Способ сказать

Это было слишком… даже для Антона. Весь день пронесся вихрем, на одном только адреналине. Теперь Дмитрий знал правду о Дипломаторе. В машине он закидывал его вопросами, и приходилось ворошить прошлое, проливать свет на старые раны. Потом эта погоня за скорой. Снова ложь и маски ради крупиц информации. И они ведь их получили. У них был факт: смерть наступила не от падения и не по дороге в больницу. Только Антон задумался: а что, собственно, дальше? Ехать в эту самую больницу? Ему, незнакомцу, не дадут даже взглянуть на историю болезни. Вновь просить помощи у Жени? Он и так сильно помог просто по доброте душевной. Не хотелось злоупотреблять его связями и подставлять. Обратиться к сестре Олежи? Для нее он — никто. И вряд ли она захочет спустя столько лет копаться в смерти брата. Антон просидел несколько часов, сгорбившись на диване в своей полутемной квартире, увязнув в мыслях. Даже не переоделся, так и остался в штанах и темной водолазке. На журнальном столике стояла давно остывшая кружка молочного улуна, не тронутая. Заварил зачем-то, сразу как пришел, хотя никогда не любил его. Нравился только запах — цветочные, карамельные ноты, напоминавшие о совместных вечерах перед вордовским документом, бесконечных разговорах, спорах и смехе… Он пытался заставить мозг работать. Выстроить цепочку. Составить дальнейший план с учетом всех новых фактов и зацепок. Но то и дело в голову лезли другие мысли. Олежа. Олег. Олежа. Олежа. Олегсей. Таких, как ты, — полунивера! Олежа. Олежа. Можешь не возвращаться! Без тебя справлюсь! Воспоминания прозвучали с чудовищной ясностью. Антон резко поднялся с дивана, тяжело дыша. В висках стучало. Сердце колотилось где-то в горле. Хватит. Ему нужно, чтобы этот день наконец закончился. Лечь спать, дать изнеможденному сознанию обработать всю информацию и уже завтра, на свежую голову, думать. Наутро ему будет легче. Должно быть. Антон побрел в спальню, не включая свет, и упал на заправленную кровать. Не снял одежду. Не стал умываться и чистить зубы. Это было не важно. Он хотел лишь поскорее забыться. Жаль, что не навсегда. Он не знал, сколько прошло времени: глаза слипались, зрение постепенно расплывалось, все тело отяжелело и будто начало проваливаться сквозь матрас куда-то в бездну. Последняя, отчаянная мысль пронеслась в голове: «Хочу поговорить с ним. По-настоящему. Прошу. Я бы все отдал за это…» И он погрузился в небытие.

* * *

Небо было ослепительным. Ярким, хотя солнца не видно от слова совсем. Просто бесконечная белизна, с едва заметными переливами розового и сиреневого. От этого захватывало дух. Рука потянулась к свету, и он прошел сквозь расставленные пальцы, мягко обрисовав контур ладони. Он вдруг сел и понял, что лежал на снегу, а потом огляделся: снег, он везде. Простирался на равнине до самого видимого горизонта. Где-то собрался в небольшие сугробы, а еще лежал теплыми покрывалами на высоких елках. Их тоже — не сосчитать. Снег не слепил глаза, как это обычно бывает, а еще он был совсем не холодным. Ладонью он взял полную горсть. На ощупь приятный и пушистый, почти как пух. Наклонил руку, смотря, как белые хлопья невесомо падают вниз, переливаясь на свету как алмазная пыль. Ощущение было обманчивым: все казалось реальным, но в то же время и нет. Вокруг стояла умиротворяющая тишина, слышен только легкий шелест ветра, что ласково касался его лица и трепал упавшую на лоб челку. Он встал и огляделся. Неподалеку лежало поваленное дерево — немного выбивающееся из общей картины, как шрам на идеальной коже, — и без раздумий направился к нему. Ноги слегка проваливались в снегу, но это не мешало идти, и скоро он уже оказался возле печально выглядящего темного ствола без веток и с крупными трещинами. Обойдя его, он заметил на снегу аккуратно расписанные тригонометрические функции и валяющуюся рядом тоненькую палочку. Поднял ее, покрутил в пальцах, взгляд снова скользнул по расчетам. Почерк выглядел до боли знакомо: ровные цифры и буквы словно сошли с прописей. Но в решении — явная ошибка, а часть так вообще была резко стерта и присыпана снегом, будто кто-то в сердцах вспылил. Он не раздумывал. На автомате, как делал сотни раз, аккуратно исправил оплошность и дописал решение до конца. Довольный положил палочку на ствол и вновь огляделся по сторонам. Вдали виднелся кусочек замерзшего озера сквозь ряды пушистых елочек. Что-то тянуло его туда. И он пошел. Уже подходя, заметил его масштабы. Озеро расположилось в низине, поэтому пришлось спускаться по снежному склону, расставив руки для баланса. Это не помогло: одна нога резко провалилась вниз, и он полетел кубарем, остановившись только у самой замерзшей кромки. Поднялся на колени, отряхиваясь, а потом уперся ладонями в ледяную поверхность, уставившись вниз. Лед был не просто прозрачным. Он был как полированное зеркало. И его собственное, удивленное отражение в нем было четким до каждой реснички, до малейшей крапинки в янтарных глазах. В голове что-то щелкнуло. Все происходящее — сон. Теперь Антон в этом уверен. Он не почувствовал боли от падения, колючего холода от снега и льда. Такое непорочное, спокойное место не могло бы существовать в его мире, но почему оно вдруг родилось в его голове? — Странно… Антон замер от собственного голоса, превратившегося в эхо. Хорошо, допустим, он мог разговаривать здесь. Он отлепил ладони ото льда, сев на колени. Раньше ему не снилось ничего подобного. Он не мог вспомнить, чтобы хоть раз свободно ходил везде по своему желанию, тем более — мыслил и осознавал себя. Неужели это осознанное сновидение? Но, насколько он знал, в таком состоянии можно было управлять своим сном. Антон зажмурился, пытаясь представить что-нибудь не особо сложное. Может быть, как он теряет вес и отрывается от земли?.. Сколько бы он ни напрягался, ничего не происходило. Открыв глаза, вокруг был все тот же пейзаж, и он сам, сидящий на снегу. Глупо. Ветер, который внезапно донес обрывок чужих слов, заставил его вздрогнуть.

