то место? — Нет. — Может, сможешь узнать? — Нет. Снова пауза. — Что было потом? — Ничего. Я бродяжничал. Нашёл компанию, к которой можно прибиться. Потом получил в приюте документы на другое имя и просто жил обычной жизнью. — В каком приюте тебе помогли с документами? — Я не помню. — На какое имя был паспорт? — Им Гюхве. — И как же ты в своей простой обычной жизни умудрился словить пулю в грудь? — Случайно. Гулял и встретил парня с пистолетом. — Почему он выстрелил? — А мне откуда знать? Наверное, потому что я не хотел отдавать ему свой бумажник. — Запомнил, кто это был? — Не увидел, было темно. Детектив откинулся на спинку стула. Он, конечно, ему не поверил. Оно и понятно. История — фуфло. Полицейский долго молчал, а потом вдруг спросил: — Сынок, неужели тебе не хотелось вернуться домой? — Я возвращался… — Мёнсу знал, что нельзя отводить глаз от блестящих шляпок саморезов, но услышав в этот самый момент всхлип, всё же сделал это. — То есть хотел вернуться, — мгновенно исправился он, увидев заплаканное лицо Чан Сори. Вид у неё был душераздирающий. Ну почему жизнь отобрала у него любовь, но не лишила его чувства жалости? — Вообще-то я быстро понял, что никто ни за кем не следит, я хотел поехать к маме и всё рассказать, но не смог. — Почему? — Не думаю, что смогу объяснить. — Попробуй, Юнги. — Детектив вновь склонился к нему с сочувственным видом. — Уверен, я пойму. Однако Мёнсу слишком хорошо знал полицейских. Они никогда не верили таким, как он, и уж тем более не пытались понять. Этот собачий взгляд, где они ему обучаются? Тренируются дома на своих жёнах и матерях? Но он всё же заговорил. Не ради него, конечно. Ему хотелось, чтобы Чан Сори это слышала. — Я оказался за чертой. Я был полностью оторван от своего мира. Я остался совершенно один. В темноту ко мне приходил только монстр — он хотел покалечить меня или убить. Мне было холодно и страшно, я не мог спать, не мог есть, я и дышал-то еле-еле, через силу. Я думал только о том, что это большое везение — выжить в первый день, в первую ночь… Но всё это продолжало наваливаться, и наваливаться… темнота, отсутствие сна, еды, наркотики и этот жуткий, просто невероятный страх… Потому что ничто не может подготовить к такому ужасу и одиночеству. Ничто… Всё это уничтожало меня так, что в конечном счёте я сам себя перестал узнавать. Но каким-то чудом я выжил. Я цеплялся за надежду, потому что думал, что эта черта — она, совсем рядом, а сразу за ней, всё то, что я когда-то любил. И вот я решился и добрался до неё, перешагнул и… и понял, что это больше не мой дом. А тот ужас, что должен был оказаться просто сном, вовсе не был сном. И я — это уже не я. И к тому моменту я уже многое успел натворить, действительно страшные вещи… Слова, которые он произносил, были хрупкими и напряженными, словно хрустальные бусы на ниточке, и, казалось, они падают и разбиваются о пол больничной палаты. Да, он скрывал правду, но у него на то были свои причины. Он повторил это мысленно ещё несколько раз, надеясь, что его это приободрит, но слово «причины» было пустым набором звуков. Таким же, как слово «любовь», как слово «семья». Или «вера», или «справедливость». — Я устал. Я не могу больше разговаривать. Мы можем закончить? Детектив Ли задумчиво кивнул. Очевидно, вопросов у него была ещё уйма, но он не хотел на него давить. — Вам нужно подписать согласие, — сказал он, принимаясь копаться в бумагах. — На взятие биоматериала и проведение ДНК-экспертизы. — Это обязательно? — Чан Сори подошла ближе и встала напротив детектива. — Вы не хотите подтвердить родство с помощью анализа ДНК? — поднял удивленно бровь детектив. — Нет. Зачем? Он мой сын. Я его узнаю, а он узнаёт меня, и этого достаточно, — твёрдо произнесла она. Мёнсу воззвал к богу, в которого не верил. Больное горло сдавил комок, который он никак не мог сглотнуть. Что он наделал? Что же он, черт возьми, наделал? Сам того не ведая, он ввязался в самую опасную авантюру в своей жизни. — Боюсь, что нет, Госпожа Чан. Видите ли, всё, что он рассказал, невозможно подкрепить фактами. Он не может вспомнить ни одной важной детали… — Он мой сын, — перебила его Чан Сори, и на несколько секунд между ними возникло противоборство взглядов. — Мой Юнги. Чтобы знать это мне не нужно никаких анализов, — продолжила она, едва заметно кивнув Мёнсу, а может быть, самой себе. — И я не буду сдавать ДНК. — Вы можете сдать свой образец, и мы сравним его с имеющимся, — сказал детектив, протягивая документ Мёнсу. Мёнсу моргнул, отвечая на прямой взгляд Чан Сори. И тут что-то стало по-другому… Словно они теперь как-то иначе смотрели друг другу в глаза. Как будто теперь она не просто смотрела на него, а видела. У Мёнсу перехватило дыхание, но он побоялся себя выдать и отвернулся. — Если она не хочет, я тоже не буду.

