Фиолетовый

В голове пусто и холодно — черепная коробка покрывается тонкой корочкой льда и глухо хрустит в такт помехам на радиоволне. Ландо проезжает кулдаун бездумно, молчит, выдернув наушники, и насилу заставляет себя победно вскинуть кулак под вопли беснующейся толпы. Он не слышит их, только видит смазанные пятна, которые проносятся мимо, — звуки за пределами шлема исчезают, и в ушах остается только белый шум. Или это другой, не белый? Кто вообще решил, что у того, что невозможно увидеть, тоже должен быть свой цвет? Кокпит становится неудобным, болид — слишком тесным. В шлеме нечем дышать, голову распирает, пересыхает горло, словно в него насыпали песка, — Ландо сглатывает густую слюну, шумно выдыхает и опускает плечи. Психолог объяснял ему, что так можно снизить тревожность, перехитрив симпатическую нервную систему: расслабить мышцы и выдохнуть с облегчением — дать телу сигнал, что ты в безопасности. Но в крошечной машине, несущейся на бешеных скоростях, нельзя почувствовать себя в безопасности по определению. Обычно Ландо нравится это ощущение, потому что болид догоняет его мысли, а мозг по скорости синхронизируется с трассой. Лучшие часы жизни, если так подумать, и заканчиваются они сразу после финиша, превращаясь в хаос. Больше всего Ландо хочет вылезти из машины и укрыться от сотни тысяч взглядов, которые направлены на него в Вегасе. От мысли, что еще больше людей по всему миру прикованы сейчас к экранам, ему становится тошно, как и от надвигающихся интервью и подиума. Ландо нравится внимание, он давно привык к нему, как ко второй коже — третьей, если считать гоночный комбинезон, — но сегодня ему предстоит стать актером погорелого театра, и он прекрасно понимает, что субтитры, которые идут в комплекте с его лицом, нельзя выключить. Он узнает, что что-то идет не так, во время гонки, только после сорок четвертого — иронично, да? — круга. Резкие толчки снизу, мелкая вибрация, обвивающая позвоночник, потеря стабильности на прямой. Когда Ландо снижает скорость, пытаясь предотвратить износ, уже слишком поздно. «Просто сделай больше, чем можешь», — последнее, что он слышит от инженера. Конечно, когда ты Ландо Норрис, одинаково любимый и освистанный толпой, тебе недостаточно просто делать, как бы ты ни был хорош. Каждый раз планка взлетает выше, чем Ландо может прыгнуть, но он снова и снова пытается — ему нельзя останавливаться даже после финиша. И у него получается — получается ведь, даже когда обстоятельства против. Но, конечно, не сегодня. Звуки возвращаются рывком, как грубый удар кулаком по столу, и Ландо вздрагивает, чуть не выронив шлем, когда кто-то размашисто хлопает его по плечу, поздравляя с победой. Вдалеке маячит Макс, окруженный командой, скандирующей его имя, — он с разбегу падает на протянутые руки, которые тут же смыкаются вокруг его тела. Над оранжевыми воротничками футболок Макларена у всех одинаково серьезные лица — на них вспышками появляются наигранные улыбки и так же резко исчезают, будто пиксели в игре глючат и не успевают прогрузиться. Ландо щурит мокрые, воспаленные от пота глаза, утирает горящий лоб запястьем и пытается проморгаться, ища взглядом Оскара. Тот выглядит растерянным и успевает только неловко взмахнуть рукой издалека, прежде чем исчезнуть в толпе. Ландо сталкивается с Максом по пути в комнату ожидания. Тот замедляется и ждет, пока они сравняются. Мысли, как осиный рой, влетают обратно в голову — все жужжит и жжется. Нужно не облажаться позже на интервью — улыбаться, вести себя непринужденно. — Нам с Оскаром пиздец, — Ландо наклоняется к Максу почти впритык, чтобы их никто не услышал. Макс деревянно улыбается и оставляет на спине Ландо, дребезжащей от хлопков, еще один — сочувственный. — Ты не знаешь, — говорит он, хотя Ландо, разумеется, все знает. Да и рассеянный Макс, чей взгляд упирается во что-то впереди, тоже. Кто-то ведь все же сдал их FIA, правильно? Вряд ли они прочитали с утра в гороскопе, что им повезет, если устроить «выборочную» техническую проверку. Ландо не сверяется с астрологическими знаками перед гонкой. Не стоит ли начать? Он рассеянно пытается понять, что именно привлекает внимание Макса, и хмурится, когда в поле зрения вспыхивает резкое красное пятно — Леклер. Тогда, конечно, все понятно. Наверное, Ландо нужно было сказать «мне пиздец», а не «нам с Оскаром пиздец» — видимо, он тоже становится очевидным, хотя объективно они оба стали жертвами обстоятельств. Макса нельзя винить в том, что проблемы Ландо сейчас не сильно его