silly seal

      — аджума.       — используй суффикс сама, ты в японии.       — хина-сама.       тётушка была строгой, но заботилась о нём. ничего не говорила о прошедших днях, о которых ёнджун больше не хотел вспоминать. в её доме пахло старостью, лаком, орхидеями и благовониями, которая та зажигала у молельни. она носила строгий пучок, держала пальцы ухоженными, а губы её были подведены красной помадой — данью гейшам, наверное. её дом был традиционно японским — старым, неудомным и сырым, но если бы ёнджун тогда разбирался в культуре, то был бы очарован.       в первое время всё здесь казалось таким странным и пугающим, как и зоркий взгляд тётушки.       — хина-сама, я хотел... — говор резко переходит на корейский, отчего женщина стукает палочками о стол, смотря на него с прищуром.       — мы в японии и будем говорить только на японском, то, что ты избалованный мальчишка, не даёт тебе право насмехаться над моей культурой, ろくでなし!       ёнджун сглатывает. судя по тому, что он не смог разобрать последнее слово, — это старо-японский и, скорее всего, ругательство. тётушка редко ругалась, но метко. в основном, когда ёнджун вёл себя недостаточно почтительно.       в свободное от университета и личных дел время он всегда помогал ей с садом и уборкой дома, в котором, кажется, почти никогда никто не появлялся. некоторые части казались и вовсе заброшенными, если бы он там не убирался.

***

      «все мы живём в первый раз» — его бесит эта фраза, абсолютно тупая и не имеющая смысла. это сочетание слов снимает всю ответственность, хотя не ему это говорить. ёнджун, наверное, никогда не смоет с себя всё содеянное. забота о беспомощных животных — это единственное, что помогает чувствовать себя лучше, будто толк от него какой-то да есть.       — кажется, у него что-то на боку, — говорит тихо, скорее сам проверяя, есть ли там что-то.       ёнджун встаёт с корточек и закрывает дверцу вольера, подходя ближе, присаживается и протягивает руки к мокрым бокам.       и вправду. какая-то ранка. и где тсуки умудрился её подцепить?       — молодец, что заметил.       — угу.       — побудь пока с малышом, а я схожу и позвоню в ветеринарный отдел.       бомгю, кажется, мнётся от этих слов, поджимая губы.       — я быстро.       запах сырости пропадает за закрытой дверью.       после того случая они сблизились, не то чтобы сильно, но вполне сносно, чтобы нормально общаться на работе. с каждым сном отношение к нему невольно менялось: сложно быть непредвзятым, когда такое происходит.       ёнджун начал замечать мелкие детали, которые бы не хотелось: сидя в кафетерии, он слушал чужие слова и для сосредоточения смотрел на губы. маленькие трещины, изодранная кожа, точки засохшей крови, натянутость при улыбке — стоит уголку дрогнуть, как тоненькая плёночка порвётся и пойдёт кровь.       гул в подсобных коридорах подначивает мысли.

      18.07

      ёнджун стягивает рабочие вещи, невольно вдыхая запах рыбы, пота и соли. фу, ну и мерзость. язычок щекочет тошнота.       в раздевалке стоит шум — все хотят побыстрее попасть домой в пятницу, поэтому и не с первого раза он слышит, что к нему обращаются:       — хён!       — а?       на полке в шкафчике лежит чупа-чупс, купленный, наверное, ещё до большого взрыва. ёнджун пихает его побыстрее в рот, а то точно сблюёт от аромата потных мужиков.       — что у тебя за бинт на груди?       смеряет взглядом перевязанную грудь.       — я транс. бинтую шрамы после удаления груди.       — серьёзно, что ли?!       приподнимает бровь и смотрит из-за плеча.       а бомгю, видимо, реально поверил в этот бред, раз лицо всё покраснело, а руки задёргались беспокойно.       — это шутка, успокойся. — натягивает джинсы, пропшиканные до этого пару раз дезодорантом. — раз спрашиваешь такое, то и сам потрудись ответить, откуда такие порезы на руках. момо поцарапала?       не то чтобы он верит в это, просто, наверное, такое не очень прилично спрашивать, поэтому лучше сразу закинуть удочку с оправданием.       — нет, это я сам.       у ёнджуна даже челюсть немного отвисает от такого прямолинейного ответа, а бомгю хоть бы хны: стоит и натирает пальцем кожу, начавшую отходить от порезов.       — зачем?       — разве это не очевидно?       — ради внимания?       ёнджун хмурится: бомгю заливается смехом, глядя на него.       этот пацан и вправду с ебанцой.       — хён, не шути больше, — драматично утирает подступившие слёзы. обычно он весь такой понурый и неприступный, а тут ржёт ни с того ни с сего.       — да я вроде и не шутил, — мешкается и натягивает худи, — странный ты...       мимопроходящий мужик случайно толкает его к шкафчику, отчего ёнджун заходится ругательствами.       — чтобы стало легче.       — чего? — оборачивается запыхано.       — чтобы стало легче, хён. — бомгю, уже полностью собранный, смотрит на поднятые руки.       легче?       — я лучше промолчу.       странный он.       они бредут домой в тишине, только завывающий ветер не на шутку разошёлся. у самого два капюшона натянуто, а этот парень идёт себе спокойно с продуваемыми ушами. всегда на старости лет начинается этот период непонимания молодежи?       — когда уже снег выпадет?       — чего?       — хён, ты хоть когда-нибудь слышишь с первого раза?! — бомгю оборачивается резко, отчего он чуть не врезается в щуплую фигуру.       это и есть спокойная жизнь: ходить вместе домой, говорить о всяких мелочах?       — не-а. — почему-то на лицо налезает улыбка.       — ц-ц, говоришь, что я странный, а сам лыбу давишь ни с того ни с сего.       бомгю отворачивается от него, но из-за колышущихся волос прекрасно видно, как уши покраснели.       — будь уважительнее со старшими! — ёнджун подгоняет и бросает руку на чужое плечо. — у тебя что, вообще нет вещей никаких? отитом, что ли, никогда не болел?       — чего докопался-то?! — бомгю пытается улизнуть и оторвать от себя лапень, но, очевидно, проигрывает и смиряется с таким положением. — не болел...       — ладно, раз я ответственный хён, то отдам тебе одну из своих курток!       — не сдался мне твой шмот!       — чё вякнул?!       ёнджун и вправду приносит в понедельник пакет с курткой. он не волонтёр там какой-нибудь — отдаст ту, что не жалко.       в раздевалке пустовато, поэтому, когда дверь хлопает, бомгю оборачивается, смущённо прикрывая грудь.       — чё ты прикрыл там?       ёнджун останавливается у своего шкафчика, смотря с приподнятой бровью на замешкавшегося парня, который скованно распрямился.       — боишься, что сюда ворвётся гомик и будет смотреть на твои титьки, что ли?       — зачем я вообще сюда устроился, — тянет обречённо.       — твоя куртка. — ставит огромный пакет у чужих ног и, как ни в чём не бывало, начинает переодеваться.       — я не просил. — несмотря на свои слова, ёнджун краем глаза видит, как кто-то копошится в пакете. забавно.       — забирай, пока я добрый.       на том и порешали.