***

— Отлично, будем пробовать вставать, нам ведь не нужны осложнения, — доктор Кан потёр ладони, переводя взгляд с удалённого дренажа на Мёнсу и бодро улыбнулся. — Ты быстро поправляешься. Всё заживает… — Как на собаке, — продолжил Мёнсу. По его лицу невозможно было понять шутит он или нет, но доктор на всякий случай из вежливости улыбнулся. Но Мёнсу было наплевать сколько неловкости причиняют его слова и поведение другим. О его чувствах никто не заботился. Особенно полиция. Детектив Ли приходил почти каждый день, снова и снова заставляя пересказывать всё от начала до конца, выуживая из него мелкие, а иногда и самые извращённые детали: «Он заставлял смотреть? Он использовал предметы? Попробуем нарисовать фоторобот?» Мёнсу дождался редкого теперь одиночества и решительно сел. Взявшись за стойку с капельницей он медленно поднялся и, шипя от боли, шагнул вперёд, стараясь не опираться на правую ногу. В коридоре было шумно, народ сновал туда-сюда. Никто не обращал на него внимания. Он волочился как немощный калека и не очень-то отличался от других парней с разными ампутациями. Телефонный автомат нашёлся в комнате досуга. «100 вон — 1 минута» — гласил первый пункт инструкции на аппарате. — Серьёзно? Платный телефон в больнице? Что за дерьмо? Он оглянулся, рядом за столиком сидела только одна пожилая женщина с шахматной доской. Такие свои кошелёчки всегда с собой носят. — Эй, — позвал Мёнсу, собираясь свистнуть, но вовремя опомнился. — Извините, вы мне не поможете? Пожалуйста. Женщина оглянулась. — Одолжить монетку? — догадалась она. — Ага. Я верну. Она сунула руку в карман вязаного кардигана и встала, чтобы протянуть ему две монетки по 500 вон. — Спасибо. Я верну. — Ладно, — хмыкнула женщина, возвращаясь к шахматам. — Приходи, сыграем. Одна игра — прощаю сто вон. — Я не умею. — Научишься. — Может, в хватху? — Неа. — Тогда хоть в шашки. — Ты что, ребёнок? Она усмехнулась, он ухмыльнулся в ответ и отвернулся к телефону. Пальцы быстро набрали нужный номер по памяти. Прямо как в тюрьме, — подумал он, прикладывая трубку к уху. — Алло? — Ма… — тихо сказал он и закрыл глаза, вслушиваясь в её голос. — Мёнсу? Мёнсу, это ты? — Да. Её глубокий вдох. Пауза. Приглушённый стон. — Ты жив? Лучше бы тебе быть живым, чтобы я сама лично могла тебя прибить. Богом клянусь, я тебя выстегну, как только ты явишься! — закричала Ха Йерим. — Где ты? — Я всё улажу. Оружия нет, никто не узнает про Чжисока… — Где ты? — настойчиво повторила Ха Йерим, не дав ему закончить. — Откуда ты звонишь? — Я в порядке, так что не о чём беспокоиться. — Засунь себе в жопу своё «Я в порядке»! Один мой ребёнок выстрелил в другого! Мне не о чём беспокоиться? Хочешь, чёрт возьми, меня успокоить?! — Ма… — Драный ты говнюк! — Ма… — Я все больницы обзвонила, я ездила в сраный морг на сраное опознание, тварь ты такая! — Ма! Послушай меня! — прикрикнул Мёнсу, морщась. Он всегда чувствовал себя погано, когда приходилось повышать на неё голос, но иногда остановить её по-другому было просто невозможно. Она замолчала, но он слышал её яростное дыхание. — Я звоню тебе, чтобы сказать, что со мной всё нормально. Чжисок немного задел меня, но ничего страшного. И ему передай, чтобы не думал там всякого… И скажи, что я помню про обещание, которое он мне дал, да. Я пока не могу вернуться, ма. Я приеду чуть позже. Я не хотел заставлять тебя волноваться. Никогда не хотел, ты же знаешь. Ха Йерим ничего не ответила, но дыхание её стало мягче. — Ну прости. Пауза. — У тебя голос хриплый, — сказала Ха Йерим. — Я простыл немного. Снова пауза. Мёнсу потеребил телефонный провод. — Ма, можешь сделать для меня кое-что? — Что сделать? — Ты нашла мои вещи? — Да. — Там есть паспорт на имя Им Гюхве. Можешь от него избавиться? Только