Там, где… облака… будут ждать всегда…

Быстро оперев ладонь на колено, он поднялся, со странной надеждой пытаясь определить, с какой стороны они донеслись. Внимательно вглядывался в белизну горизонта, в надежде увидеть хоть кого-то. И увидел. Далеко впереди, прямо на озере, двигался одинокий темный силуэт — отсюда было не понять, чей именно. Не зная, что делать, Антон поднял одну руку — может, заметят, — а после все же крикнул, так сильно, насколько мог: — Эй, там! — Голос эхом разнесся по глади озера. Его услышали. Антон наблюдал, как силуэт замер, а после медленно начал двигаться в его сторону. Сердце глухо стучало от предвкушения и ожидания. Этот человек мог быть кем угодно. Даже если просто случайный незнакомец, которого придумал его разум, он хотел бы попробовать поговорить с ним. Только чем ближе приближался тот, тем быстрее приходило осознание, кто это. Высокий и стройный парень, в простых джинсах, серой футболке и накинутой сверху голубой рубашке с закатанными рукавами. В знакомых оранжевых кедах… С каждым метром он приобретал четкость. Тончайшие черты лица, едва заметные веснушки, рассыпанные на переносице, знакомый разрез глаз и изгиб губ — все, как он запомнил в их последнюю встречу. Он скользил по льду, с заложенными за спиной руками, неспешно и грациозно, отталкиваясь носками, как на коньках. Прямо к Антону, из которого в этот момент словно вынули всю душу. Сердце перестало биться вовсе. «Ты хотел этого?» — шептал его разум. «Получите и распишитесь». Олежа остановился в паре метров. Уперся рукой в бок и вздохнул, с усталым безразличием рассматривал Антона, словно ждал чего-то. Казалось, что само пространство провело между ними невидимую черту. Олежа стоял на льду, идеально гладком, но исписанном тонкими трещинами, которые создавали хаотичный рисунок. И Антон — на твердой, устойчивой земле, скрытой под тонким слоем снега. Ветер трепал полы голубой рубашки, путался в темных кудрях. Антон ловил каждую мелочь в представшем перед ним желанном образе, боялся моргнуть. Сердце, замершее на несколько секунд, теперь принялось биться с такой силой, что звенело в ушах. Олежа первым не выдержал напряженной тишины. — Ну? Что будет на этот раз? — произнес он язвительно. Антон вздрогнул, по спине пробежала волна мурашек. Он не слышал этот голос так четко уже очень давно. Антон хотел что-то ответить, но язык будто прилип к небу, и он лишь беспомощно открыл и тут же закрыл рот, сжимая челюсть до желваков на скулах. — Если честно, мне это уже осточертело, — продолжил Олежа. — Так что давай, вспоминай быстрее и проваливай. Он резко шагнул вперед, и Антон даже не успел среагировать, когда к нему приблизились и помахали рукой перед лицом. — Какое-то странное воспоминание, — растерянно пробормотал Олежа себе под нос, видя, что ничего не происходит и на него лишь молча смотрели большими глазами. Он почти опустил руку, когда его ладонь вдруг схватили. Хватка была неожиданно горячей, и это пугало не на шутку. За время, проведенное здесь, ни одно из оживших воспоминаний не было ни теплым, ни холодным. Просто пустые оболочки. — О чем ты? — прошептал Антон надрывно. Он крепко сжимал Олежину ладонь. — Я не понимаю… — Отпусти! — Олежа дернулся, пытался вырваться, но хватка стала только сильнее. — Что вообще происходит?! Это новый способ поиздеваться?! — Олеж… — взмолился Антон, нависая над ним. И Олежа замер. Его взгляд метнулся вниз — к чужим сжатым пальцам, с побелевшими от напряжения костяшками. В него вцепились с такой силой, будто боялись, что если отпустят, то он, Олежа, тотчас исчезнет. Жар от этого прикосновения, казалось, плавил саму кожу. Потом он скользнул выше: по широкой груди, что тяжело поднималась и опускалась от дыхания, по напряженной шее, по глазам. Тогда-то он наконец и увидел эти глаза. Когда-то такие яркие и живые, с задорным блеском, а теперь потускневшие, с глубокими тенями под ними. Но главное — полные страха и неподдельной боли. Ни одно из воспоминаний не смотрело на него так. — Нет… — неверяще выдохнул Олежа. Он отступил на шаг, как в замедленной съемке. — Нет, нет, нет… — шепот стал громче, переходя в сдавленный крик. — Это невозможно! Ты не можешь быть здесь! Он вырвал свою руку из чужой хватки и прижал к бешено стучащему сердцу. Быстро вернулся на лед. Антон, опомнившись, шагнул следом, но чуть не поскользнулся. Остался стоять на земле, снова отрезанный от Олежи. В панике наблюдал, как тот мечется из стороны в сторону. Олежа обхватил себя руками, его всего потряхивало. Он кусал губы и негромко бормотал себе под нос, отчего Антон не мог разобрать ни слова. «Что происходит? Это точно сон?» — Антон терял всякое понимание происходящего. Поведение Олежи было слишком неправильным, не поддающимся никакому контролю. Словно это был настоящий человек. Он взглянул на свою ладонь, на которой чувствовал леденящий холод от прикосновения. «Что он здесь делает? Как это могло произойти?» — мысли Олежи проносились хаотично, пытаясь сложиться в хоть какое-то внятное объяснение, но разбивались о простую логику. Олежа умер. Потерял даже свое призрачное тело и неизвестно сколько времени вынужден бродить по этому заснеженному аду. Здесь не должен был появиться ни один живой человек. Но он все еще чувствовал это обжигающее прикосновение на своей руке… Могло все это быть лишь очередной хорошо срежиссированной постановкой? Или же Антон… Он остановился с резким осознанием. Рот приоткрылся. Медленно, с нарастающим ужасом, повернул голову к Антону. Тот смотрел на него теперь не со страхом, а с какой-то болезненной надеждой. Олежа бросился вперед, хватаясь за чужие предплечья с такой силой, что оба чуть не рухнули в снег. Антону пришлось ухватиться за полы его рубашки, чтобы устоять. Олежа этого даже не заметил, охваченный паникой. — Пожалуйста, — его голос сорвался, — пожалуйста, скажи, что ты не умер! Ты ведь не можешь умереть, но ты как-то оказался здесь, как и я, и-и я не представляю как еще ты мог бы… — он спотыкался и заикался в словах, а в глазах появились предательские слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. Для Антона видеть его таким было невыносимо больно. — Олеж, Олежа, — мягко прервал он поток чужих слов. — Прошу, успокойся. Я не умер. Живой. Приехал домой и лег спать, а теперь я… здесь. Во сне, наверное. Антон успокаивающе положил руки на узкие плечи, чуть касаясь большим пальцем шеи. Кожа тут тоже была холодной, и он ощущал, как под ней бьется чужой пульс. Напряжение в его плечах ослабло. На миг на лице Олежи мелькнуло облегчение, но тут же веки дрогнули, взгляд стал жестким. Он отпустил Антона, словно обжегшись, и тому тоже пришлось убрать свои руки. Между ними чувствовалась давящая неловкость. — Сон? — переспросил Олежа глухо, обдумывая услышанное. — А что, по-твоему, это еще может быть? — Антон попытался ласково улыбнуться, заглядывая в синие глаза, но вышло как-то измученно. Он, честно, не понимал, как себя вести и что говорить, и ожившая греза перед ним в этом никак не помогала. Ответа не последовало. Олежа предпочел вернуть между ними дистанцию. На миг Антон потянулся за ним следом, но отступил, встретившись с отстраненным взглядом. В мыслях Олежа корил себя за эту маленькую слабость. Он не хотел кидаться в чужие объятия, словно глупый влюбленный подросток, каким иногда себя вспоминал. Слишком дорого ему стоили эти секунды — они открыли дверь к тем чувствам, которые он пытался прятать и хоронить в себе годами. Удивительно, насколько же они были живучие. Он быстро принял факт того, что стоящий перед ним Антон — не карикатура на самого себя, а настоящий, живой. Его слова про сон не дали никакого понимания, как он мог оказаться здесь. Очередная мистическая загадка, с которой нужно было просто смириться. Ему было не впервой. — Несколько лет назад я бы не поверил во всякую сверхъестественную чушь, — начал Олежа ровным тоном. — Но потом я умер, — на этих словах Антон вздрогнул, как от пощечины. — Умер, побыл немного призраком, а после очутился здесь. Совсем один. Среди этого снега и сраных елок! С каждым словом спокойствие Олежи трещало по швам. Он вскипал, скаля зубы, стискивал пальцы в кулак. Развернулся и посмотрел на свое отражение во льду — и потом весь разом сдулся. — Я не знаю, что именно это за место. Может быть, чистилище, лимб, или как там еще его называют, — он принялся ходить кругами, скрестив руки на груди. — Я считаю это скорее своим адом. Потому что мне приходится переживать заново чуть ли не всю свою жизнь, особенно те моменты, которые я хотел бы забыть! Играть самого себя в ваших, хреново написанных, постановках! — последнее он предъявил будто лично Антону, снова оказавшись рядом, даже ткнул пальцем ему в грудь. Антон в примирительном жесте поднял ладони и отошел назад. Слушая Олежу, закрадывалось все больше сомнений о том, где он находится, но и поверить, что он вдруг попал в «чистилище» или «лимб», ему мешали оставшиеся крохи здравого смысла. — Но, подожди, как это может не быть сном? — А по-твоему, все это, — Олежа резким, размашистым движением рукой обвел бесконечное пространство, — и я, — с силой прижал ладонь к своей груди, — результат твоего воображения? Антон растерянно огляделся по сторонам, пробормотал неуверенно: — Да?.. — Нихрена! В щеку Антону со свистом врезался снежок — и когда только успел слепить его? Он машинально вытер лицо, отряхнул снег с водолазки. Едва успел увернуться в сторону от летящего в висок второго снежка. Олежа не унимался. В ярости сминал в руках уже третий. — Перестань! — крикнул Антон, прикрываясь руками. — А что такое? Не можешь контролировать свой «сон», Антоша?! — выплюнул ему в ответ Олежа. Физической боли не было, но ощущение, будто по сердцу провели острием было слишком ярким. Олежа при жизни никогда не называл его так, но услышав сейчас впервые в этом язвительном, полном горечи тоне… Лучше бы никогда и не слышал. Олежа, наблюдавший за его реакцией, вдруг поник. Бросил снежок в сторону и отвернулся, отстраненно глядя в даль. Его профиль на фоне бесконечной белизны казался невероятно одиноким и хрупким. — Знаешь, — начал говорить он с усталостью, — неважно, как ты здесь оказался. Мы все равно никогда не поймем. Но не смей называть меня, это место всего лишь сном. Все, что мне пришлось здесь увидеть и пережить, — было реальностью. Моей реальностью, а не чьим-то глупым воображением. — Последние слова произнес, встретившись со взглядом шокированных янтарных глаз. Кусочки пазла в голове Антона начали складываться в одну большую, пугающую своей невозможностью картину. Если это был всего лишь сон, то почему ничего не подчинялось его воле? Почему он не мог по щелчку изменить пейзаж, заставить Олежу остановиться или хотя бы улыбнуться? Ведь он должен быть хозяином этого мира. Он не чувствовал холода, но при этом кожа Олежи для него была пронзительно ледяной. Все должно подчиняться одному принципу, так? Здесь же было противоречие. Потом он вспомнил формулы. Те самые, у поваленного ствола. Он сначала не понял и не придал им особого значения, а теперь сама мысль о них обожгла: зачем его сознанию создавать подобное, а главное — наделять глупой ошибкой? Они должны были быть идеальными либо не существовать вовсе. Если только они не были написаны кем-то другим. — Формулы в лесу, — проговорил Антон, обращаясь к Олеже. — Ты видел их? На лице Олежи промелькнуло непонимание. Он взглянул за спину Антона, прямо туда, откуда тот пришел, и тогда до него дошло, о чем идет речь. — Видел. Это я же их написал в первые дни. Не знал, чем себя занять… — В них ошибка, — четко сказал Антон. — Что? — Ты перепутал местами значения в третьем действии. Я все исправил. — Да не может быть! — Олежа выглядел так, будто был готов побежать туда немедленно и все перепроверить. Но затем резко фыркнул и с раздражением провел рукой по волосам. — Охренеть. К чему ты вообще это начал? Какой же ты зануда, ей-богу. А еще меня душнилой называли. Последний кусочек пазла встал на свое место. Антон смотрел и больше не мог хвататься за логику, здравый смысл, прятаться за удобную для него теорию про сон. Он не был никаким творцом этой реальности, а всего лишь жалким гостем. А перед ним стояла не проекция его памяти, не порождение собственной вины, а человек — может, уже и не совсем живой, — но настоящий и сложный, полный противоречивых эмоций. Было больно признаваться самому себе, но Антон понимал, что никогда не смог бы воссоздать его таким в своем сознании. — Значит, это правда, — хрипло сказал Антон, чувствуя желчь в горле. — Ты здесь застрял? А я… теперь тоже? Застрял — где? Если все, как и сказал Олежа, и это действительно лимб… Внутри холодело от одной только мысли. Но он не мог умереть, он точно помнит, что засыпал… Олежа только пожал плечами. Не знал, что ответить. — Ты говорил про воспоминания, — вдруг вспомнил Антон, пытаясь отвлечь самого себя от пугающих размышлений. — Что ты имел в виду? — Я не до конца понимаю, как это работает, но стоит кому-то только начать вспоминать меня, как тут же вокруг вырастают эти… картонные декорации. Появляются люди: родители, Оля… ты. Все вы. А потом все исчезает или рушится, — объяснил Олежа, отвернувшись. Перед глазами ясно пронеслись все эти чертовы воспоминания. Особенно последние. Антона будто ударило под дых. — Хочешь сказать, когда сегодня я вспоминал — ты тоже это видел? Глаз нервно дернулся. Олежа посмотрел в сторону, откуда сбежал сразу, как развалились декорации. Где валялись мертвые тела с его собственным лицом. А может, уже не валялись. Он ни за что не собирался это проверять. — О-о, да, — протянул он с усталой издевкой. — Сегодня у тебя был прям какой-то день рефлексии, не иначе. Мне особенно понравился мюзикл. Финальный акт был сногсшибательным. — Какой мюзикл? — Антон заметно напрягся. — Такой! Жаль, не сможешь никогда увидеть. Настоящий восторг, — уставился на него Олежа. — Представь: огромный зал с балкончиками, сиденья отделаны красным бархатом; ковровая дорожка, тоже, кстати, красная, от входа до самой сцены, — описывал все с таким упоением, что картина сама рисовалась в голове. — А, и свет софитов, что следует за нашим героем, — вдруг вспомнил он, протянув руку и указав на Антона, неприятно ухмыляясь. Все звучало неправильно. Антон не понимал, о чем идет речь. Мысль, что его воспоминания могли «транслироваться» здесь, пугала, а от вида Олежи становилось не по себе: тот выглядел как человек, которому нечего терять. Что он видел? Почему именно мюзикл? — Хотя, почему же не сможешь? Я ведь тоже очень хороший актер, — Олежа словно услышал чужие мысли, вернул к себе внимание, вставая перед Антоном. — Даже запомнил слова! Жаль, музыки не будет, но ты слушай. Он отступил на шаг, создавая себе импровизированную сцену. Его осанка изменилась: спина выпрямилась, подбородок приподнялся — поза полная жуткой, надломленной театральности. Олежа деланно прочистил горло. Пронзительно взглянул на Антона, совершенно растерянного, но неотрывно следящего за каждым движением. В глубине синих глаз не было ни удовольствия, ни веселья. Только ледяная решимость. Пальцы щелкнули резко — будто выстрел:

Жизнь так коротка, словно игра,

Где правила пишут победители,

Голос зазвучал неестественно громко и звонко. Он сделал легкий полукруг за спину Антона, едва проводя ладонями по широким плечам, нагло щелкнул по носу, получая в ответ оторопелый взгляд.

Вас мне не понять,

Не буду играть,

Спиной поплыл назад, а в голосе — наигранное смирение, даже руки приподнял, словно сдаваясь.

Я просто герой, я не политик.

Вышел на лед и развернулся, напоследок окинув из-за плеча насмешливым взглядом и игриво приподняв брови.

Пусть во лжи и склоках тонет вся столица,

Над тобой голос мой,

Он вскинул руку, с силой ударил ногой по льду, покрывая его трещинами. Каждое слово — нарочито громкое, тщеславное — эхом оглушало единственного зрителя.

На доме каждом плакат, его пронзительный взгляд,

Довел все до абсурдного апофеоза, с фальшивой улыбкой и размашистыми жестами словно показывая его масштабность. Голос сочился ядом.

Я вам представиться искренне рад…

В шутливом поклоне, с расставленными руками, почти выдохнул последнее слово, замолкнув. Приподнял подбородок, и Антона прошибло до дрожи: на чужие глаза и переносицу легла тень, словно идеально нарисованная маска. Олежа был прав: он чертовски хороший актер. С самого начала слова были спеты не им — это был голос Дипломатора, пропущенный через мясорубку презрения. Каждое движение, жест, взгляд — все буквально кричало: «Вот ваш настоящий герой! Посмотрите же на него — на себя — со стороны». — Хватит. Пожалуйста… — голос Антона прозвучал тихо, почти что мольбой. Но Олежа не слышал. Или не хотел слышать. С вопросом Антона идея разыграть представление пришла мгновенно и оттеснила остальные мысли. В этот момент ему было плевать на все. Рационализм мог гореть ярким пламенем. Его мучило и не отпускало то, что пришлось увидеть ранее. Никто не спрашивал у него, хочет ли он этого, ему не дали даже уйти. Олежа тоже не стал спрашивать. Раз он оказался здесь, то пусть теперь смотрит, пусть прочувствует те же эмоции. Он покажет ему чудесную метафору их разложившегося прошлого, эту пародию. Даже если снова придется делать больно самому себе. Он выпрямился резко, будто дернутый за невидимую нитку. Шумно выдохнул и стиснул зубы, сбросил с себя маску актера, но на смену ей пришла другая — маска оратора.

Что, неужели сложно честно поговорить?

Он сделал шаг вперед, в упор глядя на Антона, его голос стал низким и провокационным. Он больше не играл.

Давайте я начну:

Выдержал небольшую паузу, давая тишине стать невыносимой. Только ветер выл где-то далеко за спиной.

В споре рождается истина, верно?

Олежа развел руки в стороны, словно приглашая к диалогу, но не было в его лице ничего, кроме вызова.

Так чего же ты боишься?

Он снова шагнул, сокращая дистанцию. Его взгляд скользил по лицу Антона, выискивая слабину.

Разве слова могут всерьез тебя ранить?

Вопрос, обращенный напрямую, звучал как обвинение. Рука сама легла на грудь, поверх неистово бьющегося сердца, сжалась в кулак до дрожи.

Так пусть пламенные речи разливаются из наших уст во имя истинной справедливости!

Его голос сорвался, стал истерическим. Он кричал в это бесконечное пространство, поднимая подбородок к небу.

А я… я хочу сказать. Мне нужно сказать!

Дыхание перехватило, и он на миг зажмурился, будто от физической боли.

