Pitbull terier

      — Накахара, твою же мать – сбивчиво в очередной раз меняет тему беловолосый юноша — ты несколько лет холостяком бегаешь, да даже баб не снимаешь насколько я знаю. – он припал губами к поставленному перед ним стакану с янтарной жидкостью. — А до этого что? У вас с той твоей вообще что-то было помимо еженедельной акции "увернись от летающих тарелок"? — спародировал женский голос парень.       — Альба! — прыснув в кулак, перебил его Чуя — не напоминай мне эту истеричку, тогда был ад, а не "семейная, счастливая жизнь" — показал пальцами кавычки и, подозвав официанта, попросил долить алкоголь. — Я вот что мог сделать, что с Юан в здравом уме находиться просто невозможно? Но нет, вы же мне как заведенные повторяли, что пройдет, надо лишь потерпеть.       — Ооо — подняв указательный палец над собой, многозадачно протянул светловолосый — я тут придумал. Послезавтра, как раз оба отойдем, в шесть вечера в ресторане «Vintage Village» за шестым столиком. — сделал глоток виски — Если гора не идет к Магомеду, то Альбатрос сам устроит свидание в слепую для своего старого, лучшего друга!       — Слышь, белобрысый, – Широко раскрыв глаза, вскрикнул парень – что ты уже удумал? С кем?       — Увидишь, рыжуль — победно улыбнулся и подозвал бармена.       Пятничный вечер тихими, незаметными шагами перешел в темную, глубокую ночь. Двое парней, незаметно меняющие темы разговора одну за другой, тоже двигались в сторону логичного завершения их затянувшейся встречи. Шумные люди и музыка, казалось, стали для них лишь посредственным, мало волнующим фактором нахождения в социуме, они нисколько не отвлекали от беседы, лишь напоминая, что все еще вне дома.       Лица вокруг сменяли друг друга, девушки заказывали коктейли и совместно с подружками убегали в сторону танцпола, парни же брали что покрепче и, залпом выпивая свой напиток, шли вслед за первыми.       — Родной, – пьяно икнул Чуя – предлагаю в сторону домов двигаться — он посмотрел на экран телефона и, не раздумывая, вызвал такси на два адреса       — Да, конечно, – помутневшим взглядом проследил за движениями телефона – про свидание я, кстати, не пошутил. — твердо напомнил Альбатрос, поднимаясь с насиженного места.        Накахара лишь закатил глаза и, проследив за шагами друга в сторону выхода, последовав следом. Шумную музыку сменила относительная тишина города. Прохладный, летний ветерок остужал разгоряченное алкоголем тело, слабо обжигал кожу своими прикосновениями. Неподалеку от входа стояла компания людей, которая бурно обсуждала вечер, алкоголь и что-то еще, поодаль от них в гордом одиночестве прислонившись к стене стоял юноша, держащий в длинных пальцах сигарету. В свете уличного фонаря виднелись подрагивающие ресницы прикрытых глаз, вытянутое, выразительное лицо, выражающее лишь умиротворение. Накахара, не стесняясь, уставился на привлекательного незнакомца, стараясь разглядеть хоть что-то помимо длинных, музыкальных пальцев.       — Чу, машина       — Ага, пошли

***

      Субботнее утро ворвалось в комнату не настойчивым звоном будильника, а тихим, бархатным светом, что пробивался сквозь щели жалюзи. Оно было непривычно спокойным, почти беззвучным — лишь отдалённый гул города, да сухой, будто натёртый пеплом, ком в горле напоминали о вчерашнем вечере. О вечере, растянувшемся в дымных переливах за барной стойкой старого, знакомого до каждой царапины на древесине, заведения. Яркое, по-летнему щедрое солнце золотистыми лучами упало на подушку, запутавшись в огненно-рыжих волнах, рассыпанных по тёмной наволочке. Ощущая тепло на щеке, Накахара медленно, с усилием разлепил ресницы. Пустой, белый потолок встретил его безмятежным, равнодушным взглядом.              Но где-то на обратной стороне век, в глубине только что покинутого сознания, ещё жило и трепетало иное видение — странный, завораживающий сон. Его образы, яркие и чёткие, как вспышки софитов, отпечатались в памяти: смутные силуэты, обрывки чужих голосов, ощущение падения или полёта. Он лежал неподвижно, пытаясь удержать ускользающие картины, пока последние отсветы ночного мира таяли в наступающем дне.  