не выбрасывай никуда. Сожги. Она медлила с ответом, но он уже знал, на неё можно положиться. — Ладно, — сказала она, как он и ожидал, не задавая лишних вопросов. — Там есть деньги… — Я ничего не трогала. — Ма, зачем, по-твоему, я хотел, чтобы ты их забрала? Бери сколько нужно, только будь осторожна с большими суммами. — У тебя проблемы, Мёнсу? — Нет. Я всё объясню тебе, как приеду. Ладно? Мне нужно идти. Я ещё позвоню. Пока, ма. Он повесил трубку и поковылял обратно. У палаты его встретил доктор Кан. Глаза у него выпучились так, словно вот-вот выскочат из орбит, прямо как у кота из «Том и Джерри». Следом за ним выбежала из палаты Чан Сори, на ней лица не было. — Зачем ты встал? — спросила она, бросаясь к нему навстречу. — Вы сами сказали, — он пожал плечами, взглянув на доктора. — Я сказал, что можно пробовать вставать. Это не было руководством к действию, Юнги. Ты не должен был делать это без инструктора и уж тем более расхаживать в одиночку по больнице. А если бы ты упал? — Но ведь не упал же. — Мне пришлось бы тебя заново оперировать. — Но не пришлось же. Доктор Кан не оценил его оптимизма и рассерженно хлопнул дверью. — Всё хорошо? — спросила Чан Сори, помогая ему лечь. Когда она подошла и коснулась его, он ощутил что-то непривычное. Он не мог понять, что. Ладонь у неё была мягкая и маленькая, обычная женская ладонь, ничего особенного. Только тепло от неё было каким-то новым, непонятным. Мёнсу ощутил в животе странную болезненную пустоту. Так должно быть? Нормальные люди чувствуют себя так? А она это чувствует? Он не мог разобраться в своих ощущениях, и это злило. Чан Сори поправила воротник его больничной рубашки и улыбнулась, пропуская его отросшую чёлку сквозь пальцы и зачёсывая её назад. Потом кончик её пальца скользнул по шраму над правой бровью, коснулся шрама на переносице и мягко мазнул по тонкому рубцу, тянущемуся вдоль левой скулы. Ему хотелось, чтобы она перестала его касаться, но он не смел оттолкнуть её руку. Он мог бы отпрянуть, но тело его не слушалось. Ужасное чувство, полная беспомощность. А она приложила ладонь к его щеке и сказала: — Я годами молилась Богу, прося его позволить мне почувствовать это счастье ещё хоть раз… Мёнсу посмотрел на женщину с отвращением и нескрываемым разочарованием. У него закружилась голова, он почувствовал тошноту. Её лицо смотрело на него из дымки, будто сквозь старое мутное стекло. Пальцы сжали металлический бортик койки с такой силой, что едва не погнули металл. Он понял, что на сей раз не стерпит. Некоторые маски носить невыносимо тяжело даже такому как он. — А знаешь, о чём молились мы каждую ночь в том подвале, пока не поняли, что Бога не существует? Знаешь? Это было слишком безжалостно, его слова застигли Чан Сори врасплох, и она покачала растерянно головой, отнимая руку от его лица. — О том, чтобы вы не забывали о нас. О том, чтобы вы сделали хоть что-нибудь, чтобы найти нас, — он сделал паузу, готовясь извергнуть что-то прямиком из своего сердца. — Я молился, чтобы ты передумала и захотела быть моей мамой. Она дрогнула и отпрянула. Плавно опустившись на кушетку в другом конце палаты, она заплакала. Мёнсу отвернулся, закрыл глаза и сделал вид, что уснул. Происходящее казалось ему жалким зрелищем. Труднее всего было не пошевелиться, он не хотел выдавать себя, свою слабость — и вовсе не потому, что свою родную мать он давно похоронил, и та сыновья любовь была навсегда утеряна, а потому, что он знал: стоит ему двинуться, и Чан Сори снова подойдёт к нему, прикоснется и начнёт спрашивать, как он себя чувствует. А он не знал, что сказать. Его рана болит, но он не ощущает себя несчастным, только одиноким. Внутри него пустота, которая вообще не должна быть знакома ни одному человеку в мире.