Я–

Он закашлялся, когда в лицо ему бросили снежок. Попало немного в рот, и он пытался выплюнуть снег, мотая головой. Антон стоял, тяжело дыша, в позе броска, его лицо было искажено отчаянием. Это была попытка остановить лавину, рушащуюся на них обоих. Попытка вернуть Олежу из этого кошмара обратно к нему. — Не понравилось? Понимаю, — через время сказал Олежа с таким тоном, как будто ничего особенного не произошло. Но на Антона не смотрел, пытался выровнять дыхание, отвернувшись в сторону. — Когда мне пришлось это смотреть, то почти каждую секунду хотелось ударить тебя по лицу и сжечь это место. И как иронично получилось — все зрители-манекены в итоге оказались мною же, погребенные под обломками, — последнее проговорил уже еле слышно. — Я вспоминал все совсем иначе… — Может быть, но в итоге от правды это недалеко ушло. Ведь все, к чему привели в итоге наши усилия — это одна сплошная бравада. — Это неправда! — Антон сорвался. — Ты видел своими глазами, чего мы смогли добиться! Блять, ты… Просто невыносим сегодня! — Спасибо! Ты тоже! Что в воспоминаниях, что сейчас! Наступившая после этих слов тишина была оглушительной. А внутри Антона все клокотало от гнева. Он смотрел на Олежу и не верил: «Почему именно так? Все эти годы… наша борьба, идеи, я — как какой-то пустой мюзикл?». Но как же их прошлое: искренняя, пусть и наивная вера, что они могут изменить мир вокруг себя; бессонные ночи на диване в попытке разработать очередной план; каждый риск, с которым приходилось сталкиваться, лишь выйдя на улицы города. Как можно было все это растоптать в грязь и без мук совести показать ему, Антону? Нет, нет, это неправильно! Он не может всерьез так считать — за него говорят чувства, а не разум. Ведь Антон видел своими глазами Олежу во время этого «представления». Это было ничем, кроме как агонией. И самое ужасное — он понимал, откуда взялся этот образ. Пафос, позерство. Олежа не добавлял ничего от себя. Это были его, Антона, собственные страхи и мысли, вывернутые наружу. Его сомнения в собственной искренности, усталость от пустоты громких слов. Отвращение за то, во что в итоге превратился Дипломатор с его легкой руки. Он обвинял Олежу в жестокости, но жестокость была взаимной. Он мучил его своей памятью, а Олежа, всего лишь не в силах больше терпеть это, ответил ему той же монетой. Антон устало опустился на землю, запустил пальцы в волосы, с силой сжав у корней. С рычанием растрепал их и посмотрел на Олежу беспомощным взглядом, лишенным прежней остроты. — Что мы с тобой вообще делаем? — Разговариваем? — последовал ироничный ответ. Олежа встал над ним, скрестив руки. Его давящая тень падала на Антона. — Нет! — рявкнул Антон. Его голос был неприятно громким в густой тишине лимба. — Мы делаем все, только бы избежать этого! Даже сейчас, когда нам дается шанс! — он грубо потер лицо ладонью, почти до красноты, пытаясь связать мысли воедино. Голова гудела: столько раз ведь репетировал этот разговор, а теперь слова застревали в горле. — Я… я ведь хотел, даже приехал в общагу, а меня встретила опечатанная дверь. Я не попал на церемонию, пришел уже после, к могиле. Как тогда, перед глазами мелькнула красно-белая лента, бумажная наклейка «ОПЕЧАТАНО», улыбающееся лицо молодого Олежи на листке бумаги — до которого в тот момент сузился весь его мир, — и слова, что Антон читал раз за разом и не понимал, не мог поверить. Не верил, пока не упал коленями на сырую землю перед деревянным крестом. — Ты правда приехал тогда, чтобы извиниться? — произнес Олежа тихо, опуская руки. Он чувствовал себя невероятно уставшим. — Да, и не успел. Извинялся уже на кладбище, много раз. Ухаживал там, чистил, обновлял цветы. Только для кого? — Антон горько усмехнулся, лицо исказилось гримасой боли. — Ты бы даже этого не увидел. Сил стоять и изображать гордыню больше не осталось. Олежа опустился, медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Подтянул колени к груди, обхватив их руками. Теперь они сидели напротив, глаза в глаза, разделенные лишь небольшим пространством, в котором висело все невысказанное за эти годы. — На самом деле, я был один раз на кладбище. И видел тебя, — спустя недолгое молчание сказал Олежа. — Ты шутишь, — Антон неверяще уставился на него. Олежа помотал головой и положил подбородок на колени. Его голос стал звучать приглушенно. — Я же говорил, что был какое-то время призраком после смерти. Это… долгая история. Я хотел «найти себя», поэтому мы с Димой приехали на кладбище. — Подожди, с Димой? Побрацких? — Да, он единственный, кто мог меня видеть и слышать. Это тоже отдельная история. Захочешь — спросишь у него, — сразу отмахнулся Олежа от дальнейших расспросов. — Ну и в общем, потом уже подъехал ты. Я был там, прямо напротив тебя. О, сколько в тот момент чувств испытал Олежа, увидев выходящего из машины Антона! За время их короткого диалога с Димой не осталось сомнений — Антон приехал к нему. Вернее, к его могиле, но не суть важна. Почему-то Олежа думал, что Антону будет плевать. Они ведь поссорились, и Олежа помнил каждое сказанное слово. Не нужен он был ему. И все же тот приехал, стоял и счищал снег с дорожки. И те цветы, получается, тоже он принес… Олежа смотрел в уставшее лицо Антона, прошептал ответное «привет» и отчаянно хотел прикоснуться к нему, чтобы тот почувствовал, знал, что он не один и его слышат. Но не мог. — Господи, в это просто сложно поверить… — произнес Антон, уставившись взглядом в чужие кеды. Та обыденная поездка на кладбище, благодаря Диме, стала, наверное, самой запоминающейся. Но теперь, зная, что Дима был не один, и где-то рядом с ним, рядом с Антоном был Олежа — эта мысль не укладывалась в голове. Антон почувствовал, как стыдливо заалели скулы. Если бы Дима не свалился в могилу, как много он мог бы наговорить, не подозревая, что у него был слушатель? — Я знаю, — с усталым пониманием сказал Олежа. — Кстати, что за цветы ты тогда оставил? — он сменил тему, и в его голосе прозвучали нотки любопытства. Антон поднял подбородок, встретившись с Олежей взглядом. На миг в носу почудился слабый нежно-фруктовый аромат, ощущение шершавой бумаги на пальцах и упругих, прохладных стеблей. — Синие гортензии, — ответил, не отрываясь от чужих глаз. — Я приносил всегда только их. Одна пожилая продавщица в цветочном однажды рассказала, что они значат. — И что же? Антон сглотнул. В груди было так тяжело, что почти мешало дышать. Он лишь надеялся, что его голос не будет дрожать. — Спокойствие. Преданность. Сожаление. Прощение. — Антон… — имя сорвалось тихо, почти беззвучно. Олеже хотелось опустить голову, спрятаться от чужого взгляда. Но он продолжал смотреть, поджимая губы. В его глазах, таких ясных и глубоких, что-то надломилось. И это стало последней каплей. — Черт, я больше не могу, — голос Антона внезапно сломался, превратившись в сдавленный хрип. — Я столько раз прокручивал все в голове, представлял момент, где прошу у тебя прощения. Не перед могилой с твоей фотографией. Не в своих фантазиях. А перед тобой, настоящим. — Я ненавижу тот вечер, — прошептал он и накрыл голову руками. — Не могу поверить, что последние мои слова тогда были про то, что ты мне не нужен и я справлюсь и без тебя. Это все ложь, которую я прокричал, потому что боялся. Я боялся, что ты узнаешь, насколько я беспомощный и зависимый от тебя. И я не справился, Олеж, — последние слова были как мучительное признание. Он продолжал