Равновесие

— Слушай, э-э-э, Дазай, я не думаю, что это хорошая идея… — Ацуши на пассажирском сидении заерзал, крепче вцепившись в ручку. — Да ну? Ни одна моя идея — не хорошая, — Дазай скалится, сильнее давя газ в пол. — А отец… — А папочка уехал, — усмехается Дазай, круто входя в поворот, — у папочки о-о-очень важные дела, — он тянет гласные, заходясь в заливистом смехе. Такого неискреннего смеха Ацуши не слышал давно. Даже от Дазая. — И все-таки, тебе хватит уже, — он тянет руку, намереваясь забрать бутылку у друга, но Осаму вцепился в нее так, будто это единственное, что было для него важно, — я серьезно, Осаму, отдай. — Не-а, — руки скользят по рулю, затем по панели управления. Бутылка звякает, задевая вставленные ключи, но Дазаю плевать. Ветер треплет рукава кофты, когда поднятые руки отрываются от опоры и остаются на попечение свободе. Эта свобода — единственная, доступная Дазаю. Бутылка с характерным звуком открывается и Дазай закидывает таблетки, запивая виски. Ядерная смесь. — Дазай! — Ацуши тянется одной рукой к рулю, стараясь выравнять машину, другой пытается отобрать бутылку, — прекрати мешать! Ты… — Отпусти, — Осаму предостерегающе дергает рукой, неожиданно осознанно смотрит. Ацуши закусывает губу, послушно отстраняется, — ща мы кое-что возьмем и свалим. Пару минут буквально. — Дазай, это не лучшая идея… — Все будет путем! — А если отец вернется? — Не вернется, — Дазай мрачнеет, а Накаджима глубоко вздыхает, переводя взгляд туда, куда смотрит Осаму. Ночная Йокогама завораживает. Удивительно, на долгие несколько минут, за которые они добираются до особняка Осаму, она даже успокаивает Дазая, заставляя замолчать и наконец-то отпустить злосчастную бутылку. Они резко тормозят, слегка задевают статую на въезде и Ацуши морщится, представляя ее стоимость. — Все, жди, — Дазай кидает в него ключи, оставляет пиджак, — если что, гони. — В каком смысле «гони»?! Ты сказал, что Мори нет дома, — если бы у крыши была машина, то Накаджима точно пробил ее, резко подскочив на месте. — Да, да, так я и сказал, — Дазай улыбается бешено, Ацуши пытается вглядеться в его темные глаза, в которых растворился зрачок, — это я так, на всякий пожарный. — Я… — Все жди, короче, — Дазай машет рукой, сваливает бутылку своего дорогущего виски с капота и вяло морщится. … Дазай стоял у сейфа, его пальцы дрожали, когда он крутил замок. Он знал код. Всегда знал. Слишком элементарно — его дата рождения. Отец никогда не скрывал от него ничего, но ничего и не рассказывал. Бумаги лежали аккуратно сложенные. Сверху — пистолет. Пару пачек бабла. В евро. Дазай усмехнулся. Руки потянулись, вытаскивая папки с документами и, на всякий пожарный, пистолет. В первой папке ничего такого: выписки по счетам. Там же листы на его обучение за границей, всякие платежные на университет и тому подобное. В другой — уже поинтереснее. Пару бумажек на оформление новой клиники и медицинского центра. Смешно. Осаму листает дальше, закусывая губу. Руки начинают дрожать. Даже приход от дозы и бухла, вызвавший расплывчатое зрение, не помогает. Негромкий всхлип разрезает тишину этого блядского дома. Осаму давит на виски, кусает пальцы. На всех бумагах — его подпись. Его имя и его фамилия. Мори часто таскал его по юристам и прочим важным дядькам. Мори часто оформлял на него какую-то хуйню. Осаму кидает на стол бумажки, окидывает взглядом стоящий на столе начищенный стакан. Тянется к стоящей рядом бутылке Бурбона. Дорогой. Чертовски дорогой. Дороже даже того, что пил сегодня Осаму. Бухло в его кондиции уже не расслабляет, даже не чувствуется. Дазай хрипло смеется. Сжимает папку, затем откидывая в сторону. Смеется громче и резко рвет листы пополам. Лист за листом. Тонкое стекло бокала не выдерживает, трескаясь в ладони. Кровь капает на обрывки. Дазай тянется к пистолету, лежащему на кресле и… — Осаму, — голос Мори за спиной прозвучал как выстрел. Он стоял в дверях, его глаза — холодные, но тревожные. Дазай резко оборачивается, инстинктивно поднимает пистолет. Револьвер отца. Тяжелый, знакомый. Первый порыв — выстрелить. Но он мнется и этого достаточно, чтобы Огай успел обработать ситуацию. Поэтому Дазай действует на опережение — приставляет дуло к виску, и мир на мгновение застывает. Мори бросается вперед. Выстрел. Слава богу, Дазай сдавленно стонет, пытаясь вывернуться из крепкой хватки отца. Последний успел выбить оружие из рук сына, и оно упало на пол с глухим стуком. Осаму глухо всхлипывает, что-то бормоча. — Ты идиот, — голос отца дрожал. Дазай не уверен от чего. От гнева? От страха? Дазай замолкает. Перед глазами все плывет. Рука горит огнем, все еще пачкая кровью все вокруг: пиджак Мори, за который он цепляется, бумаги, соскользнувшие со стола, пистолет, и так заляпанный кровью. Осаму чувствует, как рука отца бьет его по лицу. Но ему абсолютно точно плевать. Жаль только, Ацуши наебал, получается.