Вчерашнее желание продуктивно провести субботний день за бумажной работой с треском провалились в пучину небытия, куда следом, словно выпущенная из долгого заточения птица, улетели остатки сновидений. Прикрыв глаза ладонями и потянувшись, Чуя резко поднялся с теплой постели. Ощущение тепла ночи, невыполненной работы и ожидания завтрашнего вечера тяжелым грузом свалились на его еще ослабшие плечи.       Наконец, сбросив с себя одеяло, он поднялся на ноги. Не глядя на экран, скользнув пальцем по знакомой иконке приложения, заказал завтрак — привычный кофе и что-то простое, нейтральное, что не будило бы и без того чувствительное, после вчерашнего, утро. Затем, почти механически, пробежался глазами по скопившимся за ночь сообщениям, бросив в чаты односложные, вежливо-отстранённые ответы. Ритуал завершился. Он направился в ванную.       Холодный, почти ледяной душ обрушился на него резкими, бодрящими струями. Вода, стекая по разгорячённой коже, вычерчивала контуры напряжённых мышц плеч и спины, смывая липкую пелену остаточного сна и вчерашней пыли. Парадоксальным образом ледяные струи воды заставляли сознание проясняться, собираться в острую, ясную точку, в то время как тело, содрогнувшись от первого шока, наконец отпускало зажимы, растворяя в потоках воды накопленную за неделю тянущую усталость.       Подставив лицо под упругие, прохладные струи, Накахара прикрыл глаза. И в этот миг, в шуме воды, будто сквозь плотную завесу, сознание неожиданно воспроизвело ускользнувший образ: высокий, темноволосый юноша. Его глаза, цвета выдержанного коньяка, смотрели мягко, а на губах играла едва уловимая, загадочная улыбка. Призрак сна был удивительно похож на того незнакомца из зоны для курения, того, что стоял в ночи, окутанный сизым дымком и той же аурой молчаливой, почти обворожительной тайны.       Чуя, не открывая глаз, лишь слегка дрогнул уголком губ в ответ видению. Мысленно кивнув призраку прощания, он резко повернул ручку крана. Тишина, внезапно наступившая после шума воды, оглушила. Накинув на бедра мягкое махровое полотенце, он вышел, оставив на кафельном полу влажные следы и последние отголоски ночного мира, растаявшие в облаке быта.       Час ожидания доставки растаял в размеренных утренних ритуалах. Он неспешно привел в порядок непокорные волнистые волосы, а прохладный тоник для лица с ароматом зеленого чая и мяты смыл почти все следы ночных бесед, оставив кожу свежей и ясной. Закончив, Чуя вдруг вспомнил об упущенной детали и, не отходя от раковины, взял в пальцы одиноко стоящую в стакане зубную щетку.       Тишину, умиротворенную и густую, словно резина, внезапно разорвала настойчивая трель из спальни. Раздражающе звонкая мелодия, которую он так и не удосужился поменять, заполонила собой все пространство маленькой квартиры, эхом отражаясь от гладких стен, словно навязчивое требование немедленного внимания.       — Алло? — голос прозвучал немного приглушенно. — Код от домофона: шесть, ноль, два, пять, решетка. — Он ответил, не вынимая щетку изо рта, и услышал в трубке короткое подтверждение. — Да, все верно, девяносто шестая. Лифт работает.       Повесив трубку, Чуя вернулся в ванную, торопливо прополоскал рот, смывая легкую пену, и нанес на губы слой увлажняющего бальзама с едва уловимым запахом вина. Пара минут томительного ожидания — и в дверь постучали коротко и деловито.       Вскоре небольшую кухню, выдержанную в строгом минимализме с акцентами темного дерева и бетона, наполнил соблазнительный, теплый аромат. Сладковатый запах только что испеченных круассанов, из-под слоя которого пробивался пикантный дух запеченной индейки и розмарина, смешался с горьковатым, глубоким благоуханием свежесваренного кофе. Раф на миндальном молоке, с его нежной, бархатистой пенкой, что стало финальным, безупречным аккордом, способным окончательно развеять легкую дымку в голове и вернуть миру четкие, ясные контуры.       — Блять, Альба что-то говорил про свидание – начал негромкий монолог вслух парень – интересно, что этот интриган на этот раз удумал. — юноша перевел взгляд в окно. Яркое солнце освещало улицу дорогого жилого комплекса, усеянного клумбами разноцветных цветов. Там, на детской площадке резвятся дети, неподалеку от них гуляют подростки, а в небе летают свободные, цветные птицы.