***

      — и долго ты живёшь здесь?       холодно. губы мёрзнут от слюны.       — в японии?       — да.       — с самого детства.       — м-м.       кутается в шарф.       одна из любимых сигарет зажата в чужих губах, ещё немного, и она прожжёт горловину куртки.       в горле першит.       — а почему корейский знаешь?       — мой папа кореец. — бомгю молчит недолго и смотрит под ноги, где один из носков пинает камушек. — бабушка со мной занималась, говорила, что лучше знать несколько языков.       — правильно.       ёнджун смотрит на развевающиеся волосы. они сливаются своей чернотой с небом. пара звёзд за макушкой и серые облака. зачем он дарил куртку, если бомгю даже не может натянуть капюшон?       пар выходит изо рта.       — а ты, хён?       — а? — ёнджун забывается и, пока на него не посмотрят, не может вспомнить тему разговора. — я из кореи, переехал учиться здесь в универе.       — зачем?       поджимает губы, и, кажется, в уголке глаз собираются слёзы.       — захотелось... — совсем тихо.       на улице удивительно тихо. расставшись на перекрёстке, ёнджун идёт в темени в сторону дома. шарф впитывает слёзы, растирая по щекам.       отсутствие таблеток делает его излишне эмоциональным.

***

      — и сколько тебе?       — шестнадцать, — девушка улыбается смущённо, — исполнилось полгода назад.       — в сторону подробности, мы рассмотрим твою кандидатуру. — ёнджун кивает, и девушка покидает кабинет студсовета.       — и чего она так мило улыбалась тебе?       тэхён закрывает дверь на замок: часы приёма совета закончились. её лицо чуть вспотело от сентябрьской жары.       — ты ревнуешь свою сестрёнку, да, малышка? — ёнджун улюлюкает и дёргает заискивающе пальцами, отчего тэхён приходит в тихую ярость. — включи кондрик, а то у меня уже сиськи слиплись.       она на последнем курсе, сейчас идёт активный набор в совет: начало года и все дела. если честно, то та девчушка, бомгю, была самой адекватной из всех тех, кто к ним припёрся и не мог вымолвить и слова. может, кто-то и думает, что их работа — это занудство, то, да, с одной стороны это куча бумаг, а с другой — уважение и подобие власти.       ёнджуна тут знают все: как-никак, глава совета, отличница, красотка и прочие хэштеги, она больше не может придумать себе лестных слов. она всегда выходит со школы поздно: нужно отсортировать документы, подписать заявки, рассмотреть бюджеты кружков и придумать кучу активностей для школьников. тэхён как всегда ждёт её, как-никак, младшая сестрёнка, хоть и не по крови.       только начало сентября, ещё знойно, что даже в обычной форме всё потеет. она открывает свой шкафчик и меняет обувь, параллельно расстёгивая верхние пуговицы на рубашке.       — ёнджун-сама!       она чуть не заваливается вперёд от резкого вскрика позади. перед лицом образовывается бомгю, дышащая тяжело и отчего-то оглядывающаяся по сторонам.       — можно я пойду с вами?       краем глаза она видит, как тэхён с её смешным хвостиком сгущает брови, но как может отказать глава совета, когда кому-то нужна помощь?       — хорошо.       уже выйдя со школы, она спрашивает издалека:       — выглядишь тревожной, что-то случилось?       — с чего вы взяли? — натянутая улыбка и дёргающийся уголок губ выдаёт её с потрохами. — мне просто захотелось пройтись с вами!       тэхён вздыхает.       — ну хорошо. — ёнджун дёргает её за рукав короткой рубашки. — скажешь, если тебя кто-то будет обижать.       — конечно!       только сейчас она замечает кофту на чужих тонких плечах.       — тебе не жарко?       действительно, у самой кожа нагрета до предела, будто под прицелом загара.       — я просто мерзлячка.       — ну ладно...       бомгю покидает их у перекрёстка.       — она мне не нравится. — тэхёнов голос звучит твёрдо и недовольно. — разве ты не видишь, что она просто подлизывается к тебе?       — я понимаю, что тебе хочется, чтобы весь мир крутился вокруг твоей сестрёнки, но это не всегда так работает.       — но..!       — нет, я больше не хочу это обсуждать.       тэхён молчит всю дорогу, видно, обиделась.       бомгю приняли в совет, она занималась нетрудными делами, и они быстро сближались. ёнджун видела, что та всегда взвинчена и тревожна, иногда чересчур. но спрашивать смысла не было, ведь вечным ответом было: «всё хорошо, ёнджун-сама, вам кажется!»       может, ей действительно казалось.       и, возможно, ревность тэхёна была оправдана, ведь наедине она то и дело смотрела украдкой и при прямом контакте её щёки краснели, хоть лицо и было невозмутимым.       когда тэхён заболел, а они в кабинете остались одни, ёнджун смотрела украдкой за тонкими волосками, спадающими на плечи, с одного из которых сползла кофта. было слишком интересно, чтобы не взглянуть на бледную кожу чуть ниже.       жирные уродливые рубцы, стёртая вбок и засохшая кровь.       на секунду накрывает тошнота.       кофту резко подтягивают выше, видимо, заметив вмешание в личные границы.       — и как много вы видели, ёнджун-сама?       — хватит использовать ко мне это обращение, мы сейчас одни. — смотрит в чужие глаза, наполненные тревогой. — расскажи, что случилось. я постараюсь помочь, — говорит тихо, чтобы не спугнуть.       — так и скажите, что видели всё.       чужая голова понуро опускается к бумажкам на столе. и ёнджун, наверное, совершает самую глупую вещь в мире, когда рукой обводит вокруг уха и разворачивает за челюсть, совсем невесомо касаясь своими губами чужих.       — теперь ты веришь мне?       щёки бомгю розовые. она не рассказывает ничего, только напористо целует в ответ.       — тебе не холодно в такой короткой юбке?       — не-а.       — заболеешь ведь, а что я без тебя буду делать?       — не-а, не бойся.       нужно было слушать бомгю, потому что буквально на следующий день ёнджун встала с температурой. плохо, но ничего слишком серьёзного. ей отписывались каждые полчаса с милыми смайликами и сердечками, и этого было достаточно.       но уже под вечер сообщения стихли, и ответа не было. может, телефон сел?       ёнджун позвонила пару раз, но трубку никто не взял.       [yeonj] напиши, а то я волнуюсь       ответа не было даже на следующее утро.       и на следующие.       и на следующие.       и следующие.       больше не было.       спустя неделю, когда ёнджун звонила сотню раз и писала миллионы раз, посреди ночи пришло сообщение, прочтение которого ничего бы не изменило.       [♡] прости меня, что не отвечала так долго, было невыносимо стыдно перед тобой. это сообщение я поставила на таймер, потому что я уже давно ушла.       в первый день твоей болезни надо мной надругались старшеклассники, от которых я пряталась всё это время за тобой, но когда тебя не было в школе, меня больше некому было защищать. извини, что так вышло, люблю тебя, ёнджун, надеюсь, что у тебя будет хорошая жизнь♡       руки трясутся, экран мылится от слёз, а перед глазами стоит чужая свёрнутая шея, боль и собственная вина.