***

Мёнсу тяжело упал на стул, пластмассовый столик рядом содрогнулся. Он заёрзал, устраиваясь. — Это скрипишь ты или стул? — спросила шахматистка, не поднимая головы. — Ха-ха, — скривился Мёнсу. Она отвлеклась на мгновение, чтобы взглянуть на него, и, улыбнувшись, вернула своё внимание к шахматной доске. Некоторое время они сидели в тишине. Мёнсу молча наблюдал за ней, пока она не сделала очередной ход. — Как зовут эту с помпоном? — спросил он, ткнув пальцем в передвинутую ей фигуру. — Ферзь. — М-м… — он поджал губы, и она, заметив это, снова улыбнулась. — Русские называют её королевой. — Судя по тому, как вы ей жахнули, она тут самая понтовая. — Хочешь научиться или пришёл поболтать? Мёнсу пожал плечами. Женщина добродушно взглянула на него и начала быстро переставлять фигуры, выстраивая их в ряды: чёрные — по одну сторону, белые — по другую. Закончив, она сложила руки на столе и подняла голову, заинтересованно на него взглянув. — Пак Сольхи, — сказала она, неожиданно протянув ему ладонь. — Ам… Мин Юнги, — замялся он, пожимая несмело её руку. Он зарделся. Она улыбнулась, наивно полагая, что это результат его скромности. На деле же он просто сгорал от стыда. Ведь теперь он звался другим именем и очень старательно прятал ото всех свою настоящую природу, демонстрируя только подчищенную, не постыдную версию себя, скрывал свою негодную сущность — сущность обманщика, лжеца и преступника. — Я знаю. Ну ещё бы. Появление полицейских вознесло его историю в ранг удивительных событий. Речь уже шла не просто о давнем преступлении, а о происшествии, касающемся всего общества. Мёнсу это почувствовал. Голоса стали тревожнее, вопросы настойчивее. Происходящее принимало в его глазах всё более угрожающий характер. Он ждал, что она тоже спросит его о том, что с ним произошло, но этого не случилось. Она начала рассказывать про шаги шахматных фигур, и это было такое облегчение, какого он не испытывал уже, кажется, целую вечность. Несколько часов в покое. Надо же какую большую радость может испытать человек от такой маленькой вещи. — Я думал, эта игра сложнее, — поделился Мёнсу, наблюдая как Пак Сольхи складывает доску. — Ты ведь не считаешь, что я играла честно? — Пожалуй, она могла бы составить ему конкуренцию в ехидстве. — О, ну да ладно, не так уж я и плох. — Я этого и не говорила. Ты просто неопытный, но научишься. Она поднялась, собираясь уйти, но вдруг остановилась и обернулась. — Знаешь, не обязательно всегда чем-то жертвовать. — А? — не понял он. Она мягко улыбнулась, глядя на него. — Ты не стратег. Ты готов жертвовать чем угодно и сколько угодно, ради спасения короля. — Разве не в этом смысл? — Нет. Не всегда нужно жертвовать всем, чтобы перевернуть ход вещей. Запомни это. Она сунула шахматы в подмышку и, шаркая шлепками по полу, зашагала к выходу. — Я выучу эти ваши этюды и посмотрим тогда, ага! — крикнул Мёнсу ей вслед. — Дебюты! — исправила она его, не оборачиваясь, и вышла в коридор. Комната отдыха опустела. Ссутулившись и шаркая тапками, как старик с больными коленями, он побрел обратно в палату. Ночь была долгой, спал он мало и проснулся рано. Первой пришла медсестра и сделала своё дело, следом за ней санитарка принесла ему завтрак. Мёнсу напряжённо поглядывал на часы. После завтрака всегда приходила Чан Сори. Она оказывала на него странное воздействие. Он не хотел, чтобы она приходила, но когда это случалось, будто что-то со щелчком вставало на своё место. Он чувствовал правильность этого момента и одновременно приходил в ужас. Чан Сори вошла в палату и села на стул рядом с койкой. Она спросила, как он. Мёнсу промямлил что-то невнятно в ответ. Она замолчала, он тоже. Мёнсу взглянул на неё, на женщину с полными отчаянной любви глазами, и подумал о своём утраченном