занимают — напряжение борьбы за титул никого не сближает, — но осознание, что его гораздо больше волнует возможность перехватить Шарля на пару слов, чем их разговор, накрывает еще одним слоем досады и раздражения. Ландо на многое реагирует эмоционально, но при этом слабо вычленяет отдельные эмоции из разношерстного пестрого клубка, который разрастается в его голове. Вопрос психолога «что ты чувствуешь?» всегда вводит Ландо в ступор и раздражает, как воткнутая в этот клубок спица, потому что это слишком каверзный вопрос. Он понимает, что от него ожидают и что он должен чувствовать, но это всегда не тот ответ, который хочет получить психолог. Чтобы помочь, он показал Ландо «спектр эмоций» — круг, разделенный на сектора, где каждый цвет — базовая эмоция, а по мере движения от центра к краю она разделяется на оттенки и становится точнее и сложнее. Любопытно, есть такая эмоция, когда ты чувствуешь себя преданным или хотя бы наебанным? Вот она должна быть оранжевой. Ландо пытается вспомнить, что там еще есть — радость, злость, грусть, — но его прерывает присоединившийся к ним Рассел. — Отличная гонка, — он дежурно улыбается и морщится, когда Макс с противным скрежетом придвигает свой стул ближе к Ландо. У того похожим образом скрипят мозги, изнутри царапая барабанные перепонки. Интервью проходит не так уж и плохо, потому что Макс немного подзаряжает Ландо своей радостью и ребячеством. Джордж явно чувствует себя лишним, интервьюеры задают ему меньше вопросов и больше внимания обращают на то, что у Ландо вырывается «проебался». Он делает паузу, прежде чем это сказать, потому что пытается выбрать подходящее слово из всех возможных вариантов, но нужного не находит, а молчать слишком долго — странно. Дзынь, три в ряд на слот-машине, звуки штрафа. Поднимаясь по лестнице на награждение, Ландо впервые завидует Оскару, которому не нужно стоять на подиуме. Лицо немеет, мышцы гнутся неохотно, как холодный пластилин, и приставшая к ним улыбка то и дело отваливается. Ландо пытается спрятать свое разочарование под козырьком кепки с цифрой 2, тут же понимает, что снова ведет себя очевидно, и устремляет пустой взгляд к толпе. Кажется, что трофей весит целую тонну, — Ландо с трудом выпрямляет руку, вскидывая его вверх, и представляет, как тот выскальзывает и раскраивает ему череп. Еще пара часов, и эту награду — такую красивую и яркую — наверняка вырвут прямо у него из рук. Из зубов, которыми он цепляется в каждый метр трассы, каждый поворот и каждый обгон. Ландо забывает ударить бутылку о подиум, прежде чем облить Макса с Джорджем, потому что хочет поскорее со всем покончить. Он мысленно прикидывает расписание, пока шампанское затекает ему под воротник, и думает о том, что Оскар, должно быть, уже свободен. Шушукаться начинают раньше, чем Ландо спускается с подиума: «Что-то точно случилось, на Норрисе лица нет». Чужие взгляды впиваются в него крючками, пытаясь выдернуть наружу каждую слабину, и липнут к мокрой от шампанского форме. Ландо тесно в ней и тесно внутри себя — противно от того, кем его хотят видеть, и от того, каким наэлектризованным комком нервов он является. Вместо лица он чувствует только множество слоев онемевших мышц, которые хочется содрать с костей. Мыслей слишком много, и «может, обойдется» — самая идиотская и непрошеная. Ландо пытается задавить ее, как таракана, но та ловко выскакивает прямо из-под подошвы: «Может, обойдется? Вдруг обойдется? Лишь бы обошлось». Чем яростнее он пытается прихлопнуть этих паразитов, тем больше их становится — он давит одного, а на его место приходят двое. Нет, он не может быть таким наивным идиотом. И все же он остается им даже под безразличными взглядами стюардов. Они не догадываются, что перед ними сидит не претендент в чемпионы мира, хмуро сложивший руки на груди, а растерянный десятилетний Ландо Норрис, которому вот-вот скажут, что Санты не существует. Хейтеры как раз постоянно давят на то, что Ландо не дорос до звания чемпиона — недостаточно серьезный и собранный, слишком импульсивный и самонадеянный. Недостаточно взрослый. Может, они и правы. Может, Оскар, откатавший всего два полных сезона, в отличие от Ландо, который горбатится в «‎Макларене»‎ седьмой год, достоин титула больше, потому что у него пресловутый «менталитет чемпиона». «Ну ты еще предложи назвать его первым пилотом, идиот, и пропускай на поворотах», — сам на себя злится Ландо. Формула, увы, не о достоинстве и справедливости, а о технологиях и характере. О том, как люди, которых бросает в