12:34

      это грустное лицо.       мимика, уголки губ и густые брови — всё в нём на анатомическом уровне печальное. может, конечно, увиденное ёнджуном во снах говорит за него.       он не знает, почему это так душит его.       всё увиденное как будто намекает на что-то, что невозможно понять без достающих кусочков пазла. знал бы он больше, то... что и вправду ёнджун мог бы сделать? предотвратить кончину бомгю?       эти сны указывают ему на что-то.       пластиковая вилка расталкивает по углам листья салата, а взгляд впечатан в чужое лицо, проделывая дыру.       — что-то случилось, хён?       — просто задумался, — отвечает так же вяло, как и отправляет в рот маленькие куски курицы. — много странного происходит в последнее время.       — м-м, — бомгю так же задумчиво мычит в ответ, неохотно откусывая сэндвич.       может, это ретроградный меркурий, а может, просто из-за пасмурной погоды настроение какое-то не такое. вроде пятница, а какого-то запала нет.       — хён, хочешь выпить сегодня вечером?       ёнджун смотрит из-под ресниц, подпирая щёку рукой и раздумывая, насколько ему это надо. антидепрессанты всё равно кончились, так что смешивать не с чем. да и пили они недавно. он задумывается зачем-то, может вспоминая, насколько в юношестве было круто выпить с друзьями.       — да, было бы неплохо.       делать дома нечего, жизнь стала похожа на серый круг, по краю которого он ходит ежедневно. общаться с людьми близко так странно, но, наверное, ему нравится, раз ёнджун не может упустить возможность побыть с бомгю чуть дольше.