детстве, о той нетронутости, которую он слишком рано потерял. Чан Сори почувствовала его печаль и положила свою ладонь, поверх его руки. На этот раз Мёнсу не стал её отталкивать. Он кивнул, она кивнула в ответ. Он слабо улыбнулся, она вернула ему улыбку. Никто не прервал неловкого молчания. Обычно присутствие Чан Сори ставило перед ним вопросы, которые раздражали и беспокоили его, но сегодня всё было как-то иначе. — Я покажу тебе кое-что, — она сунула руку в сумочку и достала телефон. — Вот, это — Джанён, — сказала она, показав на экране фото темноволосой девушки. — Она родилась уже после того, как ты… Она не договорила и перелистнула фотографию. — Мама, — Мёнсу впервые назвал её мамой и почувствовал, как она вздрогнула. — Ты не должна показывать мне это до того, как полицейские проведут свои тесты. — Я знаю, — она склонилась ниже и продолжила шёпотом. — Но мы должны быть к этому готовы. Она перебирала фотографии друзей и родственников, пока не отыскала старое семейное фото с отцом Юнги, потом она показала ему фото их дома, и фото Юнги с соседским мальчиком. Он разглядывал фотографии молча, вряд ли слова о том, что кого-то из них он узнал, звучали бы убедительно. Это было всё равно что рассматривать фотоальбом чужой семьи. Чан Сори рассказывала о своих родителях, о том, как теперь живёт его бабушка и от чего умер дедушка. Рассказывала о дядях, тетях, их детях и других дальних родственниках, с которыми ещё имела связь. Но истинный смысл историй ускользал от Мёнсу. Наверное, потому что он никогда не был близок с другими людьми. Легче было погрузиться в свои воспоминания, четко отобранные им лично, они были наполовину реальные, наполовину созданные воображением, а ещё лучше было думать только о настоящем дне. — Не волнуйся, ты всё вспомнишь, мы поможем тебе, — Чан Сори снова погладила его руку. — Ага, — ответил он, зная, что этого не случится. После обеда снова пришёл детектив Ли. — Мне сообщили, ты идёшь на поправку, — сказал он. — Типа того, — без энтузиазма ответил Мёнсу, отворачиваясь, его силы иссякли, он больше не мог выносить эти позорные допросы. — Юнги, я понимаю, что тебе сейчас трудно, но нам нужно, чтобы ты сделал кое-что ещё. Правда понимает? — подумал Мёнсу. С ним случалось хоть что-то одно из того, что пережил он? У него закружилась голова, и он сделал глубокий, насколько это было возможно с его раной, вдох, чтобы справиться с раздражением. Их глаза всё же встретились, но детектив отвернулся первым, не выдержав пронзительности его взгляда, выдающей крайнюю усталость и обреченность. — Что я должен сделать? — Пройти медицинский осмотр. — Меня уже осматривали. — Это должен сделать наш специалист. Мёнсу перекатился на бок и с усилием, поднялся с кровати. Детектив нахмурился, наблюдая за его мучениями и шагнул к двери. — Я привезу кресло. — Нет, — остановил его Мёнсу. — Я сам. Я дойду сам. В смотровой его попросили раздеться и надеть одноразовую больничную рубашку. Он переоделся и сел на кушетку, застеленную белой простынкой. Пахло как в реанимации. Смотровая была пуста. Ожидание длилось долго. Оно было похоже на толщу воды. Давило на его тело с такой огромной силой, будто собиралось расплющить. Оно было ледяным, беспощадным и страшным. Ожидание, которое можно было только перетерпеть. Мёнсу чувствовал, как в нём нарастает отчаяние. Наконец в комнату вошёл мужчина. — Доктор Хан Ынсок, — представился он и надел латексные перчатки. — Я обещаю, что сделаю это быстро и осторожно. Если вам понадобится пауза, сообщите. Если какие-то ощущения во время осмотра покажутся болезненными или вызовут какие бы то ни было ассоциации, обязательно скажите об этом мне, договорились? — Да. — Хорошо, тогда начнём. Сколько вам полных лет? — Тридцать. — Хронические