стены на скорости триста двадцать, умудряются не ломаться под давлением. Вот тут-то, конечно, кроется загвоздка. У Ландо больше опыта и не меньше таланта, но в категории хладнокровия Оскар вырывается вперед на несколько очков. Спокойный, уравновешенный, правильный — именно такой образ нужен тем, кто ищет, кого бы возвести на пьедестал рядом с тем, кого они выбрали ненавидеть. Всем больше нравятся истории, где один виноват, а второй не виновен, хотя реальность намного сложнее. Ландо не знает наверняка, какой план у Зака и Андреа, и чем они, блядь, руководствуются. Не то чтобы они особенно посвящают пилотов в свои планы. На разбирательствах с FIA Оскар сидит напротив Ландо, выбивая пальцами по столу задумчивый ритм, и чаще смотрит на него, чем на стюардов. Тот чувствует его взгляды, хотя сам упрямо пялится в одну точку, мысленно пытаясь вжаться в нее, и постоянно облизывает пересохшие губы. Нужно их чем-то помазать, но он где-то потерял баночку с косметическим вазелином. Когда стюарды озвучивают решение, во рту появляется кислый привкус, и Ландо едва удерживает желудок на месте: сто пятьдесят гонок за спиной, а каждая как первая. Все они откусывают от Ландо кусок, который уже не прирастет обратно — только зарубцуется и станет грубее. Может, поехать на вечеринку, чтобы развеяться? Нет, он пьет, когда ему весело, и хочет исчезнуть, когда плохо. Лучше всего Ландо себя чувствует, когда Оскар, которого все считают его врагом, — да он и сам так иногда называет его в интервью, говоря о гонках, — валяется рядом на мокрых простынях и не может отдышаться после оргазма. Оскар кончает с дурацким лицом, морщась, как будто ему больно. Это не отталкивает — это забавно. «Что ты чувствуешь?» — мысленно спрашивает себя Ландо голосом психолога, наблюдая в такие моменты, как по виску раскрасневшегося Оскара стекает капля пота, и начинает паниковать, пока пытается нащупать ответ. Он просто чувствует себя лучше, окей? И хуже, когда пытается в этом разобраться. Оскар выходит из паддока первым, маша рукой на прощание, и перехватывает внимание камер, позволяя Ландо уйти незамеченным. Тот закутывается в худи, прячет лицо под кепкой и натянутым на нее капюшоном и смотрит в ноги. Прежде чем выключить телефон, он задумывается, специально ли Оскар так сделал или все вышло случайно. В отеле Ландо забрасывает безжизненный айфон, обычно пестрящий уведомлениями, в неизвестном направлении. Завтра наверняка заебется его искать, когда — если — отоспится. Тело, потерявшее несколько килограммов во время гонки, изможденное и уставшее — Ландо исправно пьет воду, чтобы избежать обезвоживания, и заставляет себя прожевать холодный сэндвич из холодильника. Он не ожидает гостей, но по методичному стуку в дверь узнает, кто за ней стоит. Ландо не хочет видеть Оскара и не хочет ему открывать. Он хочет, чтобы Оскар, чье сочувствие и беспокойство просачиваются даже через дверь, ушел обратно в свой номер. Он хочет нагрубить ему, толкнуть, ударить, чтобы тот ударил его в ответ, и они подрались, сбросив накопленное напряжение. По сути, это они обычно и делают, когда трахаются, но почему тогда сейчас хочется либо большего, либо совсем ничего? Ландо не может притвориться, что его нет в номере, или притвориться, что Оскара нет за дверью, врубив музыку, потому что тот не заслуживает такого отношения. Им сегодня обоим досталось, но пришел сюда все-таки Оскар. Ландо не подумал о том, чтобы сделать то же самое, потерявшись в калейдоскопе своих переживаний. Прежде чем дернуть ручку вниз, он прикасается лбом к двери, и вибрация от стука расходится по черепу до затылка — челюсти сводит от напряжения. Чертов бруксизм. Одна девчонка как-то сказала, что Ландо так громко скрежещет зубами во сне, что рядом с ним невозможно спать. В конечном итоге все они приходят к выводу, что рядом с Ландо невозможно. Дверь открывается с нехарактерным для отеля такого уровня скрипом, цепляя уголок ковролина, на котором Ландо чуть не растянулся с утра. — Привет, — на лице Оскара появляется легкая, но настороженная улыбка. Ландо отходит в сторону, молча пропуская его в номер, и кивает. Слова застревают в глотке, и обычное «привет» путается где-то в кольцах трахеи. Он откашливается — это не помогает. — Как ты? — Оскар выглядит немного неловко, но вопрос задает просто и прямо — он всегда спрашивает ровно то, что его интересует, даже если вопрос неудобный. «Как ты?» — один из таких, потому что Оскару нет смысла отвечать «отлично» или «нормально». В отличие от большинства его не