***

— Я, кажется, говорил тебе, звонить мне, — Одасаку с силой ударяет по столу, злобно смотря на младшего. — Дазай сказал, если я позвоню, он переедет тебя на машине. — Да боже! — Сакуноске сжимает переносицу, морщится, — ты совсем идиот? Это Дазай! Нельзя ему потакать! — Он был не в адеквате и… — Вот именно! Особенно, когда он не в адеквате! — Ода выдыхает, опускаясь рядом с Ацуши, — что вы делали у него дома? — Дазай хотел забрать какие-то бумаги и деньги из сейфа отца, — Накаджима пристыжено опускает голову, — потом хотел уехать. Он попросил подождать в машине. — Что он пил? — Одасаку подается вперед, вцепившись взглядом в собеседника. — Да все, что видел. И… таблетки, но я не знаю, что это было. И… — Ясно, — он выдыхает, откидываясь назад. Дазая откачают — он уверен. По другому быть не может. Мори его с того света вытащит. Ода, если честно, не уверен: хорошо это или плохо. … Частная клиника была холодной и стерильной. Белые стены, белые полы, белые потолки. Все вокруг казалось ненастоящим. Дазай лежал на кровати, его руки были перевязаны, жаль, не раны внутри. Он хуй знает, от чего отходил: от бухла, от наркоты, от того, чем его напичкали в больнице… похуй впрочем. О боже, лучше бы он умер. Осаму гулко застонал, мечась по постели. Кажется, его сейчас стошнит. Что ж. Дазай выдергивает капельницу из руки, чувствуя, как кровь противно впитывается в легкую рубашку. Через тонкие белые носки сквозит холод. Дазай уверен, что они останутся такими же белыми — папочка выбирает только лучшие места для своего сына. Только стерильно чистые и грязно прогибающиеся под его тяжелой рукой. Осаму доползает до выхода из палаты, но, к сожалению, дальше его не хватает. Он бы абсолютно точно встретился бы лицом с полом, если бы чьи-то руки его не подхватили. — Господи, мозгов нет совсем чтоли? — чей-то взвинченный голос раздается над ухом. Дазай вяло машет головой, спиной откидываясь на своего спасателя. — Пить хочу, — хрипло выдыхает Осаму, макушкой упираясь в шею и прикрывая глаза. Морщится болезненно, — и умереть. — Организовать могу только первое, — усмехаются сверху. Осаму приоткрывает глаза, слепо тянет окровавленную руку к рыжим волосам парня, — давай, капитулируем в постель. Сильные руки Дазая тянут наверх, помогая добраться до кровати. Ему впихивают стакан с водой, аккуратно поддерживая снизу. Пару глотков и Дазай снова чувствует, что его вот вот вывернет. Он отстраняется, стукаясь головой о стену. — Тише ты, — парень перед ним морщится от звука удара. Аккуратно помогает лечь. Уже намеревается уйти, но слабая хватка на руке останавливает, — чего еще? Тебе надо руку обработать. — Мне надо свалить, — выдыхает Осаму, — у меня есть бабки. Дохуя бабок. Сколько ты хочешь? Отец не узнает, кто мне помог, — Дазай судорожно шепчет, сбившимся дыханием обдавая прохладные руки медицинского работника. — Вау, — Дазай слышит смешок и недовольно поднимает голову, — что-то подобное я и ожидал. — Идиот, — шипит Осаму, сильнее стискивая руку, — тебя по органам продай, меньше заработаешь. — А мне не нужны деньги, шкет, — он вырывает руку, — и твой отец крайне настойчиво просил не вестись на твои милые глазки. — А у меня милые глазки? — удивляется Дазай. — Когда в них видно только зрачок — отвратительные. Дазая оставляют в одиночестве, как минимум, до того момента, как он проваливается в сон. Последнее, о чем он думает — он так и узнал имя рыжего парня.