заболевания? — У меня положительный ВИЧ-статус. Подняв одноразовую рубашку доктор Хан начал тщательно осматривать кожу Мёнсу. Он выполнял свою работу быстро и методично. Лицо его не выражало никаких эмоций, пока он рассматривал его шрамы и ощупывал тело. Мёнсу сосредоточился на своём дыхании и считал секунды, изо всех сил стараясь отвлечься. Потому что каждый раз, когда врач прикасался к его обнаженному телу, к горлу подкатывала тошнота. Вдох-выдох… вдох-выдох… — У вас много травм, заживших неправильным образом. Вас что-то беспокоит? Боли, судороги, онемение? Иногда утро — это просто мучение. Тело — тяжёлое и неподъемное. Левая рука — бесчувственная и чужая будто протез, на правую стопу невозможно наступить без вскрика или стона, кажется, будто все эти мелкие кости отсоединились друг от друга и впиваются в воспалённую ткань. А вечерами кости ноют так, что он часами ворочается, не зная, как себя уложить. Но страшнее всего, когда ни с того, ни с сего начинает стонать сердце, грудь жжёт, и гулкий неровный стук отдаётся в ушах… — Нет, я в порядке. Доктор Хан записал что-то в свой блокнот. — Теперь я попрошу вас полностью раздеться и встать у стены. Мне нужно сделать фотографии. Вдох-выдох… вдох-выдох… Мёнсу коснулся спиной холодной стены, и тут же перед его мысленным взором возникла картинка. Он в детской колонии, и его тело выглядит так, как выглядело в пятнадцать лет. Он совершенно голый и его трясёт от холода. Он стоит, прижавшись лопатками к стене, выкрашенной болотно-зелёной масляной краской и ждёт своей очереди, пытаясь прикрыться ладошками. Наконец, очередь доходит до него, и рука надзирателя с силой прижимает к его груди серую робу… Вспышка. Мгновение исчезло, остались только дрожь и холодная испарина. — Вы меня слышите? Мёнсу растерянно взглянул на врача. — Пожалуйста, повернитесь спиной. Ужас сковал всё его тело, он неуклюже переступил с ноги на ногу, отворачиваясь к стене. Последовало несколько щелчков. — Можете развернуться. Покажите руки. Переверните. Разогните локти. Поднимите голову. Опустите. Уберите с лица волосы. Повернитесь в профиль… Короткие приказы звучали как собачьи команды. Стоя перед объективом совершенно голым Мёнсу чувствовал себя унизительно. Он продолжал мёрзнуть, его кожа покрылась мурашками, колени дрожали, ему пришлось плотно сжать зубы, чтобы не дать им застучать. Доктор Хан перешёл к ногам. Наверное, он заметил, что Мёнсу трясёт и, сжалившись, завершил свою экзекуцию. — Я закончил. Можете надеть рубашку. Рубашка была тонкой, почти прозрачной и не могла его согреть, но прикрыла наготу, и это немного успокоило. — Теперь садитесь на кресло, раздвиньте ноги и положите их на эти подколенники. Мёнсу с ужасом посмотрел на высокое кресло, видневшееся за ширмой. Ёбанное дерьмо… — Сделаем перерыв? — предложил врач, заметив его смятение. — Нет, я в порядке. Он залез на кресло и уставился на потолок, на маленькую мигающую лампочку на противопожарном датчике. — Сейчас будет давящее, немного неприятное ощущение… — предупредил врач, но его голос прозвучал глухо и затерялся где-то вдалеке… Когда Мёнсу вернулся в палату, его уже ждал государственный психолог. Женщина с неестественно гладким для её почтенного возраста лицом и мягким слегка хрипловатым голосом. Пока она разговаривала, Мёнсу лежал молча, уставившись в одну точку на стене позади неё. В конце концов, она сказала то, чего он ждал, а именно, что ему нужно время, и он может открыться ей, когда будет готов. — Юнги, как ты? Ты устал? Всё это время Чан Сори сидела в коридоре и ждала возможности снова увидеть его, но он ей не ответил. Молча повернулся на бок и закрыл глаза. Устал ли он? Он окончательно пал духом и чувствовал себя настолько онемевшим и остекленевшим, что был чуть ли не в коме.