устроит такой ответ, да и глупо ему врать — сразу понятно, что в первую очередь врешь самому себе. Оскар не оправдывается за визит. Ландо знает, что не увидит от него ни пропущенных вызовов, когда включит телефон, ни сообщений. Оскар не пытается дозвониться — понимает, что после подобной гонки в этом нет смысла. Они знают друг друга не первый год — это нормальный расклад вещей. Нормальный ведь? Или все-таки что-то изменилось с тех пор, как они начали трахаться после Канады, где Ландо совершил глупейшую ошибку, после чего извинился перед Оскаром, прервав интервью, и пулей вылетел с паддока? Почему он вообще тогда ждал, что Оскар его пропустит? Это не просто глупо — это наивно. То, что они начали спать друг с другом, в норму однозначно не вписалось, выбив к черту все командные рамки. В тот день Оскар тоже пришел к нему сам, чтобы обсудить произошедшее на трассе, но до этого они так и не добрались. Оскар спросил: «Как ты?», а морально разъебанный Ландо растерялся и порывисто его обнял вместо ответа, уткнувшись носом в плечо. Он пытается вспомнить, кто стал инициатором того, что их языки оказались друг у друга во рту, когда он неловко отпрянул от Оскара. Кажется, они все же потянулись одновременно, но в номер его точно втолкнул Оскар, не глядя закрыв за собой дверь. Воспоминание приятное и до сих пор волнующее, но Ландо отвлекается, потому что все еще липкие от шампанского волосы начинают противно чесаться. Он скребет ногтями корни у лба, пытаясь прогнать ощущение ставшего тесным скальпа. — Не знаю, — Ландо отвечает честно, потому что за пределами трассы ему не нужно «делать больше, чем он может». Тут его принимают таким, какой есть. Обычно Оскар улыбается, когда он намеренно делает глупости, покорно вздыхает, возвращая в его голову вылетевшие из нее слова, и прикрывает лицо рукой, когда смеется над его шутками. Такой обыденный, но красивый в исполнении Оскара жест — наверное, благодаря чуть отросшим ногтям, которые делают его пальцы неожиданно изящными. У Оскара в принципе красивые руки. В памяти всплывает, как он держал тонкую кисть, рисуя его портрет, пока Ландо, стараясь изо всех сил, закрашивал холст фиолетовым, выбрав самую большую кисточку, похожую на малярную. Пиастри смеялся и никак не мог успокоиться, когда пытался перенести лицо Ландо на бумагу. Еще и заметил, что у него один глаз больше другого, о чем не преминул спросить, и Ландо, который приехал на площадку в скверном настроении, чуть не огрызнулся, что у всех людей асимметричные лица, но удержался, потому что Оскару было весело. Ландо не сделал ни одного оранжевого мазка, потому что Оскар для него уже был чем-то большим, чем просто напарником, и пресловутую папайю хотелось оставить на трассе, а не таскаться с ее склизкими ошметками в карманах. В начальной школе Ландо поразило, что если взять два цвета и смешать, то получится совершенно другой. Например, если смешать красный и синий, получится фиолетовый. Цвет невозможного баланса, прямо как у них: Оскар — ледяная точка равновесия и контроля, Ландо — дикий вихрь. Фиолетовый — хороший цвет, даже несмотря на то, что в эмоциональном плане он символизирует страх. Вместе с хорошо знакомыми тревогой и растерянностью. Оскару фиолетовый вроде тоже понравился. По крайней мере, после этого ебучего портрета у него не осталось выбора. — А ты как? — Ландо мысленно заставляет себя вернуться обратно в номер и отбивает подачу, так и не ответив по существу. — Это не я стоял на подиуме, — Оскар облокачивается плечом на стену, не проходя дальше по коридору, и складывает руки на груди. Ландо прислоняется к противоположной стене, поворачивая к нему голову. — Ситуация паршивая для всех, но тебе сегодня досталось сильнее. Между ними где-то метр. — С чем можно сравнить одну десятую миллиметра? — интересуется Ландо, рассматривая перекрестье чужих рук. Разноцветные цифры весело прыгают у него в голове, как на карточках, по которым детей учат считать. — Примерно лист бумаги, — отзывается Оскар. — А что? — Нас дисквалифицировали за лист бумаги, — Ландо кривит рот. Нужно будет поискать в номере что-нибудь бумажное, чтобы пощупать и рассмотреть причину, по которой он лишился кубка. — Да, отстой, — Оскар кивает, — но «‎Формула-1»‎ — технический вид спорта, правила есть правила. Вот увидишь, в Катаре у всех начнется истерия из-за этих планок, и не без причины. Нам просто не повезло. Ландо округляет глаза в притворном ужасе, как будто он вообще сейчас способен думать о Катаре. Или о чем-то, кроме Катара. — Мне