18:35

      тот же круглосуточный.       так же холодно.       — хён, сегодня новый год, ты знаешь? — бомгю улыбается как-то странно, сидя на корточках и выбирая чипсы. — я совсем об этом забыл...       — пока ты не сказал, я и не знал.       бомгю пускает смешок. ёнджун проверяет на всякий случай, включая телефон.       да. и вправду. сегодня новый год.       — так странно...       — что?       — я в детстве так ждал новый год, — поднимается, в руках — самые дешёвые чипсы, — а теперь вспоминаю о нём в последний момент.       — отмена? к родственникам поедешь?       — нет, всё в силе.       ёнджун смотрит на тёмный затылок.       почему-то и он кажется ему слишком грустным.       на кассе вызывается оплатить корзину, потому что «праздновать» и так будут на квартире бомгю.       они идут по улице, в чужих руках снова его сигарета, а в другой — бенто-торт, оставшийся из последних в холодильнике.       жизнь, оказывается, такая грустная.       бомгю живёт в доме, где аренда стоит меньше всего: типичная японская застройка, где подъезда нет, потому что вход в каждую квартиру на улице с лестничной площадки.       дверь открывается. свет щёлкает. ёнджун видит из-за плеча движение на полу и замирает, когда фигура проходит в коридор.       кошка.       кошка на инвалидной коляске.       — ой, извини, я, наверное, не говорил тебе о момо. — бомгю выглядит смущённым, когда отталкивает кошку от порога.       — ага, это твоя?       — ну раз она находится в моей квартире... что-то не нравится?       — нет, просто... не видел никогда кошку-инвалида.       ёнджун стопорится на пороге.       это так странно.       он присаживается на корточки, пока пакеты уносят в гостиную, хотя сложно назвать это так: квартира-то однокомнатная. протягивает руку к маленькой мордочке, давая её обнюхать.       — ты руки-то помой, прежде чем её гладить.       ёнджун вздыхает, как в детстве, когда няня заставляла выполнять это после каждого действия.       они садятся на матрац, потому что дивана у бомгю нет, как и каркаса для кровати. на маленьком столе всё содержимое пакетов стоит подготовленным: чипсы, пиво, саке, взятое только после новости о новом годе, пачки сигарет и распакованный торт.       — ты давно ел торт? — спрашивает бомгю, ища на ноутбуке сайты с каналами с телевизора.       — странный вопрос?       — просто интересно, — отвечает, не поворачиваясь.       — ну, честно, даже вспомнить не могу...       — то же самое.       под рукой чужая шёрстка.       её коляска так гремит при передвижении.       может, ему не стоило садиться в уличной одежде на постель: некрасиво это как-то. с другой стороны, бомгю ему не предлагал сменную одежду, а ещё, с третьей стороны, они даже не друзья, чтобы праздновать что-то вместе, просто сложилось так.       сложилось.       — наконец-то! — бомгю вздыхает тяжело и ставит перед столом на пол ноутбук. — я пойду переоденусь.       — ничего, что я сижу на твоей кровати?       — м, а что такого? — бомгю оборачивается из-за плеча, отвлеченный от копания в шкафу. — мне тебе предложить всё равно нечего.       — ну ладно.       дверь ванной хлопает. ёнджун обводит пальцы руки, пока колени подпирают локти.       здесь так грустно. как бомгю может жить здесь?       хоть на столе накрыто, а со слабого динамика ноутбука струятся голоса эстрады, но это только оболочка, липко облепляющая поверхность. поверхность, состоящую из раскиданных повсюду вещей и мусора.       на самом деле, ёнджун так чертовски хорошо это понимает — хлам копится днями, обрастает горой, а сил встать нет. винишь себя, что слишком ленив, а от этого только слёзы и беспомощная ненависть. да и кошка-инвалид не делает лучше. может, это он такой пессимист, но видеть такое ежедневно достаточно грустно.       протягивает открытую ладонь к маленькому носику.       — а ты нравишься ей! — бомгю садится рядом, сразу же открывая пиво и делая большие глотки. — не то чтобы у меня вообще кто-то бывает дома, — неловко добавляет и вовремя прикрывает губы ладонью, чтобы скрыть отрыжку.       — каково это, когда тебя ждут дома? — спрашивает тихо, пока к руке ластятся ненасытно.       — м-м, приятно? — в голосе бомгю слышится тепло. — а кто не хочет, чтобы его ждали?       — и то верно, — усмехается самому себе.       и вправду. какой глупый вопрос.       ёнджун отрывается от кошки, и та, срываясь с места, мчится по комнате.       берёт банку. холодная и влажная, — приятно.       — хён, я думал, у тебя кто-то есть. — чуть ли не давится, смотря вытаращенно на мягкую улыбку, устремлённую вперёд. — ты выглядишь таким успешным и собранным... когда я увидел тебя впервые, то был восхищён...       бомгю говорит это так, как бы рассказывал о чём-то заветном ребёнок. это очень смущает.       — брось, тебе просто показалось.       под кожей прощупывается жар стеснения, и ёнджун переводит взгляд на чужой профиль и обхваченные колени. когда на тощем теле одна футболка с шортами — не составляет труда увидеть множество порезов, которые, кажется, будто соединяются воедино и под одеждой.       — да вроде нет, — бомгю разворачивается резко, а может ёнджун был слишком сосредоточен на шрамах, чтобы заметить, как за ним следят с улыбкой, — смущают?       кашляет неловко, отводя взгляд.       — нет, просто...       — что?       — просто странно.       — мы все странные, разве нет? ты вот на людей бросаешься без повода. — бомгю смеётся, когда ёнджун злится так, что на лбу проступает вена.       и всё таки, сидя сейчас с абсолютно незнакомым человеком, ёнджун чувствует себя намного спокойнее, чем когда-либо.       — слушай, хён.       чужой голос кажется таким вялым от алкоголя.       — м?       — мы же так и не обменялись какао!       бомгю выглядит воодушевлённым, когда переворачивается на живот и, махая ногами взад вперед, ищет что-то в телефоне.       откуда только столько сил? он сам еле дышит после этого слишком сладкого торта и обилия выпивки.       лениво переворачивается.       — такой ник тупой, — слишком скептично, чтобы вывести из себя. смотрит из-под ресниц на красное лицо бомгю, которое от смущения, кажется, стало ещё краснее, — боми-медвежонок?       — заткнись! — закрывает рот рукой. — когда ты читаешь это так, то мне становится стыдно!!       ладонь со рта пропадает, стоит её лизнуть.       — а твой ник вообще что значит?! явз... явзн... я даже прочитать не могу!       — это интерпретация моего имени!       — ну и кринж. — чужое лицо копирует этот скепсис.       ёнджун смеётся с него.       хорошо.       — хён, мы же сейчас пропустим фейрверки, без минуты двенадцать! — бомгю кричит во всё горло, хватая его за руку и поднимаясь резво на ноги, будто и не пил совсем. — побежали на улицу!       и откуда у молодёжи столько сил?       напяливает кое-как ботинки, не удосуживаясь застегнуть, и хватает куртку с сигаретами. вовремя, ведь в ту же секунду, что хлопает дверь, на чёрном небе взрывается разноцветный свет.       он облокачивается на перила и протягивает сигарету, только сейчас замечая, что бомгю не додумался накинуть на себя даже кофты.       — не замёрзнешь?       — не-а.       ёнджун вздыхает и прикуривает свою и чужую сигарету, прежде чем снять с себя куртку и небрежно накинуть на щуплые плечи. и, прежде чем бомгю успевает возразить, говорит весело:       — кто позаботится о момо, если ты заболеешь?       — ты прав, — совсем тихо.       бомгю неотрывно смотрит на фейерверки, а ёнджун — на него. точечное лицо выглядит чуть более красиво в разноцветных цветах, несмотря на недостатки.       наверное, бомгю ему нравится.       — и кто же знал, что сегодня мы будем вдвоём?       — о чём ты?       к нему оборачиваются.       в больших глазах отражаются всплески света. это похоже на сон, где ярко светило солнце, а на него смотрели так влюблённо.       — я слышал, что с кем встретишь новый год — с тем и проведёшь... — ёнджун сглатывает, сжимая сигарету губами. — может, это правда?       — не знаю... — малое томление в голосе полнит грудь.       фейерверки кончаются, а они так и остаются стоять в темени, смотря друг на друга.       — чего-то я замёрз.       — да, пойдём.       ёнджун спешно скидывает ботинки и хватает со столика саке, чтобы залить смущение и холод, но стоит сделать пару глотков, как из ванной слышится крик.       срывается с места.       неужели и здесь.       это тоже сон?       ёнджун застывает в проходе, видя, как чужие руки тщетно пытаются сдержать воду, льющую из открытой трубы.       — неси тазик! — вопит резанно.       вода льётся бесконтрольно, как бы они ни пытались её сдержать.       — почему именно сегодня, блядь, — бомгю промакивает тряпками пол, в его голосе слышится истерика, — ёбанные соседи, почему, сука, в новый год?!       — ничего страшного, у всех случается такое.       ёнджун не силён в поддержке, а особенно в потопах дома, но хотя бы знает, что нужно перекрыть вентили на стояке. только... это совсем не помогло.       — да мне похуй на всех, почему именно я! — голос дрожит, и уже через пару секунд слышатся всхлипы. — никто сегодня не приедет на вызов.       он обматывает одной из тряпок трубу, прежде чем помочь на полу. позади грохочет коляска туда-сюда. джинсы и кофта все мокрые, несмотря на закатанные рукава. руки влажные от тряпок. внутри горячо от алкоголя.       он поднимает голову в тот момент, когда трубу прорывает ещё больше, и ёнджун хватает бомгю за затылок, с жадностью сжирая солёные от слёз губы. в волосы зарываются, тянут до боли. мокро. губы мягкие, выдыхает непроизвольно, отчего к нему жмутся больше и они валятся в воду. с трубы блещет вода, затекая в зажмуренные глаза и щёлку между губ.       затылок болит от соприкосновения с полом, чужой вес вдавливает лопатки ещё сильнее.       так горячо.       мокро.       жарко.       грудная клетка придавливает его сильнее, но, кажется, бомгю всё равно на его неудобства: эти губы и язык пожирают его заживо, так, будто ждали этого момента всю жизнь. глотка проглатывает стон, когда об него потираются.       — хён... ты мне сразу понравился, — произносит рвано, прежде чем снова прижаться. от этих слов внутри будто взрывается термометр, и ёнджун с силой сжимает чужую задницу, соединяя губы ещё больше. сам стонет — не каждый день услышишь такое, приятно.       у самого член встал от давления и жёсткого, почти болезненного трения. бомгю выстанывает звучно, когда толкается особенно сильно. через чуть приоткрытые глаза ёнджун видит, как длинные ресницы трепещут. воздух кончается.       — ха, ты так смотрел на меня... очень возбуждающе. — бомгю отрывается, чтобы быстро протараторить и сесть. с его волос на лицо капает вода. они насквозь мокрые. уровень воды поднялся.       сам руки распускает — сжимает задницу и ползёт руками под футболку, чувствуя раскалённую кожу и как чужие пальцы неуклюже расстёгивают заевшую ширинку на джинсах. сквозь шум воды, вздохи и стоны слышны голоса, раздающиеся с ноутбука.       — стяни... стяни их просто, — произносит задушенно, прежде чем схватить за затылок и, укусив с силой за губу, облепить язык своим. приподнимает таз, и джинсы кое-как, но сползают. холодный воздух обжигает мокрый член, но жадное сжатие руки бьёт по «термометру» ещё выше. выдыхает рвано, когда чувствует, что бомгю тоже стягивает шорты и соединяет их члены, сжимая головки. ноги сплетаются, и пальцы ног играются с его — это почти мило, если бы не было так горячо.       бомгю падает на него, поскальзываясь.       зубы стучат друг об друга. больно, но так приятно. от шевеления вода плещется в стороны. ёнджун нависает сверху и сжимает свою руку поверх другой, водя из стороны в сторону.       губы отрываются от его, выстанывая громко.       он открывает глаза, видя, как длинные волосы расплываются в воде.       красиво.       рука вылазит из-под его и с силой наматывает волосы на затылке, чтобы вновь сцепиться губами.       рука побаливает от неудобного положения, но чужие толчки слишком ценны, чтобы променять их на удобство.              — я... я сейчас! — бомгю вскрикивает и зажевывает его язык.       член в руке пульсирует, и он тоже кончает.       выдыхает тяжело и валится на пол.       — пиздец...       — ага...