***

— За отсутствием теста ДНК, нам придётся провести опрос. Господин Мин, вы не против? Можете назвать нам своё имя и дату рождения полностью? — Меня зовут Мин Юнги, я родился 25 мая 1994 года в городе Чхильгок. Две женщины и мужчина в официальных костюмах что-то одновременно пометили у себя в бумагах. — Вы можете назвать имена своих ближайших родственников? — Мои родители — Чан Сори и Мин Чонин. — Мы покажем вам несколько фотографий… Как и предполагалось, Мёнсу легко прошёл тест и ответил на все вопросы. Представители власти и судья, предупредив об ответственности за лжесвидетельство, признали его гражданином Мин Юнги и сообщили, что по окончанию расследования восстановят его документы в кратчайшие сроки. Документы, которые никогда ему не понадобятся. История близилась к концу. Мёнсу должен был быть счастлив. Вода не должна была застревать у него в горле, а еда не должна была быть безвкусной. Дни потеряли цвет, стали чёрно-белыми, как шахматная доска, за которой он сидел вечерами вместе с Пак Сольхи. Может быть он и вправду больше не был способен ничего чувствовать, а если и был, то уж точно не счастье. Он мог ощущать страх, а ещё боль. Особенно, когда приходили сны. Эти чувства пульсировали в его венах как прибой. И чем больше времени проходило, тем сильнее была волна. Однажды Чан Сори, уходя, робко обняла его на прощание. Взялась за его плечи, прижалась на секунду и тут же отстранилась. А что, если я останусь? Страшная мысль. Как он мог её допустить? Он запаниковал и попытался прогнать её. Она привезёт меня домой. В свою семью. Они посмотрят на меня и всё будет кончено, — подумал Мёнсу с ужасом. Потому что он, конечно, не был тем Мин Юнги, которого они ждали. В ночь перед выпиской он не спал. Утром, сразу после перевязки, он достал из тумбочки сумку, в ней были вещи, что привезла ему Чан Сори. Новые кроссовки. Аккуратной стопочкой сложённые джинсы и белая футболка, носки. Он побрился, причесался и надел новую одежду. На часах было 8:25. Чан Сори пообещала приехать за ним к десяти. Он обул кроссовки и ногой затолкал под кровать больничные тапочки. Собрал оставшиеся бинты, салфетки, пузырьки с лекарствами и сунул всё в пустую сумку. Если бы он был нормальным человеком, то почувствовал бы себя виноватым. Но остаться, назваться Мин Юнги и обманывать его несчастных родных — значит, поступить ещё хуже. Хоть у кого спросить, любой назвал бы его чудовищем. «Чудовище» хотело остаться, чтобы его продолжали любить, но это было глупо и опасно. Мёнсу снова запаниковал. Он зачем-то тянул время, которое нельзя было тянуть. В дверь постучали, и он крупно вздрогнул. В палату заглянула Пак Сольхи. — Привет, слышала, тебя выписывают, уже собрался? — проговорила она, настороженно поглядывая на его обутые ноги. — Подумала, что должна подарить тебе это на память. Пак Сольхи протянула ему свои шахматы. — Не стоит… — покачал головой Мёнсу. — Бери, там внутри тебе пожелание. Выучишь дебюты, сыграешь на этом инструменте как надо. Мёнсу усмехнулся, прижимая к себе шахматы. — Спасибо. Она снова взглянула на его ноги, а потом прямо в глаза. — Юнги… — Пак Сольхи предупреждающе покачала головой. — Не надо… — Я не могу, — сказал он, морща нос. — Не могу. — Это твоя семья… — Это не моя семья. — Она станет твоей. — Нет, не станет. Мне этого не нужно. — О, ещё как