***

Дазай привык, что его жизнь — это сделки и предательства. Мори использовал все способы, которые подставлялись под руку. И Дазай — был одним из таких элементов. Его единственный сын, его самый ценный, и одновременно самым обреченный, актив. С самого детства Дазаю не давали выбора. Его жизнь была расписана по минутам, его желания — удовлетворены до того, как они успевали оформиться в слова. Деньги, дорогие игрушки, путешествия, любые прихоти — все это было лишь способом купить его послушание и молчание. Любовь отца, которая проявлялась в контроле, в манипуляциях, в бесконечной череде незаконных бумаг, которые Дазай, еще будучи подростком, подписывал, не понимая их истинного значения. Он был пешкой в игре отца, фигурой, которую Мори двигал по доске, не заботясь о ее судьбе. Дазай ворочается, застряв между сном и ясностью. Смутно прокручивает в голове последние события… Возвращение из-за границы, где он, как всегда, утопал в опиумном тумане и саморазрушении. Какой-то клуб, явно не первоклассный. Литры бухла и горы таблеток — Дазай почувствовал, что вернулся домой. А еще, как внутри него что-то окончательно надломилось. Ацуши на пассажирском, намерение забрать деньги и бумаги из дома… Помнится, он ворвался в кабинет отца. Шатаясь, подошел к сейфу, его пальцы дрожали, когда он вводил код. Он знал, что там. Там были его подписи, его согласие на все эти темные дела, его жизнь, расписанная на бумаге. — Ты сначала купил меня, — Дазай яростно шептал, пока перебирал бумаги, — а потом стал продавать. Но ты не купишь мою смерть, па-па. Разорванные бумаги, разбитый бокал, голос отца за спиной. Потом, вроде, он приставил дуло к виску. Глаза Мори, обычно спокойные и расчетливые, расширились от ужаса. Впервые за долгие годы в них мелькнуло нечто похожее на панику. Огай бросился вперед, его руки, привыкшие к бумажной работе, теперь боролись с сыном. Дазай, ослепленный яростью и отчаянием, нажал на курок. Щелчок. Осечка. Осаму поморщился от яркого света, ударившего в глаза. Он вяло уткнулся лицом в полушку. В палате он явно был не один, хоть это и слабо волновало Дазая. Ему хотелось спать, и спать, и спать… Кто-то щелкнул пальцами у его лица, заставив повернуться обратно. Размытый образ мужчины перед лицом больше напоминал ангела. — Ну вот, проснулся, умница, — Дазаю кажется, что его еще никогда не хвалили просто за то, что он еле приоткрыл глаза. Фукудзава Юкичи, главный врач клиники, человек, которому Мори доверял больше, чем кому-либо другому. Дазай, к сожалению, узнал его. Тот бесил его все время, когда находился в районе примерно трех километров от него. Осаму устало перевел взгляд за его спину. За ним