***

      Утро воскресенья ворвалось в сознание Чуи не с первыми лучами, а с назойливой, прерывистой вибрацией смартфона, лежащего на прикроватном столике. Оно не просто нервное, оно колючее, как осколки стекла, рассыпанные по тонкой простыни. Еще до того, как он смог сфокусировать взгляд на экране, тело уже отозвалось знакомым напряжением в основании черепа и легкой дрожью в кончиках пальцев. Ночное сообщение от Альбатроса. Лаконичное, но неумолимое напоминание о сегодняшней встрече в ресторане, легло в ящик входящих тяжелым свинцовым грузом. Под ним копилось десяток других: от коллег, от начальства, требующих ежемесячный отчет по судебным заседаниям, который он, в суматохе предыдущей недели, отложил на самый край. Для начала на субботу, которую по итогу он благополучно пролежал в кровати, поднимаясь лишь ради поиска пульта и вечерней неотложной тренировки. Воскресенье же, изначально, казалось тем самым островком покоя, который словно мираж растворился прямо перед глазами. Оно обещало быть не сильно насыщенным событиями, а скорее выматывающим, распадающимся на отрезки между дедлайнами и социальными коммуникациями в обществе.       Сдавленным стоном Накахара откинулся на подушку, позволив себе несколько мгновений тихого отчаяния. Потолок, обычно нейтральный свидетель его мыслей, сегодня казался низким, давящим. Тишина квартиры, вчера такая умиротворяющая, теперь звенела в ушах тревожным предчувствием. Нужно было собираться. Собирать себя по частям, как рассыпанный пазл.       В ванной комнате, отделанной холодным матовым камнем, воздух еще хранил приятную прохладу. Чуя включил свет, и яркие лучи безжалостно выхватили из полумрака его отражение в огромном зеркале. Он остановился, изучая себя со стороны, как скульптуру, требующую доработки. Тело, с его рельефными, но не грубыми мышцами, казалось сейчас не инструментом силы, а сосудом, заранее наполненным усталостью. Плечи, обычно отведенные назад с привычной уверенностью, были слегка ссутулены. Контуры пресса, проступавшие под кожей тренированного живота, напряглись в ответ на внутреннюю тревогу. Следы напряжения застыли в легких тенях под глазами и в едва заметной складке между бровей. Парень вздохнул, поймав собственный взгляд, заведомо усталый, чуть замутненный.       Рукой он резко повернул ручку душа, выбив сначала почти ледяную струю. Первый удар воды заставил его вздрогнуть, дыхание перехватило, кожа мгновенно покрылась мурашками. Рыжеволосый встал под этот ледяной поток, позволив ему обрушиться на макушку, стекая по лицу, шее, плечам. Это был шок, необходимый для ясности, словно удар нашатыря. Холод сжигал изнутри остатки сонной апатии, заставлял кровь бежать быстрее, прочищая затуманенные мысли. Струи, упругие и резкие, очерчивали каждую мышцу они стекали по выпуклостям бицепсов, вырезали впадины по бокам торса, обрисовывали четкую линию бедер. Это было обжигающе-прекрасно, чувствовать тело заново, возвращать его себе из плена одеяла и тревоги.       Через пару минут Чуя добавил горячей воды, найдя тот баланс температур, который был уже не пыткой, а очищением. Пар начал подниматься, заволакивая зеркало и холодные каменные стены мягкой пеленой. Парень взял в руки бутыль с гелем для душа — цитрусовый, резкий, бодрящий аромат грейпфрута и бергамота. Мягкой мочалкой он прошелся по коже, смывая не только пот и пыль, но и невидимый налет стресса. Мыльная пена, белая и густая, скользила по рельефам, подчеркивая их, а затем смывалась в водоворот, унося с собой часть тяжести. Он стоял под струями долго, дольше обычного, позволяя горячей воде массировать зажатые мышцы спины и шеи, пока они не начали понемногу отпускать свое сопротивление.       Выйдя из душа, он обернулся в большое банное полотенце из мягчайшего египетского хлопка. Влажный, наполненный паром воздух был густым и успокаивающим. Первым делом он протянул руку к телефону, который предусмотрительно взял с собой, положив на туалетный столик. Экран снова светился уведомлениями. Сжав губы, парень открыл приложение доставки. Выбор был сделан почти на автомате: большой раф на миндальном молоке с двойной порцией эспрессо для ясности ума, и плотный, сытный круассан с яйцом, авокадо и черной фасолью — топливо, необходимое для долгого сидения за отчетами. Он добавил в корзину бутылку холодного прессованного сока шпината и имбиря — для иллюзии заботы о здоровье среди хаоса последних недель.       