нужно. — Много вы понимаете… А если я вообще не тот человек, за кого себя выдаю? — А ты не тот? — Я сказал, если. — Так тот или не тот? Он нахмурился, уставившись на женщину враждебно. — Чего это у тебя с глазами? Плачешь что ли? Мёнсу прикусил губу. Дерьмо… Он не плакал. Но, очевидно, выглядел так, будто собирается разрыдаться. Мысленно именно это он и делал всё утро, вот глаза и налились кровью. — Я не такой, как они думают. Как вы все думаете. Быть хорошим сыном — не мой удел. — Юнги… — Мне срочно нужно уйти отсюда. — Эй… всё будет хорошо, — она схватилась за его плечи и легонько их тряхнула. — Полиция обещает… — Они не могут мне ничего обещать! Вы все ни черта не знаете! Мёнсу понял, что вот-вот сорвётся и медленно выдохнул. В конце концов, шахматистка была ни в чём не виновата, она просто пришла его поддержать. — Простите. Пак Сольхи промолчала. Она отпустила его плечи и прошлась по палате, останавливаясь у окна. — Цугцванг, Юнги, — сказала она, ткнув указательным пальцем в его сторону. — Что? — Цугцванг — положение шахматных фигур, в котором любой ход ведёт к ухудшению позиции. — Я и без вас знаю, в каком дерьме оказался. — Так и не дёргайся, раз знаешь. Иногда так случается, Юнги, что самый полезный ход — это не двигаться. — Моя жизнь — это вам не шахматы, — вышло грубее, чем он ожидал. — Простите… — повторил Мёнсу, тяжело выдыхая. — Спасибо, что зашли. И за шахматы спасибо. Пак Сольхи кивнула, бросив на него по-родительски снисходительный взгляд. Он подошёл к ней, и она обняла его на прощание. Её объятие было добрым и тёплым. Она ушла, и Мёнсу тут же почувствовал холод. Он сел на койку и уставился на настенные часы. 8:45. Секундная стрелка быстро бежала по кругу. 8:55. От гнева он перешёл к торгу. К торгу с самим собой и с Богом, в которого по-прежнему не верил. И это снова его разозлило. Поскольку ему было дано достаточно много ума, чтобы понять, насколько поганая у него жизнь, но слишком мало для того, чтобы суметь что-то изменить. 9:00. Он резко поднялся и шагнул к двери — но в этот же самый момент она открылась, и мир мгновенно замедлился. Он увидел Чан Сори. Тело потяжелело, как мокрый хлопок, ноги ослабли. — Всё хорошо? — спросила она. Нет. Ничего хорошего. В тот миг он был на грани потери сознания и страшный холод сдавил раненую грудь. Мёнсу почувствовал себя загнанным на край света. Хотелось сожрать горсть таблеток успокоительного и поносить на чем свет стоит ускользающую от сознания мерзкую реальность. — Почему ты так рано? — выдал он, вместо ответа. — Разве? Не смогла усидеть в отеле. Я очень хочу, чтобы мы поехали домой, и всё закончилось, — она протянула руку и погладила его по лицу. — Ты такой бледный, ты в порядке? — М-м… — кивнул он. И она улыбнулась, притянулась и поцеловала его. Он так обомлел, что приложил ладонь к щеке, к тому месту, которого коснулись её губы. Потом понял, как это выглядит со стороны и отдёрнул руку. Скромная и тихая ласка Чан Сори погрузила его в великий мир надежды. Это было болезненное прикосновение, оно столкнуло его в болото, в которое он не должен был угодить. Мёнсу успел об этом подумать, прежде чем его крупные ладони легли на спину Чан Сори и притянули её ближе. Мёнсу всегда был хорошим лжецом, но это был высший пилотаж: заставить себя поверить, что он поступает разумно. Отчаянно, но разумно.