говорить, обнажать старые раны, горькую правду, которую когда-то так старательно пытался прятать — считал непозволительной слабостью. У него была гордость, видите ли, которая его же и задушила. Зато теперь, с каждым словом, дышать становилось все легче. — Ты исчез, и все просто рухнуло. Я больше не мог притворяться им, не мог подобрать слов, не мог смотреть в глаза всем этим людям. Ведь я всего лишь лжец, марионетка, которую создал ты. Я скандировал твоими словами, я нес в массы твои мысли, — Антон закрыл глаза, сжавшись всем телом. Слово «рухнуло» звучало даже слишком мягко для всего, что случилось потом. Красная помада больше не хотела ложиться ровным слоем на лицо — ведь не было больше умелой руки, которая старательно по вечерам выводила аккуратные контуры. Эта же рука больше не могла подшить его порванный плащ, а собственные стежки были слабыми и рвались буквально на следующий день. Пальцы были исколоты в кровь. Он злился на себя, неспособного справиться с подобными мелочами. Речи, что он писал были либо топорными, либо размытыми и лишенными былого запала. Он больше не знал, что говорить жаждущей его слов толпе. Все резко стало бессмысленным: его образ, их идея, что умерла вслед за своим создателем. — Ты можешь и ненавидеть его сейчас, но даже так ты всегда был и останешься настоящим Дипломатором. Люди до сих пор ищут его везде и спрашивают: «Где наш герой?», а мне хочется кричать в ответ: он мертв! — вскрик Антона эхом раздается вокруг них и тут же утихает. — Потому что это правда. И я до последнего думал, что это моя вина… Что из-за меня ты… — он замолчал, резко сглотнув вставший в горле ком. Договорить не смог. Но мысль и так была ясна для них обоих. Антон чувствовал себя опустошенным. Словно физически вывернул себя наизнанку. Пока говорил, не смел поднять взгляд. Боялся увидеть презрение, равнодушие на чужом лице. Или хуже — подтверждение собственной ничтожности. Теперь же он просто… выдохнул. Безвольно опустил руки в снег. Он сказал все, что так долго хотел. Теперь просто ждал, как подсудимый приговора. Пока Олежа слушал, не смел даже прервать, замер весь внутри и снаружи, ловя каждое слово, каждую интонацию и запинку. Впитывал в себя искреннюю исповедь, а сердце сжималось от странной нежности. Впервые он видел Антона таким — разбитым и отчаявшимся. Просто человеком, который наделал много ошибок. Он говорил про раскаяние — Олежа представлял того бессонными ночами в своей кровати, уставшего, смотрящего в потолок остекленелым взглядом. Он говорил про их последнюю ссору — Олежа представлял, как потом уже один тот корил себя за все сказанное, пытался заглушить в себе глупую гордость, думал, как исправить и извиниться. Он говорил про Дипломатора — Олежа кусал губы и не хотел представлять, что творилось тогда. Было легко ненавидеть этот образ и тошно ненавидеть самого себя. Но он сам принял решение, сам вызвался участвовать в спектакле. И они оба были актерами этого провального шоу. Просто Антону пришлось доигрывать его в одиночку, на развалинах декораций. Злость и обида внутри него, которую он долгое время лелеял, вдруг показалась ему дешевой, детской обидой. Вместо этого он почувствовал невыносимую жалость — к Антону, к себе, к ним обоим. Они были такими глупцами. — Знаешь, что самое ужасное в пребывании здесь? — спрашивает Олежа, поднимаясь на ноги. — Это не одиночество, однообразный пейзаж или искаженные воспоминания, как сегодня. Самое болезненное — это наши с тобой моменты, где все хорошо. Где мы разговариваем, смеемся, смотрим друг на друга. Потому что я знаю, чем в итоге все закончится. И уже не смогу это изменить Он вновь встал перед Антоном, глядя сверху вниз, но уже не было того давящего чувства. Антон же не мог оторвать своего взгляда. На фоне белоснежного, сияющего неба Олежа словно светился сам, такой красивый — как ангел. А затем он протянул руку — жест, который значил для Антона буквально все. Он смотрел всего мгновение, прежде чем схватился за нее. Прохладная ладонь держала крепко и надежно, словно говоря: «Теперь я тебя не отпущу». И Олежа правда не отпускал его. Они стояли слишком близко друг к другу, настолько, что одно движение — и ты уже прижмешься к чужой груди. Олежа мог бы так и остаться здесь, бесконечно цепляясь за боль и пережевывая ее в своей душе раз за разом, пока от него самого ничего не останется. Но, как и сказал Антон, им дали шанс. Ему дали шанс. И он больше не хотел, чтобы их последний момент был о боли. Он должен был быть о чем-то большем. — Антон, это случилось не из-за тебя, — с напором сказал Олежа, и в ответ на это чужие пальцы чуть сжались. — Да, это было невыносимо. Я чувствовал себя униженным и преданным. Считал себя просто игрушкой, с которой ты наигрался и выкинул. Несколько дней я даже почти не выходил из своей комнаты, просто лежал на кровати либо спал. Но даже несмотря на все это, я бы никогда не пошел на самоубийство. Каждое слово было похоже на укол. Острый и точный, прямо в сердце Антона. Но вместе с болью пробивалось и другое чувство — облегчение. Он годами носил в себе этот камень вины, и вот сейчас его наконец сняли. — Мы оба виноваты в тот вечер, — Олежа тяжело вздохнул. Опустил взгляд на их соединенные руки. — Ты — за то, что сказал. Я — за то, что ушел и даже не оглянулся. Мы были слишком хороши, чтобы сделать больно тем, кто нам дорог. — Если бы мы тогда остановились и поговорили, этого всего могло не произойти, — хрипло произнес Антон, имея в виду буквально все, что было позже. Он перехватил Олежину ладонь и попытался своим теплом согреть ее. — Ты не знаешь наверняка. Но я рад, что в итоге мы смогли сделать это. Лучше поздно, чем никогда, да? — Олежа замолчал, давая словам повиснуть между ними. Не ждал ответа на свой вопрос. Он набрал воздуха. Смотря прямо в янтарные глаза, в глубине которых вновь появился тот самый блеск, произнес тихо, от всего сердца: — Я тебя прощаю. За все. А ты… сможешь меня простить? Ответом ему стало движение. Антон схватил и прижал к себе тонкое тело Олежи, обвивая руки вокруг его талии. Движение настолько стремительное, отчаянное, что в нем чувствовалась накопленная за все эти годы тоска. И Олежа на мгновение замер, а затем обмяк в его объятиях с облегчением во вздохе. — Я никогда на тебя не злился, только на себя, — прошептал еле слышно в шею. — Спасибо. — Последнее слово Антон губами оставил на бледной коже, не поцелуем — еле заметным прикосновением. Олежа не мог произнести ни слова. Лбом уперся в крепкое плечо, зажмурился с такой силой, что под веками появились разноцветные круги. Кажется, если шелохнуться, если сделать лишний вдох — то все исчезнет, как мираж. Он так давно хотел этого, а сейчас даже не знал, куда деть предательски дрожащие руки. Он сначала неуверенно, почти робко, положил их на спину Антону, едва касаясь кончиками пальцев, а потом вцепился изо всех сил, стиснув в кулаках ткань водолазки. Он чувствовал, какой же Антон теплый, до одури родной, и ему не хотелось отпускать его больше никогда в этой жизни — или смерти. От неумелого, но отчаянного прикосновения у Антона сильнее забилось сердце, угрожая пробить грудь. Одним осторожным движением он провел ладонями по пояснице и прижал Олежу к себе еще теснее, насколько это возможно. Прикрыл глаза, полностью отдаваясь моменту. Они дали себе время запечатлеть этот миг в своем сознании навсегда. Не двигаясь, не говоря ничего — просто дыша в унисон и