следовал молодой человек с рыжими волосами и пронзительными голубыми глазами. О. О-о-о. Дазай, кажется, моментально проснулся. — Мори, — произнес Фукудзава, его голос был спокойным, но твердым, — я сделаю все возможное, чтобы помочь ему помочь. И не только я. Чуя-кун тоже. Названный Чуя молча кивнул, его взгляд был серьезным и сосредоточенным. — Не сомневаюсь, — усмехнулся знакомый, но не родной голос, — позвони мне, когда он будет в адеквате, — о, это точно его отец. Сквозившее презрение уже даже никто не скрывал. Хлопок двери, затем второй. Дазаю показалось, что его наконец оставили в покое. Он всего на секунду прикрывает глаза и… И просыпается в следующий раз через несколько часов. Палата все такая же стерильная и белая. Рука потянулась к воде, стоящей на тумбочке рядом, но нащупал что-то другое. Поднял сонные глаза. Рядом с ним сидел Чуя, читая медицинскую карту. — Очнулся, наконец, — сказал Накахара, не отрывая взгляда от документов, — как себя чувствуешь? Дазай промолчал. Он смотрел на Чую, глазами полными усталости. — Я не знаю, — прошептал он, наконец, — я просто хочу, чтобы все это закончилось, — пробубнил Осаму, зарываясь лицом в подушку. Чуя резко захлопнул папку и посмотрел на пациента. В его голубых глазах не было ни жалости, ни осуждения, только сочувствие и понимание. — Я понимаю, — сказал он, — это не выход. Мы поможем тебе. Мой отец… — Твой отец? — непонятливо переспросил Дазай. — Фукудзава-сан, — уточнил Чуя, — он лучший в… Дазай усмехнулся. — Лучший в чем? В том, чтобы заштопать меня и снова отправить в клетку? Чуя нахмурился. — Никто не собирается тебя никуда отправлять. Мы просто хотим, чтобы ты поправился, — Осаму посмотрел на Накахару с любопытством. — Да ну? Чтобы потом сдать меня отцу? — он вяло улыбнулся, отказываясь на другую часть постели, — лучше реальная смерть, боже, — раздался мучительный стон. — У вас плохие отношения? — участливо спросил Чуя. — Ты что, сейчас попытался поиздеваться? — Дазай оторвал руки от лица, посмотрев прямо в глаза, — я залил его документы кровью, порвал, пытался застрелиться у него на глазах, хотя изначально планировал выстрелить в него. У тебя с твоим такие же отношения? — Ну, — Чуя мягко усмехнулся, — не совсем. Он отложил его карточку на ту же тумбу, вместо нее взял стакан и протянул Дазаю. Тот благодарно кивнул. — Я попрошу, чтобы тебе принесли ужин, — кинул Чуя, поднимаясь с кровати. — Уже вечер? — Вечер уже три раза успел пройти. — Твой отец позвонил Мори? — как бы невзначай спросил напоследок Дазай. Чуя помолчал, застыв на выходе. — Звонил. Он обещал приехать, — как приговор послышалось от дверей. Затем — хлопок. Дазай снова остался один.