***

      не то чтобы он как-то выделялся: отец — рыбак, мать — продавщица в магазине, его форма такая же, как у всех тут, и он так же беден.       никто даже и не заметил его появления здесь.       школа для мальчиков, через реку — для девочек.       мальчишки часто собираются у забора, чтобы во время физкультуры увидеть красивые упругие попки.       не то чтобы его это интересовало. интересовало что-либо. все уже давным-давно разбились на компании.       и он один.       в столовой, сидя в углу на свободном месте, ёнджун слушает слова одноклассников, не потому, что интересно — делать нечего.       — вы видели юку? такая красотка, как всегда!       — ты лучше жуй, похотливый свин!       — я не могу!!! сегодня так жарко, что её футболка просвечивала насквозь... м-м... не стоит такое вспоминать, а то рили встанет.       — чего этого педика тоже в женскую не взяли, а?       — так мож обрюхатил бы кого?!       — ты посмотри на него, там между ног кукурузинка разве что!!!       ухо режет от громкого смеха, и ёнджун утыкается в поднос. свежие огурцы вкусные.       в чём-то они похожи: всегда одни, правда он хотя бы привлекает к себе внимание. ёнджун всегда слушает, поэтому, наверное, знает этого человека.       длинные ухоженные волосы всегда уложены. лицо подведено косметикой, ничего криминального на самом деле, лишь визуально приятнее. стройное телосложение, королевская осанка. грустное лицо. отличная успеваемость. богатые родители, которые содержат эту школу, только благодаря этому никто его не трогает, ёнджун знает: кулаки у всех чешутся.       имя: чхве бомгю.       прошедшая болезнь обеспечила освобождение от физкультуры. на улице слишком жарко, он идёт обратно в кабинет: может, получится сделать хотя бы математику за это время.       открывает дверь, но чужая голова смотрит только вниз.       и всё же они похожи.       — привет, — ёнджун подходит к парте. куча листков от тестов с баллами чуть ли не под сотку. раскрытая тетрадь. красивый почерк.       на него поднимают голову, и прежде, чем ёнджун успевает что-то сказать, слышит:       — чё надо?       грубый голос для такой миловидной внешности. глаза смотрят с толикой злобы.       — просто... э-э... хотел поговорить?       — о чём?       — да.... просто пообщаться, типо, знаешь, стать друзьями?       — не интересует.       в тот же миг волосы прячут лицо.       неловко.       ёнджун-то подумал, может, получится стать друзьями. но, видимо, этот парень не нуждается в этом от слова совсем.       ну ладно.       у него появилось увлечение. и это немного странно ощущается для человека, который никогда ничем не интересовался. да и просто, наверное, следить за людьми не особо порядочно? наверное, но разве есть кому дело?       он всегда следовал за бомгю, но только издалека, совсем аккуратно, чтобы его не поймали.       у него очень красивый и огромный особняк, окруженный горой и лесом.       но следить редко когда получается: бомгю всегда ездит с личным водителем. пару раз только удавалось подловить. ёнджун правда пытался по-нормальному, написать, например, но только его сразу же кинули в блок.       и тогда, может совсем чокнувшись, он решается на что-то совсем странное. отыскав где-то в коробках карнавальную маску на глаза, ёнджун надевает её; скрывает тело традиционное одеяние, бесформенное и чёрное. это такая нелепица, но в час ночи это кажется чем-то действительно гениальным.       на улице прохладно, но это мало мешает ему идти, да, прямиком в пекло.       ох, как же он пожалеет.       особняк кажется устрашающим в темени. все окна мерцают чернотой. не то чтобы ёнджун когда-то прям сильно увлекался спортом, но силы у него были, поэтому, оперевшись на ствол ботинком, он цепляется за жирную ветку руками и подтягивается, залезая на дерево. сердце бьётся, как ненормальное.       чхве ёнджун, ты — псих.       осторожно ощупывая ветви ботинком, он держится за сучки сверху. ничего не видно. открытое окно отражает слабый свет луны. если бы у него на районе кто-то так держал ночью окна... ничего бы от дома не осталось.       на сердце становится легче, когда под ногами подоконник, а руки больше не хватаются за сучки. глаза чуть попривыкли к темени. комната, похоже, принадлежит девушке: куча шкафов, наверное, с роскошной одеждой; туалетный столик с раскиданной косметикой и просто куча мягких игрушек, украшений на стенах.       нет, ему точно не сюда.       крадётся тихо, и, как только пальцы касаются ручки, дверь открывается.       сердце перестаёт биться, рот застыл в тупом изумлении. он стоит статуей, пока с дверного проёма на него смотрит бомгю. но почему-то на его лице нет ни страха, ни изумления.       — ты пришёл похитить меня? — ни один мускул не дрогнул. даже смотря против света, видно, что поры не забиты косметикой. — или убить?       ёнджун молчит, он, чёрт возьми, даже не представляет, что делать.       его спокойно обходят.       — даже ножа нет, — тянет задумчиво, а потом, будто озарившись, вскрикивает слишком громко: — задушишь?       сам понимает, насколько громок был.       ёнджун, как болванчик, машет головой.       — а...       бомгю выглядит расстроенным, его плечи понуро опускается, и он присаживается на край кровати, смотря так же заинтересованно.       — и что же ты хочешь?       ёнджун оборачивается плавно, насколько может, потому что сердцебиение слишком сильно отдаёт в уши, и встаёт напротив.       — отец тебя подослал? — его лицо в секунду становится сморщенным, но не игриво — в омерзение, — хочет использовать меня...       ёнджун снова машет головой.       — ох... может, впрочем, я совсем свихнулся и разговариваю сам с собой... или даже сплю...       ёнджун кивает один раз.       — тогда хорошо, я верю тебе, мистер молчун. — бомгю усмехается и берёт с тумбочки баночку, открывает, чтобы медленно вобрать немного и обтереть об ладонь. — знаешь, так странно, но в этом что-то есть.       ёнджун осторожно садится в твёрдое кресло, стоящее около столика.       — быть может, это сюжет триллера, типа, знаешь, я усну и ты перережешь мне глотку.       ёнджун быстро машет головой.       — нет? — голос звучит совсем удрученно, — тогда... даже не могу ничего вспомнить.       бомгю задумывается, его руки плавно скользят между друг другом. лунный свет мягко переливается на коже.       — будешь моим воображаемым другом? это должно быть так тупо, но, я не знаю, ты никому не расскажешь мои тайны, потому что ты лишь плод моей фантазии. я буду разговаривать с тобой, знаешь, я очень давно не говорил ни с кем, кроме служанок, отца и мачехи.. наверное это приятно, когда есть что сказать.       ёнджун кивает.       он не знает, сколько ещё сидел так, почти не двинувшись, на этом жутко неудобном стуле. пришло время уходить, когда бомгю спал, а на его прикроватном будильнике было пять утра.       ёнджун не спал, только урывками, и то редко. приходил каждую ночь, а днём, сидя в школе, смотрел издалека на бомгю. даже не пытался подойти — смысла в этом нет.       родители, наверное, даже не замечали, что его нет ночью.       только его нога касается подоконника, как дверь открывается и захлопывается со звоном, а в комнату залетает разъярённый бомгю. но стоит ему посмотреть на него, замеревшего в окне, как тот останавливается.       ёнджун опускается на пол и облокачивается назад, когда к нему слишком резко подходят.       — тебе тоже нравится это?! — рука мельтешит около лица и без мер дёргает длинные волосы. енджун молчит, он не знает, что сказать. — это всё — ёбанный мусор!!       рык отскакивает от стен. грудь высоко вздымается.       бомгю смотрит ему в самую душу, отворачиваясь лишь в секунду, когда глаза начинают блестеть от слёз.       — это всё... такой никчёмный мусор...       так сломленно и печально.       губы открываются, чтобы что-то сказать, но замирают, не выронив ни слова.       к нему стоят спиной, голова опущена вниз. несколько тихих секунд, прежде чем руки поднимаются, что-то делая за пределом его обзора. ёнджун замечал, что бомгю всегда ходит только в женских одеждах дома. никогда — в мужских. ночнушка сползает с плеч. без всякого медления пальцы поддевают трусы, чтобы столкнуть их вниз с бёдер.       к нему оборачиваются.       — тебе тоже нравится это?       щёки горят, как будто его пристыдили. он не отводит взгляд, не закрывает глаза, не смотрит вниз. только в глаза. лицо морщится от слёз.       — тебе нравится это?! — бомгю кричит, сжимая кулаки, но, не получив ответа, видимо, приходит в ярость. подходит к шкафами, распахивая их двери, и ёнджун сглатывает, дёргает вещи на пол.       взгляд направлен на пол, куда швыряют вещи.       женские.       всё больше и больше.       платья.       юбки.       блузки.       топы.       — тебе нравится это?! — голос дрожит, срывается и орёт во всю глотку.       когда одежда кончается, бомгю подходит к столику, потроша всё, что есть в нём и на нём.       на полу валяются баночки, тюбики, коробочки, кисточки, вещи, обувь.       в дверь стучатся.       сердце замирает.       — господин, у вас всё хорошо? — обеспокоенный женский голос.       — да!       это звучит надрывно, это — точно не «хорошо», но за дверью слышатся удаляющиеся шаги.       бомгю стоит посреди всего этого, пытающийся глубоко дышать. его взгляд устремлён в самую душу.       — я ненавижу это, — цедит с ненавистью.       ёнджун не знает, что ответить, но даже так ему нельзя ничего говорить — это их негласное правило.       — ты тоже видишь меня так? — совсем печально...       ёнджун делает один мах головой в сторону.       — странно, ведь было бы лучше без этого. — горькая усмешка — это всё, что он видит, но по опущенной и напряжённой руке понятно, что находится в этой самой ладони. — было бы лучше, будь я девушкой. будь у меня ёбаная вагина, да?       сглатывает.       бомгю подходит ближе.       — мне нужен ответ, — напористо, так же, как тело, прижавшее его к подоконнику. ему остаётся только отвернуться.       он чувствует. чувствует, как рваное дыхание касается его шеи.       — даже ты... не можешь сказать мне.       бомгю отступает и ложится в постель, скрываясь полностью под одеялом.       — я тоже... — совсем тихо и сломленно, — хочу быть как все... а не «этим».       ёнджун поджимает губы.       — было бы лучше, если бы меня не существовало. — силуэт под одеялом скручивает в позу эмбриона. — уходи.       и он уходит.       это не похоть, не что-то низменное, не интерес, не одержимость. это — обещание, данное без слов.       ёнджун приходит следующей же ночью. бомгю сидит на краю постели, так, будто ждёт его. и, как только ноги касаются пола, спрашивает:       — ты хочешь меня? — не глядя даже.       ёнджун робеет, его щёки краснеют. длинные волосы открывают лицо.       — я вижу, что ты смущён, — зажёвывает губу, — прости за это.       не спрашивает за что, понятно.       — я просто... не могу понять, для чего ты приходишь сюда... уже как месяц, ради чего?       бомгю встаёт, каждый его шаг — слово.       — не похоть. не увлечение. не злой умысел.       останавливается напротив.       — тогда что?       ёнджун выдыхает сдавленно через рот.       — твои губы мне знакомы, но я не могу понять... не могу вспомнить, понимаешь?       бомгю задумывается, глядя явно ниже глаз.       — они красивые. никогда и ни у кого не видел таких.       это что-то иное. тоска, наверное?       — знаешь, ты мне снишься каждый день. только ты и кошмары. не то чтобы кошмар — это ты, нет. мне снится, как ты меня спасаешь из этого кошмара. будто это вообще возможно. — рука поднимается, взгляд завороженный, такой же как у него, когда мягкие руки касаются его губ, обводя форму. — знаешь... я хочу тебе рассказать кое-что, но мне так стыдно... будто ты пристыдишь меня, хотя головой я понимаю, что если расскажу, то ты единственный, кто поймёт...       бомгю поджимает губы и вновь садится на постель.       — но точно не сегодня. — улыбается. бомгю обычно не улыбается. — поохраняешь мой сон?       ёнджун кивает.       это так странно. он никогда не разговаривает, не отвечает, не касается, не обнимает — никаких действий, будто живая кукла, но это уже как будто их негласное правило. ёнджун — слушатель, а не участник.       он приходит и завтра, бомгю уже ждёт его у окна. даже в лунном свете видно щёку, под кожей которой лопнули сосуды.       — хочешь спросить, что это?       кивает.       — отец ударил.       поджимает губы.       — я расскажу тебе, потому что больше, кажется, не могу терпеть.       бомгю улыбается, но его глаза плачут.       «это начинается совсем давно. отец говорил, что я с детства был красив, хотя какой ребёнок может быть уродливым, да?.. моя мать умерла при родах. не знаю ни её, ни материнской любви. отец оберегал меня, как зеницу ока, никогда не кричал, поощрял, разве не мечта? только было одно «но»: всегда обращался ко мне в женском роде. я всегда носил красивые наряды, но, знаешь, когда ты ребёнок, тебе нет разницы, во что ты одет. на каждый мой день рождения отец фотографировал меня нагишом.       я становился старше, подростковый возраст... и всё такое, но никогда не переставал быть девушкой. мои волосы отращивали, завязывали в косы. учили всему, что знает благородная дама, мне с детства хотелось играть на гитаре... не знаю, почему, но из всех музыкальных инструментов оно казалось мне свободным и... менее женственным, но на нём играет только уличный «сброд». меня учили краситься, наряжаться. вместо игры с мальчишками в вышибалы, я ходил по магазинам со служанками, и все мамочки восклицали: «какая красивая девочка!»       пубертат. мою сексуальность подавляли, как только можно, не давали дрочить... ну ты понял, я надеюсь. но никогда не трогали мою «сексуальность»: моё тело лепили осторожным, плавным и аккуратным, как у моделей. как только я начинал расти в плечах или наращивать мышцы, то сразу лишали нормальной еды, надевали всякие штуки, чтобы плечи не росли. я... я... с каждым годом съемка была откровенней, потому что я понимал, что происходит. но и понимал, что... противиться бесполезно, понимаешь?.. всё бесполезно.       я знаю, блять, что обо мне думают парни в школе, что я ёбаный педик и, блять, они правы... мой отец никогда не хотел мальчика. даже его новая жена... она смотрит на меня, как на соперницу, будто это я, блядь, отбираю её драгоценного мужа!! она красивая, изящная, женственная, но нет.. ему нужен только... только я...       она часто пьёт и срывается на мне... но это всяко лучше, чем... чем... когда отец лапает меня... это... я... не знаю, что сказать. сегодня я почему-то решил воспротивиться ему... может, это из-за тебя? я знаю... ты даже не говоришь со мной, но мне становится легче, что хоть с кем-то я могу поделиться этим».       