чувствуя биение сердец друг друга. Это объятие было долгожданной наградой, после всех лет недопониманий, тоски и боли. Заслуженной. Спустя время Антон начал отстраняться. Медленно, без особого желания, словно его тело сопротивлялось каждому сантиметру расстояния между ними. Его ладони скользнули по спине Олежи, прежде чем окончательно отпустить. И в этот самый миг нечто ослепило его. Белая вспышка, как удар током по сознанию. Голова дернулась в сторону, а из горла вырвался сдавленный, непроизвольный вскрик. — Антон, что случилось? — Олежа обеспокоенно потянулся к нему, но рука замерла в воздухе: а что, если этим сделает только хуже? Преодолев мимолетное сомнение, он прикоснулся ладонью к горячей щеке, мягко повернув его лицо обратно к себе. — Не знаю, — Антон покачал головой, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно собираться обратно. Пытался проморгаться и прогнать цветные пятна, маячившие перед глазами. — На секунду будто кто-то вспышку включил. Олежа всматривался в лицо Антона, словно ища причину случившегося. Большим пальцем нежно провел по скуле. Антон инстинктивно прильнул к прохладным пальцам. Олежа улыбнулся — уголки губ дрогнули, но глаза остались серьезными. — Ты просыпаешься, — сказал он вдруг уверенно, как констатацию факта. Антон тут же вскинулся, будто его окатили холодной водой, окончательно придя в себя. — Нет, еще же слишком рано! Сколько вообще прошло? Полчаса? — Время здесь может идти по-другому, если оно вообще есть. — Я еще столько не сказал, мы даже не обсудили расследование! — Антон говорил быстро, с нарастающей паникой в голосе. — Ты знал, что умер в больнице? Олежа слегка скривился, всем видом — отведенным взглядом, напряженными плечами — давая понять, что ему не по душе эта тема. Какой смысл был обсуждать, если он сейчас здесь, в лимбе. Что-то подсказывало ему, что выбраться отсюда он сможет только своими силами, и знание того, кто же его убил, ему никак не поможет. Возможно, и был на это какой-то шанс, пока он еще был в мире живых, да только разорвали его вместе с самим Олежей. Но вот перед ним стоял Антон, заглядывающий в глаза так преданно и с надеждой, что было тяжело сопротивляться его напору. А если у него получится выяснить правду? Тогда убийца получит свое наказание, а сам Антон, наконец, обретет покой и будет жить дальше. Без него… — Предполагал. Я помню, как ехал в скорой, — проговорил Олежа, а потом вздохнул. Не стал юлить, выдал прямо, как есть: — Но я точно знаю, что меня убили. — Что? Как ты можешь быть в этом уверен? Это могло случиться из-за травм! Был ли смысл рассказывать Антону о его встрече с другими призраками? Вряд ли. Они лишь потратят и без того ограниченное время, и возникнет только больше вопросов, на которые Олежа не хотел бы отвечать. Не нужно забивать чужую голову еще большей мистической ерундой. — Я уверен. Другого быть не может. — Нет, — Антон отпрянул от него на шаг. — Но зачем, зачем? Кто мог бы желать тебе сме– Вторая вспышка обрушилась без предупреждения, еще оглушительней. В ушах взорвался пронзительный писк, заглушающий все. Он не слышал крика Олежи. Чувствовал только, как мир кренится, как его хватают и пытаются удержать от встречи с землей. –…тон? …шишь? Антон! — Я… в порядке… — пробормотал он еле как, губы ощущались чужими. Глаза открывать не стал — под веками нещадно жгло. Когда писк в ушах наконец сменился гулом, а потом и вовсе стих, Антон открыл глаза. Все было расплывчатым, кроме лица Олежи — обеспокоенном, но как будто принявшим приближающуюся неизбежность. Антону не хотелось с этим мириться. Хотелось кричать от бессилия. Почему, когда дается шанс встретиться спустя годы, несмотря на все возможные правила, логику и даже саму смерть, времени так ничтожно мало, что это ощущается как насмешка? Жалкая подачка от высших сил, чтоб их. Да, они вели себя как идиоты, тратя эти драгоценные мгновения на какие-то глупые спектакли, крики и недопонимания, но неужели так сложно дать им еще немного? Кого нужно попросить, перед кем упасть на колени и начать молиться? Антон бы все это сделал — даже душу бы продал, — лишь бы на него продолжали смотреть эти синие омуты, а руки — никогда не отпускали. — Не хочу уходить. От тебя, — выдавил хриплым голосом Антон, с нескрываемой обидой на несправедливость, в которой они оказались. — Но придется, — ответил Олежа без колебаний. Он видел, как дрогнул Антон, как сжались его кулаки. И ему самому хотелось кричать, рвать на себе волосы и умолять высшие силы об отсрочке. Но он должен оставаться сильным и ни о чем не жалеющим. Хотя бы сейчас, в эти последние мгновения. — Сможем ли мы еще встретиться? — вдруг прозвучал вопрос со слабой надеждой. Олежа поднял лицо к небу, будто ища там ответ. Оно больше не сияло так ярко. С него медленно начали падать первые снежинки. — Я не знаю, Антош, — сказал он с нежностью. — Не знаю даже, что случится со мной через мгновение, завтра или в будущем. То, что ты оказался здесь — чудо, но я не думаю, что оно повторится. Ты вернешься, а я… Я просто надеюсь, что смогу найти выход отсюда. Снег ложился на их плечи, волосы, таял на ресницах. А Антон этого даже не замечал. Он видел только лицо Олежи. Слишком спокойное, преисполненное каким-то важным знанием. И как бы все нутро не умоляло его молчать, Антон все же осмелился спросить: — Что будет, когда найдешь? И получил свой ответ. — Новая жизнь. Олежа смотрел на него и улыбался. И по его бледным щекам, минуя эту улыбку, медленно стекали слезы, оставляя на коже едва заметные, блестящие дорожки. Для Антона это стало самым прекрасным и самым душераздирающим зрелищем, что он когда-либо видел. В этой простой улыбке была вся их история. Вся их привязанность. И вся боль. Они оба понимали: в этой новой жизни их уже никогда не будет. Это был последний раз, и вам нужно прощаться. На грудь Антона осторожно легла рука. Где-то там внутри, с неровным и глухим стуком, билось сердце. И этот стук успокаивал Олежу. — Ты сможешь сделать кое-что для меня? Когда вернешься, — говорить стало физически тяжело, но ему нужно было это сделать. — Смотря что. — Больше не вспоминать меня. Антон застыл, пораженный просьбой. Но сразу пришел в себя, двумя руками прижал прохладную ладонь еще сильнее к своей груди, как будто его сердце могло дать ответ. — Ты знаешь, что не смогу. Никогда, — то, каким твердым тоном он произнес эти слова, не оставило и капли сомнений в их правдивости. — Ну, — Олежа слабо пожал плечами, на его губах появилась кривая, печальная усмешка, — попытаться стоило. Вспышка. Еще более яростная и сокрушающая достигла Антона. Он стоически выдержал ее, даже не дернулся, приняв ослепление уже как данность. Осторожно наклонился вперед, нашел лоб Олежи и прижался к нему своим. Почувствовал судорожный выдох на своих губах. Ладони Олежи в прощальном жесте мягко обхватили его лицо, пальцы провели по скулам, запоминая черты. Слова прощания застряли комом в горле. Все, что было важно, уже сказано. В голове осталась лишь одна, последняя мысль, что годами рвалась наружу, желала стать обращенной в слова. Он должен был это сказать, даже если это будет последним, что он успеет. — Олежа, я… Треск. Это был не звук, а ощущение. Пространство вокруг затрещало по невидимым швам и разорвалось на части, неизбежно поглощая и затягивая его за собой. Последнее, что он успел почувствовать в этом мире — ослабевающее давление чужих пальцев. А потом — пустота.