***

— Слышь, есть че? — паренек с темными волосами оборачивается на не очень тихий шепот Осаму. — В смысле? Дазай громко цокает. — В коромысле, — он плюхается рядом на террасу, — таблетосы? — отрицательное мотание головой, — бухло? — тоже самое, — ну блять. Медицинский спирт тут где? — В сестринской? — предполагает собеседник. — Бинго, а я бы не догадался, — Дазай вздыхает, вытягивая ноги и опуская голову. — Я не наркоман, — морщится парнишка рядом. — Ага, а я не пытался застрелиться, — усмехается Дазай, — раз не нарик, че забыл тут? — Ты — Дазай? — Осаму морщится. — А что? У меня на лице имя написано? — Я просто видел твоего отца. — Откуда ты его знаешь? — А его все знают. Повисает секундная пауза. Боже, и почему Дазай не сирота? — Ладно, я погнал, — Дазай вскакивает на ноги, — с тобой ловить нечего. Осаму уматывает также быстро, как и появился, даже не спросив имя собеседника. Подобные места — последние, где ты Дазай хотел оказаться. Он ненавидит неискренность, а здесь ее полно. Ее полно в его жизни. Везде, к чему как либо относится его отец. Разъеби Дазай сейчас эту клинику к чертям, ему бы все равно приветливо и снисходительно махая и пытаясь успокоить. Запомните, никто и никогда не будет вам улыбаться настолько натянуто, как это делают медицинские работники. Осаму минует несколько коридоров, даже не запоминая, куда те ведут. Взбегает по лестнице на последний этаж, несколько секунд мучается с замком и, — бинго! — оказывается на крыше. Старая схема, пф. За три года ничего не поменялось. На улице нихуя не май месяц, но холод, кажется, даже немногое помогает. Его абсолютно точно начинает ломать, выворачивая кости и сшибая температуру то ниже нормы, ты до отметки, гласящей «пиретическая» лихорадка. Осаму не рискует подходить к краю, все-таки, не хотелось бы, чтобы его маленькую шалость спалили так быстро. Достает помятую, явно повидавшую дохера дерьма пачку сигарет и коробок спичек. Сигареты же никто не запрещал, верно? Дазай хороший мальчик, ему полагается приз. Он выкуривает уже четвертную подряд, как слышит скрип двери сзади. — Мне сказали, что ты бегаешь по клинике и проводишь соц опрос под названием «у кого есть наркота и бухло», — знакомый белый халат, который Дазай замечает переферическим зрением, даже не удосужившись обернуться, немного успокаивает. — Вообще-то «наркота или бухло», — поправляет Дазай, — хотя от комбо я бы не отказался. — Курить нельзя, — хмурится… Как его там? А, точно. Чуя. — Да ну? Я же курю, вот, видишь, — он демонстративно машет пачкой сигарет Чуе в лицо, — значит можно. — Нет, Дазай, нельзя, — несчастная пачка оказывается перехвачена и спрятана в карман медицинского халата. — Ты ахуел? Верни, — Осаму лениво поворачивается, протягивая руку. — Верну, если съешь ужин. — Серьезно думаешь, что я не достану новую? — хмыкает Дазай. Ладно, может, на сегодня он нашел некое развлечение. — Мне плевать, что ты достанешь, а что нет. Я все равно это отберу и выброшу. А на тебя пожалуюсь отцу. Твоему, если что. — Вау, решил лить по слабым местам? — Дазай тянет едкую ухмылку, пряча неприятный осадок, — знаешь, что в моей школе делали с ябедами? — И на то, что делали в твоей крутой лондонской частной школе мне тоже кристаллически поебать, — Накахара раздраженно убирает растрепанные ветром волосы. — М-м, изучил мою биографию? — Да. И остался не в восторге. — И чем же я вас разочаровал, мистер доктор? — ухмыляется Дазай, явно заинтересованный. Чуе почти жалко его расстраивать. — А чем ты можешь поразить? — отчеканивает холодно Чуя, складывая руки на груди. Смотрит сверху вниз почти со знакомым презрением, — папенькин сыночек, которому не сидится на жопе ровно. Из-за чего сыр-бор то? Не понравился цвет купленного папой диплома? Или машинка не той марки? Может… — Ты нихера обо мне не знаешь, — Дазай перебивает резко, почти яростно. — И не хочу знать, — хмыкает док, самодовольно улыбаясь, — что, правда глаза режет? Твои купленные дружки тебе такого не говорили? — Собаки вроде тебя со мной тоже, слава богу, до этого момента не говорили. — Че, за дозу спал уже? С кем? Дай угадаю, таких как ты — смазливых мальчиков с бабками, обычно берут какие-нибудь жирные уроды в возрасте, — Осаму вскакивает на ноги, — что, угадал? — Пошел нахуй, — сквозь зубы шипит Дазай, борясь с желанием втащить рыжему уебку. Поднимается вяло на ноги, делая шаг вперед. Выдыхает дым в лицо оппоненту. — На хуй, судя по реакции, обычно ходишь ты, — Осаму искренни не понимает, чего тот добивается. Довести его? Зачем? Чтобы сдать отцу? Так он вроде пока что ничего из ряда вон не успел сделать. Что за перманентная ненависть? Дазай морщится, выкидывает сигарету в сторону, стискивает зубы и порывается вперед, но оказывается перехвачен рукой Накахары. Той рукой, которая день назад его нежно держала в палате. Ну, от любви до ненависти — один шаг. Дазай предпринимает слабую попытку замахнуться второй рукой, но результат не радует. — Не советую, — ровно проговаривает Накахара, с силой сжимая порезанную ладонь. Дазай сильнее стискивает зубы, лишь бы не заскулить, — вали в палату. Твой отец хочет тебя видеть. Возможно, все сказанное выше не имели никакого смысла, потому что после последней фразы на лице Дазая Чуя замечает почти животный ужас.