нужно в душ, — под пальцами, которыми Ландо трет висок, образуются мелкие катышки. Его передергивает от отвращения, и это не уходит от внимания нахмурившегося Оскара. От его внимания вообще ничего не уходит — он чертовски наблюдательный, даже если этого не видно за расслабленным взглядом. Еще одна черта, которая Ландо одинаково мешает и притягивает. У Оскара вообще много таких черт. Попроси Ландо перечислить, и он зависнет на пару секунд, выбирая что-то одно. Он столько раз публично утверждал, что Оскар ему нравится и что у них все супер, что ни разу не задумался, а нравится ли тот ему на самом деле. И что не менее важно: нравится ли он самому Оскару, который отвечает на подобные вопросы более сжато, но по смыслу примерно то же самое? Бесконечный обмен любезностями — почти командная гигиена. Они никогда не проводили много времени вместе за пределами трека, никогда не делились чувствами, — Ландо, впрочем, и не надо, у него все на лице написано, а вот по Оскару редко что-то скажешь наверняка, — но по какой-то причине все-таки начали трахаться. Сбросить напряжение? Быстрый — нет, не всегда — и дешевый дофамин? В коридоре становится тихо и неуютно. В мире Ландо тишина всегда звучит громче других звуков, поэтому он старается не оставаться с ней наедине. Когда он увлекся диджейством, с этим здорово помогали клубы: тело наполняла музыка, через край лился алкоголь. Долго это не продлилось, потому что Ландо начал тонуть. — Пойдем, посижу с тобой, — Оскар отталкивается от стены, выпрямляясь, и Ландо видит, как напрягается его сильная шея, пока он стаскивает кроссовки вместе с носками. Интересно, у него тоже бруксизм? Черт, он ведь как кролик. Эти смешные длинные резцы… Забавно, если он стачивает их во сне. — Прослежу, чтобы ты не утопился с горя, — Оскар усмехается, двигаясь вслед за Ландо, и тот оборачивается, закатывая глаза. Пока Ландо мученически освобождается от одежды, Оскар опускает крышку унитаза и садится. — Что тебе почитать? Хмыкая, будто это несусветная глупость, Ландо задумывается. Оскар однажды принялся возмущенно декларировать скучнейшие положения FIA, и Ландо спустя пять минут уснул, уронив голову ему на плечо. Это повторилось после спринта, когда они оба вымотались, а Ландо распсиховался — Оскар решил поделиться политической новостью, и Ландо тут же отрубился прямо на полу, подложив под себя несколько чехлов от шин. Оскар это сфотографировал, и снимок разошелся по соцсетям, потому что Ландо уснул в очередной дурацкой позе с несчастным выражением лица (политика — унылый отстой), и фанатам показалось это милым. Таких фотографий набралась уже целая коллекция. Забавно, что, если вбить в поиск «Оскар Пиастри спит», все равно вылезут фотографии Ландо. У Оскара все куда лучше со сном, у него режим, который он старается соблюдать даже через бешеную смену часовых поясов, поэтому он не отрубается среди дня. Ландо вот не старается, мигом выключаясь на любых поверхностях в пик недосыпа, зато по ночам в кровати пялится в потолок. Еще раз Оскар читал, когда они впервые ночевали вместе после секса. Тогда было жарко, а в его номере не работал кондиционер. Разбираться с этим Оскару явно не хотелось, поэтому он ушел, вернулся спустя пять минут со своим одеялом и завалился рядом как ни в чем не бывало, вляпавшись в лужицу остывшей спермы и сдавленно застонав. Ландо хохотнул, потому что специально занял сухую половину кровати, и принялся вертеться, так как не мог расслабиться. Сказывалось и напряжение от грядущей квалификации, и то, что он не привык спать с кем-то рядом — не привык спать с Оскаром. Ландо мученически вздыхал, ворочался с боку на бок и затих только тогда, когда за его спиной вспыхнул холодный свет телефона и тут же погас. Оскар сочувственно убавил яркость до минимума и начал читать статью про выдр, хотя ему наверняка приходилось щуриться. Ландо сначала что-то недовольно промычал, но вскоре отрубился на «средней продолжительности суточной активности азиатской малой выдры, которая составляет шесть-восемь часов». Ландо с детства не любил читать, — буквы издевательски прыгали перед глазами и менялись местами, — но ему нравилось, когда читал Оскар. Как и все комнаты в номере, ванная просто огромная, но душ, огороженный стеклом, находится недалеко от туалета. Тело после гонки деревянное и непослушное, и Ландо ноет, пока раздевается. Оскара сегодня не интересует его тело — он закидывает ногу на ногу, глядя на него скорее оценивающе, достает телефон из кармана и облокачивается спиной на