* * *

Он очнулся в своей спальне, на мокрой и холодной от собственных слез подушке. Они текли безостановочно, прожигая веки и уголки глаз. Тело ломило и дрожало от невыносимого жара и озноба одновременно. Дышалось так тяжело, как будто он умирал. А может, он и правда умирал. Он поднял руки перед лицом. Их тоже било мелкой и неконтролируемой дрожью. Накрыл ладонями глаза, с силой вжал пальцы в закрытые веки. Под ними памятью уже была выжжена его последняя улыбка и дорожки слез на бледных щеках. Антон не хотел и не пытался сдержать хриплый всхлип, рвущийся из самой глубины груди и разрывающий горло. В мертвой тишине комнаты его одинокое, надрывное признание, которое он так и не успел сказать, потонуло в беззвучном рыдании. Тело содрогалось в конвульсиях, и только хриплый стон был слышен при каждом выдохе. Он плакал так, как не плакал даже впервые на кладбище. Он ведь хотел этого, и получил. Боль в сердце ушла, но вместо нее не осталось ничего.

* * *

Он снова был один. И в первые минуты ему даже показалось, будто все произошедшее — галлюцинация, всплеск фантазии. Ведь все закончилось так же быстро и внезапно, как и началось. Но только это было не так. Доказательства не исчезли вместе с ним. Он шел по берегу, по четким чужим отпечаткам. Следы привели его к знакомому поваленному стволу, возле которого в снегу на него насмешливо смотрели исправленные его рукой формулы. Даже палочку аккуратно положил, педант. От ствола следы вились дальше — к большому отпечатку чужого тела на снегу. Место, где тот впервые появился. Он подошел, расставил руки и, закрыв глаза, плюхнулся спиной на это же место. Взметнувшийся ворох снега осыпал его с ног до головы. Но следы остались не только на снегу. Он ощущал их на всем своем теле. Эти обжигающие прикосновения на своих руках, плечах, спине и шее — она особенно пылала в том месте, где его губы мимолетно коснулись кожи. А то объятие… Он хотел бы раствориться в нем навсегда. Но больше всего ему хотелось ответить. Ответить на то повисшее признание, невысказанные слова. Это до ироничного забавно: он не услышал их от него при жизни, а теперь и тут, после смерти не получилось. Олежа приоткрыл веки. Небо здесь и правда было потрясающим. Вечным рассветом, вечным закатом. Он потянулся к нему рукой. И выдохнул свой ответ в бесконечную пустоту этого мира: — Я тебя тоже.