Его рыжие, вьющиеся, непокорные волосы, сейчас мокрые и тяжелые, требовали особого подхода. Парень аккуратно, не вытирая, а промакивая их полотенцем из микрофибры удалил основную влагу. Затем достал свой арсенал средств: несмываемый кондиционер для увлажнения, легкий крем для определения локонов, масло для блеска с ароматом вишни с табаком. Распределив продукты по ладоням, Накахара начал методично закручивать пряди, от кончиков к корням, пальцами придавая им форму и упругость. Это почти медитативный процесс, требующий терпения и нежности, которых ему так не хватало сегодня для всего остального. Каждый завиток, обработанный и уложенный, ложился в предсказуемую, живую волну. Он не сушил их феном предпочитая естественную сушку, сегодня у него, как ни странно, было на это время. Влажные, ухоженные кудри спустились на спину, отливая на свету медью и золотом.       Тоник был уже использован, настала очередь глубокого увлажнения. Прохладная, почти студенистая текстура маски приятно щекотала кожу, когда он аккуратно развернул ее и наложил на очищенное лицо, тщательно разглаживая складки вокруг носа и глаз. На пятнадцать минут Чуя стал пленником собственного бездействия. Прислонившись к холодной стене, он закрыл глаза, слушая, как тикают настенные часы на кухне и как по стеклу за окном шуршат редкие воскресные машины. Мысли, пытавшиеся вновь и вновь вернуться к отчетам и встрече, он отгонял, концентрируясь на физических ощущениях: на прохладе геля, на тяжести влажных волос на шее, на ровном, постепенно замедляющемся ритме собственного дыхания.       Когда время вышло, юноша снял маску, похожую теперь на тонкий полупрозрачный листок, и вбил остатки сыворотки легкими похлопывающими движениями подушечек пальцев. Кожа лица сияла, выглядела отдохнувшей и ухоженной, идеальное начало для предстоящего дня, скрывающая внутреннюю бурю.       Пока он приводил себя в порядок, в дверь постучали. Завтрак. Запах свежесваренного кофе, просочившийся сквозь бумажный пакет, мгновенно заполнил прихожую. Чуя забрал пакет, кивнув курьеру, и отнес его на кухню. Прямо сейчас есть не хотелось, парень отставил свой завтрак на прикроватный столик в гостиной и, бегло осмотрев комнату, выудил из небольшого хаоса зарядку для гаджета.       Наступил самый тяжелый момент — переход от ритуалов заботы о себе к суровой необходимости работы. Он отнес ноутбук на диван в гостиной, устроился в углу, подложив под спину жесткую подушку для поддержки поясницы. За окном медленно разгоралось воскресное утро, ленивое и беззаботное для всего остального мира. Он открыл папку с документами, затем таблицу с датами и номерами дел. Экран засветился холодным синим светом, отразившимся в его теперь уже ясных, но по-прежнему серьезных глазах. Первый глоток кофе сладковатый, обжигающий, с нежной пенкой, стал сигналом к началу. Пальцы легли на клавиши, а тишину квартиры, наконец умиротворенную после утренней суеты, вновь нарушил лишь размеренный, отрывистый стук клавиатуры. Обещанное насыщенное воскресенье началось.       Время, тягучее и медлительное, словно янтарный мёд, давно перетекло за полдень. Завтрак, заказанный в предрассветной дымке около шести часов назад, был давно забыт. Отчеты, эти бумажные монстры, терзавшие Накахару всё утро, наконец-то улетели на электронную почту начальства. С чувством, похожим на опустошенное облегчение, он откинулся на подлокотник дивана и прикрыл веки, пытаясь собрать силы для следующего этапа этого изматывающего выходного, который больше походил на пытку.       — Всё, к хуям, возьму отгул, — хрипло, уткнувшись лицом в сгиб локтя, провозгласил он. — Где же опять этот проклятый телефон?       