отделанную натуральным камнем стену. — Ты хочешь, чтобы я тут уснул? — усмехается Ландо. — Почитай что-нибудь про кенгуру, — хорошенько подумав, он выбирает самую банальную ассоциацию с Австралией. Очередь Оскара закатывать глаза. Включая воду, Ландо специально не выкручивает ее на максимум, чтобы слышать хоть что-то, и останавливает смеситель ровно между синей отметкой — грусть — и красной — кажется, гнев, — представляя там еще одну, фиолетовую — страх. Оскар начинает читать — не громче, чем обычно, приходится сосредотачиваться на его голосе и словах, чтобы не терять нить повествования. Она все равно ускользает — Ландо вертит флаконы, пытаясь определить, где гель для душа, а где шампунь, и перебивает Оскара, прося повторить. Тот вздыхает, но Ландо не видит этого через запотевшее стекло, ему и не нужно. Он помнит все выражения Оскара наизусть — не специально, просто так сложилось. Когда с кем-то в равной степени соперничаешь и работаешь, учишься подмечать даже мелкие детали. Когда начинаешь с кем-то трахаться, запоминаешь и того больше. Наверное, Ландо лукавит, потому что на Оскара приятно смотреть и без причины. Он забавный — так показалось, когда улыбающийся Оскар впервые пришел на брифинг, довольный тем, что его пиздец с контрактами закончился и можно было сосредоточиться на работе. «‎Он симпатичный»‎, — решил Ландо, когда тот улыбнулся ему после своего первого поула в этом году, взъерошенный и вспотевший. Оскару нужно было встать на весы, но он все равно дождался, пока Ландо снимет перчатку, чтобы сначала пожать ему руку. «‎Он красивый»‎, — отстраненно подумал Ландо, когда впервые опустился на Оскара сверху, а тот рвано выдохнул, сжав побледневшие пальцы на его талии, и застонал, почувствовав, как туго он на нем сжался. Оскар вскинул бедра навстречу Ландо, зажмурившись, запрокинул голову и зашипел, потому что ударился затылком о изголовье кровати. Когда посторгазменный морок развеялся, Ландо понял, что в целом-то — объективно — Оскар обычный. Пройдешь мимо в толпе, не зная, кто он такой, и взгляд не зацепится. Ландо читал, что люди, которые тебе нравятся, кажутся красивее, чем есть на самом деле. Оскар стал казаться очень красивым, и Ландо не понимал, как не замечал этого раньше. «Что ты чувствуешь?» Злоебучий круг эмоций начинает бешено вращаться и смазывается в уродливое грязное пятно. — Повтори, пожалуйста, — снова просит Ландо, подставляя затылок падающим сверху каплям, и выливает парфюмированный шампунь на ладонь. Запах химический, кажется, виноградный. Виноград, кстати, тоже фиолетовый? Или пурпурный? Или этот цвет так и называется — виноградный? Отставляя флакон, Ландо понимает, что снова отвлекся, но больше не просит Оскара повторить, чтобы не показаться грубым. — Поскольку кенгуру жует почти постоянно, его зубы постепенно стираются. Ландо смеется. Это кажется ему уморительным, потому что пару минут назад он как раз думал о зубах Оскара. Кажется, он сказал ему об этом — или нет? Память подкидывает обед, на котором у Ландо что-то застряло в щербинке между передними резцами — зелень, точно, кусочек салата, — и он безуспешно пытался выковырять его вилкой. Оскар сходил за зубочисткой, не в силах больше смотреть, как он царапает себе эмаль, и Ландо тогда почему-то смутился, хотя давно привык ко всем своим анатомическим особенностями. Оскар, заметив его покрасневшие скулы, тут же сказал, что это мило, и, пока Ландо в панике пытался дожевать салат и подобрать ответ — вернуть комплимент, признаться, что ему нравятся родинки Оскара, рассыпанные по коже, будто кто-то опрокинул банку с черным перцем, — тот вдруг гадко сощурился и добавил, что разные глаза у Ландо, в общем-то, тоже ничего… но только не бородка. Не поверив собственным ушам, Ландо возмущенно скомкал салфетку и швырнул ее в Оскара. Тот, смеясь, поймал ее с подобающей для пилота реакцией и негодующе запустил обратно, когда Ландо брякнул, что у него тупая прическа. Увернуться он не успел — засмотрелся на нелепый вихор у Оскара на лбу. Бородку потом побрил. — Кенгурята рождаются совсем крошечными, — Оскар читает без выражения, что и делает его голос таким медитативным. Сейчас, когда в нем слышится еще и усталость, местами прорезается австралийский акцент. — Их вес составляет всего один грамм — они легко могут поместиться в чайную ложку. — Оу, — Ландо умиленно улыбается, чувствуя, как затекает вода в уголки губ, но его воображение тут же переворачивает ложку с кенгуренком в чашку с кипятком. — Сука, — он яростно втирает