ёнджун молчит.       бомгю вцепился в челку пальцами, прикрывая лицо и тихо плача, будто боясь, что поймают.       сердце сжимается.       это ненормально. голова абсолютно пуста.       — я никогда не целовался... ничего не... отец не позволит, размажет тех, кто осквернит его куколку, — совсем тихо и рвано.       проходит несколько минут, прежде чем всхлипы затихают.       бомгю поднимает голову. глаза опухшие, щеки красные, губы обкусаны.       — поцелуй меня.       ёнджун машет головой.       — только одна бросьба, мой воображаемый друг. — снова улыбка, совсем тоскливая.       ёнджун замирает, когда к нему медленно приближаются и касаются губами. никакого шевеления, будто мираж.       бомгю отходит от него.       — надо дать тебе имя, а то даже никак не обратиться...       тишина.       — иногда мне кажется, будто моя психика не выдержала и создала тебя, но твои губы тёплые... ты имеешь собственный запах... — бомгю замолкает, глядя ему в глаза. — мне так интересно, как звучит твой голос.. как выглядит твоё лицо под маской, оно такое же красивое, как губы?..       ёнджун смущается, но кивает. бомгю улыбается широко.       — покажешь мне потом?       ёнджун возвращается следующей ночью. к нему стоит спиной силуэт, видны лишь очертания чего-то облегающего и очень длинных волос.       к нему оборачиваются. у них есть негласное правило — не включать свет, но даже так, только в лунном свете, ёнджун сглатывает, замирая.       бомгю выглядит... очень красиво.       на нём очевидно парик. очень, очень длинные волосы, достающие до самых щиколоток. его тело облеплено тонкой, прозрачной тканью. лицо, покрытое косметикой, как никогда прежде.       украшения, сверкающие во тьме. ступня, подпираемая тонкой танкеткой. но самое главное — это что-то странно-округлое, имитирующее грудь.       его не узнать.       — я красивый?       ёнджун кивает.       только голос прежний.       бомгю улыбается, подходя ближе. на каблуках он выше. странно смотреть вверх.       — а настоящий я?       ёнджун кивает.       он, наверное, никогда не сможет понять бомгю.       — мне почему-то хотелось так нарядиться для тебя...       видно, что он смущён.       — знаешь...       кивает.       — хочу поцеловать тебя... наверное, ты мне нравишься.       ёнджун машет головой и отходит.       — почему?.. — почему-то бомгю выглядит действительно расстроенным. — я тебе не нравлюсь?       ёнджун машет головой и чуть поворачивается, видя на чужом лице совсем новую эмоцию. улыбка выглядит искушающей.       его руки впервые касаются, поднимают. кожа бомгю мягкая.       — хочу поцеловать тебя.       машет головой.       пальцы оплетают.       ёнджун выпускает слабый выдох, прежде чем к его губам прислоняются, совсем неумело пытаясь что-то сделать. он и сам не то чтобы часто это делал. просто... представлял это в последнее время. губы сладко-горькие, он мажет языком между, раскрывая и проводя по ровным зубам.       бомгю слабо выдыхает.       его ресницы трепещут.       мягко касается языка, за что ему тут же прикусывают.       рука зарывается в длинные волосы, сдёргивая с головы парик и прижимая ближе. шею оплетают, жмутся. эта хрень между ними кажется такой раздражающей.       он отстраняется.       — мешает, — шепчет тихо.       спускает лямки платья и вынимает на ощупь что-то силиконовое.       — мне нравится... нравится, как звучит твой голос, — протяжно, низко, томно.       — нет... прости, я не могу. — ёнджун отстраняет от себя, слабо толкая в грудь.       больше он не приходил.       спал по ночам. не общался с бомгю, не смотрел на него. их маленький мир разрушен.       вина разъедала его. только и оставалось, что проходить мимо дороги в особняк, тоскливо смотря в глубь чащи.       бомгю не появился в школе.       почему-то... почему-то от этого сердце билось часто-часто, это что, волнение? наверное... наверное, бомгю ему правда нравится. его успокаивала мысль, что бомгю где-то рядом, в классе. а теперь, когда его нет, то все внутренности скручиваются.       ёнджун сбегает с уроков, бросив всё позади. ноги печёт, мышцы ноют. дышать нечем, лёгкие горят.       он знает, нет, он уверен, что что-то случилось.       ему достаточно просто увидеть бомгю.       он не герой, никакой не спаситель, но, почему-то... почему-то ёнджун чувствует себя обязанным.       добежав до дороги в особняк, проваливается в чащу леса. корни путаются под ногами, а ветки больно бьют по лицу. ёнджун знает, что в доме никого нет, комната пуста. сама грудь тянется куда-то, как будто сердце выпрыгивает.       нет времени медлить. он смахивает руками паутину с лица, вываливаясь из роя деревьев. огромная поляна, полнящаяся цветами гортензии.       здесь.       глаза ищут знакомый утончённый силуэт, как крик сверху буквально выдёргивает его сердце, заставляя смотреть наверх. там, на скале, где простирается тропа, стоят люди, и, чуть приглядевшись, ёнджун замечает бомгю, стоящего поодаль.       крики расстилаются по этой поляне.       — бомгю, что ты творишь, ты же упадёшь!       этот человек в очках — отец бомгю?       — не смей приближаться ко мне!! — бомгю стоит на самом краю, дальше всех. спиной к обрыву, его длинных волос нет, только грубые клочки развеваются на ветру. — ещё шаг, и я спрыгну!       его голос настойчив. кулаки сами сжимаются. сердце бьётся так сильно.       бомгю ему нравится.       — давай вернёмся домой, доченька, и я...       — не смей меня так называть!!       в ушах резонирует крик.       всё замерло.       он больше не может.       — бомгю!! — на него оборачиваются все, нога, стоящая на самом краю, сваливает пару камушков под собой. — это я!!       — что тебе надо?!       его внимания не хватает на всех, он выставляет руку вперёд, предупреждая.       — это я, бомгю!!! ты говорил, что тебе нравятся мои губы!!       глотку режет от криков.       седой мужчина делает шаг ближе, смотря с ненавистью на него, маленькую точку внизу.       — убирайся отсюда, что бы тебе ни было нужно!!!       мужчина замирает, когда бомгю разворачивается, а на его лице сияет искренняя улыбка.       — ты наконец-то пришёл!! — он почти уверен, что бомгю плачет. — я... я столько ждал тебя!!!       — отойди, бомгю!       — заткнись, отец.       — меня зовут ёнджун!!!       — что?!       — моё имя... моё имя — ёнджун!!       на душе почему-то становится теплее, и пусть глотку дерёт, а лёгкие саднят, главное, что теперь его имя известно.       — ёнджун!! — бомгю кричит его имя так, будто это его самое любимое слово на свете. — ёнджун, я люблю!!..       мужчина хватает его руку, и тот, пытаясь выдернуть её, усугубляет положение, нога соскальзывает. ёнджун, сам не понимая, бросается бежать к склону, следя, будто в замедленной съёмке, как камни падают со склона с ним.       — бомгю!! — внутри что-то ужасно разрывает, дерёт до конца. он так близко, совсем чуть-чуть. — я-я... я люблю.. тебя!!       один шаг.       хруст.       что-то мокрое попадает на лицо.       изо рта доносится выдох.       он был так близок. так близок к...       так близок к счастью.       глаза, будто покрытые плёнкой, совсем не могут разобрать, что перед ним: вся поляна гортензий покрылась красным. оно затекает под ботинки.       это... это же бомгю?..