Лениво проведя ладонью по прохладной поверхности дивана, он нащупал гладкий корпус гаджета. Не открывая полностью глаз, одним пальцем набрал короткое, выверенно-нейтральное сообщение шефу о необходимости взять день за свой счет. Мысленно добавив к этому обязательство оформить всё бумагами задним числом, он отшвырнул телефон в другую сторону, где тот бесшумно утонул в складках пледа. Преодолевая сопротивление тела, Чуя поднялся с насиженного места, бережно переложил ноутбук с дивана на письменный стол — туда безопаснее.       Его путь лежал через кухню, где царила сияющая хромом и чёрным пластиком новейшая кофемашина, предмет недавней радости и единственный источник благ в этом доме. Он запустил машину, и аппарат с тихим урчанием обещал ему большую чашку крепкого капучино. Пока он работал, парень поплёлся к гардеробной.       Открытая дверь обнажила немой хаос: полки ломились от одежды, сбитой в беспорядочные стопки. Классические костюмы соседствовали с кожаными куртками, спортивные толстовки – с элегантными рубашками. Каждый предмет кричал о своём стиле, но вместе они составляли лишь какофонию, в которой не было ни одной верной ноты. Всё было «слишком»: строгая классика – слишком официальна, спортивный кэжуал – слишком прост, модные вещи – слишком нарочиты. Он в отчаянии провёл рукой по лицу, пытаясь стереть недовольство собой.       Тут донёсся сдержанный, но торжествующий звук, тихая трель кофемашины, оповещающей о готовности напитка. Чуя резко развернулся на пятке, оставив муки выбора на потом, и направился обратно на кухонный островок, навстречу единственному неложному утешению.       Обретя в чашке согревающую в кружке радость, он с новыми, пусть и малыми, силами вернулся в обитель хаоса, свою гардеробную. Напиток, горьковатый и обволакивающий, придал действиям целеустремленности. Он вновь принялся перебирать содержимое полок, уже не как осуждённый, а как искатель, знающий, что-то самое где-то рядом. И вот, из недр стопки свитеров, будто самостоятельно всплывшая на поверхность чёрная водолазка, точёная, с коротким воротом. Чуя, нащупав тонкий, прохладный кашемир, одержал первую маленькую победу и позволил себе короткий, самодовольный хмык.       Сделав ещё один глоток, словно закрепляя успех, он пристроил стакан на ближайшую свободную плоскость, которой оказалась крышка пыльной обувной коробки, и перенёс внимание на непроглядный лес вешалок. Там колыхались разнообразные, когда-либо использованные рубашки, строгие белоснежные сорочки, мрачные чёрные, бесшабашные гавайские с яркими попугаями. И среди них аккуратно притаилась в дальнем углу то, что искалось. Молочная рубашка из чистого хлопка, даже висящая, сохраняла память о воздушности. Её ткань, лёгкая и дышащая, и мягкий, слегка расширенный крой сулили комфорт и непринуждённость.       Удача, казалось, вошла во вкус. С соседней полки, поддавшись настойчивой руке, легко соскользнули классические чёрные брюки. Они лежали в идеальной складке, с безупречной, остро отточенной стрелкой, готовые вмиг придать всему облику собранность и лаконичную завершённость. Ансамбль, рождавшийся из хаоса, медленно приобретал черты тихой, уверенной элегантности.       Вспомнив о чашке, оставленной на пыльной коробке, Чуя развернулся за ней. Кофе уже остыл, приобретя терпкую, слегка вяжущую горчинку, но он допил его несколькими скупыми глотками, словно заключая негласный договор с этим моментом. Прихватив подобранный аутфит, мягкую рубашку и безупречные брюки, перекинутые через руку, он направился к дивану, где в складках одеяла покоился забытый телефон.       Сборы, размеренные и неторопливые, поглотили около сорока минут, время, растекшееся между неспешными движениями, созерцанием собственного отражения в зеркале и тихим ритуалом подготовки к выходу в мир. Вернувшись к телефону, он увидел на экране короткую вспышку уведомления. Сообщение от начальника было лаконичным, как военный рапорт, но в нём читалось нечто большее: «Понял, выздоравливай. Отчёт увидел, молодец.» На мгновение в уголке его губ дрогнула тёплая, лёгкая улыбка, редкое чувство признания, пусть и столь сдержанного, смягчило нарастающее напряжение.       