шампунь в волосы, как будто это поможет отмыть его идиотские, мерзкие мысли, способные испортить такой милый факт. — Блядь. — Что такое? — голос Оскара обеспокоенный, и Ландо задумывается, почему тот вообще пришел. Волновался, что он со зла разъебет половину номера и покалечится? Если заглянул отвлечься и потрахаться, то с этим он явно не спешил. — Все в порядке, Оск, — сплюнув под ноги слюну, Ландо зажмуривается, потому что пена начинает стекать на лицо и щипать глаза, и вслепую находит смеситель, выкручивая его влево. Голову и плечи тут же ошпаривает кипятком, Ландо машинально дергается в сторону, врезаясь в стену, и поворачивает смеситель в обратную сторону — вода быстро остужается и становится ледяной. Оскар обрывает фразу на полуслове, но Ландо, занятый тем, что отплевывается от пены и трет щиплющие глаза, этого не замечает. Холодные капли разбиваются о кожу, покрытую болезненными мурашками, — тело сопротивляется перемене температуры и пытается сохранить тепло, — и ощущений становится слишком много. Ландо не может продрать глаза из-за ебучего шампуня, на ощупь находит шланг душа, но сразу же его роняет — вместе с флакончиками, которые сбивает локтем. Мышцы живота стягивает тугим, почти парализующим узлом. Ландо упирается ладонью в стену, распахивает глаза и часто моргает, чувствуя, как размытое пространство вокруг него начинает сужаться. Он пытается сдержать наступающую панику, но та накатывает, как беспощадная снежная лавина, и забивается острой крошкой в горло. Дышать становится тяжело, Ландо не может сделать вдох полной грудью, будто кто-то поставил заслонку в легких, и хватает ртом ускользающий воздух. За его спиной открывается дверца, ногти Оскара с противным звуком задевают стекло. Ландо пытается обернуться к нему, но Оскар, попадая под ледяные струи, сдавленно ругается и сразу прижимается к нему со спины, кладя одну руку на грудь, туда, где сердце истерично бьется о ребра, а вторую — на каменный от мышечного спазма живот. — Все в порядке, — Оскар находит его замерзшее ухо губами, — все хорошо, Ландо. Это ложь, которую Ландо сам произнес меньше минуты назад, но тело странным образом верит именно Оскару, который трется носом о его щеку, прежде чем невесомо коснуться губами плеча. Ландо постепенно успокаивается, выпрямляясь, и начинает дышать глубже, пока руки, скользящие по животу, убаюкивают и перестраивают его на совсем другой лад. — Ты мокрый, — жалуется Ландо, имея в виду, что футболка и шорты Оскара мерзко липнут к его голой спине и бедрам. — Должно быть, вода, — тот шутит и зябко вздрагивает, дотягиваясь до смесителя через Ландо. Напор уменьшается, вода становится теплой. Ландо поднимает голову вверх, так и не поворачиваясь к Оскару, и позволяет каплям омыть лицо. Когда чужие руки с живота исчезают, он протестующе мычит, но Оскар вместо этого запускает пальцы в его волосы и мягко массирует голову, помогая вымыть шампунь. Накопленная усталость и напряжение стекают в слив вместе с пеной, и обмякший Ландо запрокидывает голову Оскару на плечо. — Разденься, — он поворачивается, чтобы помочь, и стягивает с Оскара потяжелевшую вымокшую футболку. Оскар выглядит довольно умиротворенно, но его взгляд, — приходится приподнять подбородок, чтобы заглянуть в глаза, — сразу становится мягким и внимательным, отсекающим все, что не касается Ландо. Того распирает странная, не помещающаяся в груди признательность, и он обхватывает лицо Оскара ладонями, прежде чем сунуть язык ему в рот, чтобы затолкать туда все, что беспорядочно вертится на уме, но не собирается в слова. Голос психолога не успевает спросить, что Ландо чувствует, потому что он опускает голову и запускает ладонь в шорты Оскара, упираясь своим лбом в его. У Оскара почти не стоит, Ландо вскидывает тревожный вопросительный взгляд, но успокаивается, когда Оскар стягивает с себя шорты вместе с бельем и оттесняет его к стене, вклинивая колено между ног. Они лениво дрочат друг другу какое-то время, стоя под душем и не преследуя цели немедленно кончить. — Пойдем в кровать, — предлагает Оскар, облизывая влажные, красные от поцелуев губы. — Я не уверен, что меня хватит на то, чтобы потрахаться, — честно предупреждает Ландо. — Забей, — Оскар выходит первым, огладив его тазовую косточку большим пальцем, обматывает полотенце вокруг бедер и передает Ландо халат. Тому не нравится вытираться после душа, потому что распаренная чистая кожа становится слишком чувствительной, и даже мягкие полотенца кажутся наждачкой. Оскар об этом помнит и не