***

— Привет, папа, — Осаму вяло машет рукой, проносясь мимо, прямо к кровати. — Дазай, — голос Мори явно не тянет на голос счастливого отца, чей сын с божьей помощью не застрелился у него на глазах. — М? — Осаму слегка поворачивает голову, чтобы видеть обстановку вокруг. — У тебя есть десять минут, чтобы объяснить мне все, что ты устроил. Иначе я буду очень зол, сынок, — это едкое «сынок» как никогда режет слух. Дазаю почти мерзко. — Мне нечего объяснять, — фыркает Дазай, — тебе что, память отшибло? Ты, вроде, все видел, — он чуть лыбится в подушку, продолжая, — или это был мой приход и там никого не было? — Слушай, Осаму, — о, вот и граница терпения. Мори с силой хватает его за руку, стаскивая с кровати. Дазаю в моменте хочется повыебываться и рухнуть на пол, но, немного подумав, он приходит к выводу, что этот прием оставит на попозже, если ситуация будет совсем патовая. Руки отца сковывают запястья, прижимая к больничной стене, — я закрываю глаза на все твои грехи, пока ты не лезешь в мои дела. Я говорю тебе что-то сделать — ты это делаешь. Я говорю подписать — ты молча подписываешь. Ты не лезешь в мои дела, повторяю. Это ясно? — Ты крадешь деньги, — шипит Дазай, — отмываешь свои кровавые бабки через меня. Я не хочу в… Резкий хлопок звучит оглушающе громко. Осаму почти с ужасом поворачивается к отцу, пока осознает, почему именно щека так горит. — Ты живешь на эти деньги, идиот, — Мори сильнее вжимает его в стену, перед этим хорошенько вздернув пару раз, — твое блядское заграничное обучение оплачено с этих денег. Твоя машина куплена на них. Наш дом. С идиотами, которых ты называешь друзьями, летаешь отдыхать ты на эти деньги, — Дазаю кажется, что он слышит, как хрустят кости под хваткой отца, — не надо лезть в это, Осаму. Тебе же хуже. — Ты что, угрожаешь мне сейчас? — Дазай нервно улыбается, ерзая на месте. — Самую малость, — приторно сладко тянет Мори, — не заставляй меня использовать тебя в сделках другим образом. Дазай замирает. Смотрит хмуро несколько секунд. Успевает установить зрительный контакт — хороший способ отвлечь, прежде чем вцепиться зубами в держащую его руку и, воспользовавшись секундной заминкой, выскочить из палаты. Но, к сожалению, он слишком хорошо знает своего отца — тот обязательно пойдет за ним. У Дазая есть буквально пару секунд, чтобы свалить, потому что потом ему явно… — Мне кажется, ты чего-то не понял, Дазай, — рука снова оказывается в цепкой хватке, а Осаму просто сбивается к ближайшему углу, зажмурив глаза. — Отпусти меня, — надрывно тянет младший, сползая по стене, — блять, пусти, мне больно, пап, ты… — У вас все нормально? — знакомый наряженный голос заставляет резко распахнуть глаза. Господи. Дазай еще никогда не был так рад кого-то видеть. — Ага, — Осаму натянуто улыбается, поясняя дрожащим голосом, — порядок. Вот, с папой беседую. — У тебя кровь, — хмурится Чуя, заглядывая в его лицо. — А, да? — Дазай проводит трясущимися пальцами по лицу, — действительно кровь. Мори громко выдыхает, поднимая Дазая за одну руку на ноги. Осаму болезненно морщится, но не издает ни звука. Только отшатывается ближе к Чуе, как только выдается шанс. — Я заеду завтра вечером, — припечатывает отец и эти слова звучат хуже всего на свете, — будешь исправлять то, что испортил, — Дазай поджимает губы, — надеюсь, ты у меня умный мальчик, Осаму. Тебе же не надо объяснять по два раза? — Мори спешит уйти, по дороги сжав плечо сына. Дазая передергивает. Несколько секунд они молчат и, прежде, чем Чуя успевает что-то сказать, Осаму проговаривает скороговоркой: — Мне надо подышать, — пока Накахара успевает осознать сказанное, Дазая уже нет даже на горизонте.