Оживив экран, он вбил в карты название ресторана, которое несколько раз говорил друг. Маршрут выстроился на дисплее холодной синей линией, а цифры «1 ч 20 мин» безжалостно констатировали долготу предстоящего пути. В ответ на эту цифру он с аккуратностью выставил будильник ровно через полтора часа, даруя себе небольшой запас на случай немощного пробуждения. Механическим жестом, доведённым до автоматизма, он перепроверил громкость, убедившись, что сигнал прорвётся даже через самую глубокую дрему.       Затем, движимый внезапно нахлынувшей тяжестью в веках, он отбросил декоративную подушку и погрузился в неровное пространство дивана, укрывшись большим, бесформенно скомканным пледом. Его шершавая, уютная фактура ещё хранила следы работы, тепло и небрежные складки от его локтей, когда он, сгорбившись, работал над отчётами. Теперь же этот плед стал коконом, островком тишины и покоя посреди слишком шумного дня, убежищем, в котором можно было наконец отключиться, растворившись в кратковременном, но таком желанном сне.

***

      Звонкий, разрывающий тишину крик будильника резким толчком выбросил Накахару из пучин поверхностного, беспокойного сна. Еще не полностью обретя сознание в мире, он выключил раздражающий сигнал и сонно проморгался, отгоняя остатки видений. Взгляд, скользнувший по экрану, зафиксировал время, неумолимо подступающее к назначенной черте. С тихим стоном, превозмогая инерцию отдыхающего тела, он поднялся с дивана, который так и не успел стать для него полноценной кроватью.       В ванной прохладная струя воды стала бодрящим шоком, смывая последние следы дремоты. Быстрые, отточенные движения щетка, паста, стакан. На слегка влажное лицо он нанес охлаждающую, пахнущую ментолом противоотечную маску, давая ей несколько минут, чтобы совершить свою незаметную работу, пока он сам вернулся к приготовленному заранее наряду. Кашемир водолазки оказался нежным, как обещалось, а молочная рубашка легла на плечи струящейся, воздушной волной. Каждый предмет, выбранный ранее в муках, теперь складывался в безупречный пазл, возвращая приятное чувство удовлетворенности.       Ровно двадцать минут и последние штрихи его сборов вычеркнулись из предполагаемого списка дел. Прихватив с зеркала небольшой кожаный кошелек с документами и картами, он вылетел на улицу, захлопнув дверь с четким, завершающим щелчком замка. Вечерний воздух, еще хранящий дневное тепло, мягко обволок его тело, словно шелковистая мантия в тех самых фильмах по Гарри Поттеру, но в нем уже витало обещание последуюей прохлады. В ответ на легкое нажатие кнопки брелока неподалеку от подъезда тихо ахнула и мигнула фарами его машина — Ниссан Сильвия в новом кузове, выдержанная в абсолютном, поглощающем свет черном цвете. Она стояла, низкая и стремительная, подобна тени или хищнику на отдыхе, и, казалось, не просто сигнализировала, а лениво потягивалась, приглашая хозяина занять излюбленное водительское кресло и оживить её стальное сердце.       Сев внутрь, Чуя на мгновение погрузился в знакомую, уютную капсулу запахов — кожи, чистоты и едва уловимого аромата его парфюма. Мотор отозвался низким, бархатным рычанием, просящим уже выехать на дороги города. Пальцы сами нашли нужные кнопки: музыкальная станция ожила, и салон наполнился ритмами случайной, незнакомой подборки, заданной юношей. Это то самый звуковой фон для небольшой поездки, который постоянно сокращает тягучую резину времени. Он неспешно вывел машину с парковки, сливаясь с вечерним потоком вечно спешащих водителей.       Освещенная трасса представляла собой реку из красных и белых огней, бесконечную колесницу машин, не позволяющую развить ту головокружительную скорость, на которую была способна его «малышка». Но даже в этой стесненной среде нашелся свой драйв. Постоянные, расчетливые обгоны, резкие, но филигранно точные маневры в узких коридорах между бамперами слишком близки приблизившихся машин. Это своего рода танец, медитативная игра с шансом на смертельный исход, не дающая скучать или уставать. Чуя, внимательно сканируя дорогу, машинально напевал обрывки услышанных мелодий, вполуха ловя знакомые, заедающие строки популярных песен.       