***

      резкий толчок выбивает его грудь.       тяжёлое дыхание.       потолок выглядит ещё хуже, чем вчера, неужели за один день покрылся плесенью?       оборачивается. бомгю. значит, это дом бомгю.       это просто сон...       на душе становится спокойно. его грудь плавно вздымается. пальцы мягко касаются бицепса, обводя черноту. странно, но ему казалось, будто... будто эта татуировка больше.       сердце замирает, когда к нему оборачиваются. такое чувство, будто его застукали за чем-то запретным.       губы размыкаются, увидев заплаканное лицо.       — ёнджун.       — что-то случилось? я пнул тебя во сне? прости, такое иногда происходит, и я...       слова застревают в глотке. взгляд такой пронзительный.       — уходи. — от него отворачиваются и закутывают себя в одеяла, так, чтобы ничего не было видно. где-то это он уже видел. — уходи и не возвращайся.       — я что-то сделал не так? — вопрос резонирует от пустых стен стыдобой. момо немного разбивает это катанием на коляске. — я...       рука тянется, чтобы добиться хоть каких-то ответов, но почему-то в секунду это кажется очень плохой идеей.       ёнджун поджимает губы.       хорошо.       это так глупо: драма из ничего.       камень, лежащий на пути, откидывается за забор — скатывается по обрыву, падая в море. локти опираются о перила, а руки зарываются в волосы.       опять больно. больно-больно-больно.       зачем он вообще доверился... зачем начал всё это...       — меня восхищает, как люди просыпаются по утрам и говорят: «о, да, ещё один день! я готов!» — глаза выглядывают из-под опущенных прядей. — как они это делают?..       губы поджимаются обидчиво, глаза стелятся туманом.       — плакать из-за такой фигни... ёнджун, ты просто слабак, — утирает слёзы рукой, которую сразу обдаёт холодом зимы, — настоящий слабак...