ругается, когда после босого Ландо по всему номеру остаются лужи. Разговаривать в кровати неохота. Ландо дергается за телефоном, вспоминает, что проебал его где-то, когда вернулся, и забивает — переживет как-нибудь до обеда без Интернета. Если он сейчас заглянет в комментарии, испортит себе чудом воскресшее настроение. «‎Не чудом, — исправляется Ландо, растягиваясь на кровати прямо в распахнутом халате, — а благодаря присутствию Оскара»‎. Благодаря Оскару. Пока Ландо устраивается поудобнее, халат неприятно съезжает набок, но снимать его и вообще двигаться становится катастрофически лень. — Я думаю, что ты мне нравишься, Оскар Пиастри, — неожиданно говорит Ландо и морщится, словно вытащить эту мысль было сложнее, чем с первого раза попасть драйвером в лунку с двухсот метров. Неловкость на краю эмоционального спектра тоже окрашена в фиолетовый. Или нелепость? Разница почти неуловима. Ландо на внешний круг все равно никогда не ориентируется — это уже уровень профи. Оскар приподнимается на локтях с бесценным выражением лица, откладывая в сторону телефон. — Очень неожиданное умозаключение, приятель, — он иронично выгибает брови, которыми фармил ауру весь сезон. — Что навело тебя на эту мысль? — Ты навел, — Ландо чешет зудящий нос и издевательски возвращает Оскару их фирменное обращение, — приятель. Не докапывайся, ладно? Неподходящий день. Как будто есть подходящие. Ничего не отвечая, Оскар пожимает плечами и тянется обратно к телефону. — Если так подумать, — день, может, и неподходящий, но Ландо уже несет. Оскар рядом беззвучно смеется и знакомым жестом прячет лицо в ладони. — Если так подумать, ты меня раздражаешь, — ткнув того локтем, чтобы перестал потешаться, он продолжает: — Мне спокойно рядом с тобой. Я никогда не думал всерьез, нравишься ты мне или просто должен нравиться, потому что все ждут от меня именно этого. Ландо понимает, что ему нравится Оскар, когда в момент своего прозрения перестает их сравнивать, выметает из головы весь мусор вместе с чужими голосами и внезапно слышит не свой, а то, как учащенно бьется сердце, когда тот ему улыбается. — На трассе мне вообще никто не нравится, — Ландо решает сдвинуться с неловкой темы на что-то более приземленное и понятное, — но я больше нервничаю рядом с Максом, чем с тобой. Он напрягает меня своими четырьмя титулами. И зачем ему еще один? Можно и поделиться. — Я не напрягаю, потому что титулов пока нет? Ландо подвисает на секунду, зацепившийся за это уверенное «пока», сказанное с железной непоколебимостью. В том, что титул у Оскара появится, он тоже уверен, и мысль о том, что сам он в этом случае проиграет, вместо привычной злости вызывает только усталое раздражение. Между ним и Оскаром все могло быть хуже — еще может стать, если что-то пойдет наперекосяк. Время покажет — так обычно говорят. Ландо не нравится зависеть ни от какого времени, но даже он понимает, что не всесильный. Вся его жизнь — один большой урок об этом. — Ты свои овертейки видел? Напрягаешь, конечно, — отшутившись, он задумчиво сжимает пальцы вокруг коленной чашечки Оскара и двигает ее туда-сюда, пока тот не отводит ногу в сторону. — Я могу пиздец как злиться на тебя на трассе, но я никогда не желаю тебе проиграть, даже если сам хочу выиграть. Понимаешь? По факту звучит бессмысленно, но Ландо уверен, что дело в приоритетах. — Нет, — выдерживая паузу, отрезает Оскар, — для меня это одно и то же, но мы мыслим иначе. «‎Ты вряд ли представляешь себе, насколько сильно»‎, — думает Ландо и пожимает плечами. — Мне не хватает твоих… Короче, всего того, в отсутствии чего меня обычно упрекают, когда нас сравнивают. — И поэтому ты решил, что я тебе нравлюсь? — уточняет Оскар, явно не пытаясь проследить в его словах логику — все равно что ловить дым голыми руками. — Все, Оск, заткнись, — Ландо запускает пальцы во влажные волосы и встряхивает их у корней. Без фена все равно высохнут по-ублюдски, но попытаться стоит. — Я вообще молчал, пока ты не заговорил, — резонно замечает Оскар. Ландо переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку и глухо стонет. Этот ебаный бесконечный день. — Не напрягайся так, — в голосе Оскара звучит дружеская улыбка, хотя друзьями их определенно не назовешь. — Ты тоже мне нравишься, Ландо Норрис. У Ландо каменеет спина и бегут мурашки по рукам. Неуклюже отвернувшись от Оскара, он устраивается на боку и кладет ладонь под щеку. «Что ты чувствуешь?» — мысленно спрашивает себя Ландо и впервые слышит свой собственный голос. Кажется, он все-таки знает.