***

— Ты здесь четыре часа просидел? — Осаму дергается, оборачиваясь на голос вошедшего человека. Ну да. Кого он еще ожидал увидеть? — Чего ты за мной ходишь? — Осаму сейчас совсем не настроен ни на компанию, ни на перепалку, ни на что либо другое. — Это ты ходишь туда, куда мне надо. — И что тебе здесь надо? Спец задание «найди дозу на крыше»? Чуя не отвечает. Стягивает белоснежный халат, сворачивая компактнее и садится на пол рядом с Дазаем. Тянет тому плед из палаты. — Холодно, — поясняет он, замечая недоумевающий взгляд, — в твоем состоянии еще заболеть не хватало. Дазай решает, что, возможно, на сегодня выебываться хватит. — Спасибо, — хрипло тянет он, накидывая плед на плечи. Немного подумав, приподнимает один край, выжидающе смотря на Накахару, — холодно. Чуя усмехается, но подачку принимает. Укутывает их двоих поудобнее, аккуратно начиная: — Ты как? — Лучше всех, — отрезает Дазай, лбом уперевшись в металическую ограду, — не видно? — Если честно, не особо, — Чуя переводит взгляд с закатного неба на лицо пациента. Разбитая губа с засохшей кровью, бледная кожа, красные глаза. Чуя старательно отгоняет мысль о том, что Дазай, вероятнее всего, те несколько часов своего отсутствия прорыдал, — ты боишься его. Очень боишься. — Его все боятся, — пожимает плечами Осаму. — Я не боюсь, — почти весело хмыкает Чуя. — Ты его не знаешь. — У вас с детства такие отношения? — Решил провести сеанс психотерапии прям на свежей травме? — Как раз таки пытаюсь узнать, свежая ли она, — улыбается Чуя. — Нет, — хмурится Дазай, — ну, в детстве мне казалось, что он любит меня. И что он добрый, хороший. Вся детская хуйня, короче. Лет до восьми где-то. А дальше он отправил меня учиться в Лондон и… — В восемь лет? — у Накахары аж глаза распахиваются. Дазай искренни смеется с такой реакции. — Ага. Я не видел его… лет семь? — Он не приезжал? — Не-а, — Осаму улыбается как-то обреченно, — потом, когда я первый раз обдолбался, он привез меня обратно. О, это время было самым худшим в моей жизни. Когда ему показалось, что он вправил мне мозги, то опять отправил в Лондон. Приставил ко мне своих горилл, чтобы следили за каждым моим шагом. А сейчас я понадобился ему здесь. Не шибко интересная история. Чуя закусывает губу, чтобы не сказать лишнего. Ну да. Вообще же ничего необычного. Повисает молчание, но, на удивление, оно не давит. В конце концов, Накахары вздыхает, лезя в карман брюк. — Держи, — Дазай переводит удивленный взгляд на пачку сигарет, — я купил нормальные. — Как же так, доктор, я не съел свой ужин, — Осаму улыбается, быстро забирая пачку из рук Чуи. Мало ли, передумает еще. — Моральная компенсация, — хмыкает тот, — возможно, я был слишком резок в попытках вывести тебя на эмоции. Извини. — Вау, — тянет Дазай, прикуривая. — Не обольщайся особо, — Чуя закатывает глаза, демонстративно цокая, — давай, кури быстрее и пойдём, у тебя вся рука в крови. Надо сменить повязку. — Чуя такой добрый, — улыбается Дазай, чуть оживившись. Наконец отлипает от перил и выпрямляется, радостно вглядываясь в голубые глаза напротив, — спасибо. Чуя лишь неопределено хмыкает в ответ.

***

Отлепить от себя Дазая оказывается задачей непосильной. Это стоило понять еще пару часов назад, на крыше, когда Дазай легко впустил в свое личное пространство того, кто перел эти смешал его с грязью. Фукудзава, наблюдая, как замученный сын выходит из палаты Осаму, весело хмыкает, бросая что-то типо «мы в ответе за тех, кого приручили». Чуя почти страдальчески стонет. Накахара трет пальцами уставшие глаза, переводя взгляд с одних бумаг на другие. Нужно это все как-то структурировать и систематизировать в карточку Дазая. Господи, во всей больнице бумаг меньше. А половина из этих еще и на разных языках. Взгляд падает на одну из тех, что на английском. Чуя пробегается глазами по тексту: Имя: Дазай Осаму Возраст: 18 лет Антропометрические данные Рост: 174 см Вес: 54 кг Спускается взглядом к концу листа: …четыре попытки суицида за последние два года. Наркотическая зависимость в легкой форме. Затяжная депрессия средней тяжести. Гормональный… Дальше Чуя не читает. В голове пульсацией отдаются слова «четыре попытки суицида за последние два года». Значит, в сумме было бы больше? Накахара тяжело вздыхает, решая отложить эту волокиту вместе с продолжением изучения документации на завтра. А, точно, он же еще обещал Дазаю притащить мороженное в обмен на то, что тот наконец поест.