К его собственному удивлению, настроение, испорченное суматошным утром, начало выравниваться, переходя в легкое, волнующее возбуждение. Мысли настойчиво возвращались к предстоящей встрече. Воображение, словно кинопроектор, рисовало обрывочные кадры, интерьер ресторана, столик, лицо незнакомки. Кто она, эта жертва Альбатроса, которую друг, словно загадку, подсунул ему, словно играющий с жертвой хищник.       Заявленные навигатором час двадцать сжались до пятидесяти минут этой динамичной, вдумчивой дороги. Медленно подъехав и найдя свободное место прямо напротив входа, Чуя аккуратно припарковал свою черную Сильвию. Перед ним открылась панорама заведения: большой, просторный ресторан за высокими, цельными окнами, из которых лился теплый, золотистый свет. Здание из темного, фактурного кирпича смотрелось солидно и немного брутально, а его фасад смягчали две массивные, округлые колонны того же оттенка, придавая строению налёт неоклассической состоятельности. Справа от входа, чуть в стороне, висела строгая, но изящная табличка. На темном фоне каллиграфическим, тонким шрифтом, подсвеченным снизу мягким золотом, было выведено название, обещавшее если не чудеса, то уж точно необычный вечер в, вероятно, приятной компании. Накахара заглушил двигатель, и в наступившей тишине его пальцы слегка постучали по рулю. Многообещающие взгляды и серьезный настрой Альбатроса придавали уверенности в партнерше, в ее привлекательности и изящности, как раз подстать самому зачинщику вечера.       Парень еще раз сверился с сообщением в телефоне. Удостоверившись, что память не подводит, он вышел из машины с мягкой, почти кошачьей грацией. Дверь закрылась с глухим, дорогим щелчком; брелок в его руке коротко пискнул, и в ответ машина мигнула фарами, будто подмигивая на прощание. На мгновение Чуя задержался, бросив прощальный взгляд на свой черный Ниссан, одиноко сверкавший под уличным фонарем, и повернулся к двери ресторана.       Теплый вечерний ветерок тут же отступил, сменяясь пощипывающим холодком приближающихся сумерек. Этот холод приглашал, даже подталкивал войти внутрь, в обещанное тепло. Дверь, тяжелая и стеклянная, беззвучно уступила его движению. Просторный зал, видимый с улицы, внутри оказался еще более обширным и продуманным. Воздух был напоен тонким ароматом жареного мяса, свежего хлеба и чего-то дорогого, может, масла для дерева или кожи. Свет теплый, приглушенным и исходил от изящных ламп на длинных шнурах и свечей в матовых стеклянных колпаках на каждом столике. Столы, сделанные из темного, текстурированного ясеня, расставлены на щедром расстоянии друг от друга, даря гостям иллюзию уединения. Возле каждого стояли низкие диванчики, обитые плотной тканью в благородном сочетании глубокого бордо и угольного черного. Слева, за высокой стойкой из полированного оникса, застыла в ожидании администратор — миниатюрная девушка с аккуратной, ровной стрижкой и внимательным взглядом. Обменявшись парой тихих, вежливых фраз, она мягким жестом пригласила Чуя следовать за собой и провела его между столиками к шестому, расположенному у стены, но с хорошим видом на зал. Легким кивком она подозвала кого-то из работников зала, и в воздухе снова закружился медленный, изящный вальс. Несколько официантов, подобно пчелкам, скользили меж столов с подносами, на которых покоились произведения кулинарного искусства.       Через пару минут к его столу подошел официант. Высокий, темноволосый, он двигался с небрежной, но поразительной легкостью. Его лицо, вытянутое и необычайно выразительное, озарила профессиональная, но на удивление живая улыбка. Длинную, гибкую шею обрамляли, нет, не бинты, а скорее аккуратно наложенные полосы белой ткани, выглядывающие из-под ворота безупречно выглаженной шелковой рубашки цвета слоновой кости. В его длинных, утонченных пальцах будто небрежно запутались компактное кожаное меню и более объемная винная карта.       — Добрый вечер. Меня зовут Дазай Осаму, на этот вечер я к вашим услугам, – он произнес это с легким, почти неуловимым поклоном, положив перед Чуей предложенные листы. Голос был бархатистым и спокойным. – Через сколько минут мне будет удобно подойти, чтобы принять ваш заказ? Или, быть может, вы готовы начать прямо сейчас? — Его взгляд, темный и оценивающий, мягко скользнул по гостю, и Чуя почувствовал, как сам, почти против воли, начинает изучать того в ответ.       — Здравствуйте, Осаму, – произнес Накахара, будто пробуя это имя на вкус. Оно оказалось неожиданно подходящим и сладким. – Я рад именно вашему вниманию. Подойдите, пожалуйста, минут через пять-семь. — Чуя позволил себе заинтересованную, чуть сдержанную улыбку, его взгляд на мгновение задержался на контурах плеч и предплечий, покоящихся под тонкой тканью рубашки официанта. Тот ответил почти незаметным кивком и так же бесшумно, как появился, растворился среди столов. Чуя сглотнул, и звук этот показался ему в новой тишине неожиданно громким.       Он попытался отвлечься, углубившись в изучение меню. Страницы пестрели звучными названиями и аппетитными изображениями. Мраморная говядина, каре ягненка, нежные стейки тунца. Изобилие гарниров и соусов могло свести с ума кого угодно, предлагая бесконечный простор для выбора. Однако мысли упрямо возвращались к высокому темноволосому официанту, чье имя сладкими нотками остались на языке.       Стрелки часов неумолимо переползли за отметку шести. Пространство напротив него по-прежнему пустовало. Таинственная жертва Альбатроса явно не спешила являться. И, к собственному удивлению, Чуя обнаружил, что такой исход его теперь не просто устраивает, а даже желанен — но лишь при одном условии. Условии, которое представляло собой плавное движение между столиками. За изучением меню проскользнули еще минут десять, которые он осознал это лишь тогда, когда к его столу вновь приблизилась знакомая, невесомая тень.              — Вы определились с выбором основного блюда? – спросил Дазай. Его взгляд скользнул к пустующему креслу, и в его глазах на миг мелькнуло нечто понимающее, почти разочарованное. — Или, быть может, отложим заказ до прибытия вашей спутницы? Мы можем организовать подачу с учетом ее опоздания. — Он произнес это, слегка опустив ресницы, его голос стал тише, будто поникше.       — Знаете, с этой минуты я почти надеюсь, что человек, которого я жду, так и не появится, – тихо, но отчетливо произнес Чуя. Он сделал легкий, приглашающий жест рукой, предлагая тому наклониться ближе. – Потому что это место было бы куда интереснее, если бы его заняли вы. — В воздухе повисла пауза, заряженная тихим электричеством, в ответ на которое Чуя позволил себе сдержанную, почти невинную улыбку, словно только что предложил всего лишь стакан воды. — А пока — апельсиновый сок, пожалуйста. И, если будет желание, то ваш номер телефона.       Темные глаза Дазая на миг широко раскрылись, в них вспыхнула смесь изумления, любопытства и внезапного азарта. Он заметил приторную, чуть вызывающую ухмылку на лице гостя и в ответ позволил собственной губам растянуться в такую же. Но это была уже не вежливая улыбка официанта по отношению к гостю. Это была хищная, откровенная усмешка принятия, которая часто означала многообещающий финал.       — Хорошо. Одну секунду, – наконец произнес он, в его голосе зазвучали новые, низкие, теплые ноты. парень повернулся, чтобы исполнить заказ, но его уход теперь был не простым уходом в пучину работы, а лишь паузой.       Дазай растворился в полумраке зала, чтобы через несколько мгновений вернуться к столику безмолвной, плавной тенью. Перед Накахарой он поставил с тихим стуком два небольших стакана для напитка, высокий фужер с мутноватым апельсиновым соком, в котором плавали крупинки мякоти, и маленькую красную кнопку вызова с силуэтом человечка. Их взгляды встретились на долю секунды, в темных глазах цвета выдержанного коньяка промелькнула быстрая, словно вспышка, искра чего-то понимающего и заинтригованного. Не произнеся ни слова, он снова отступил, бесшумно вливаясь в ритм зала: подходил к другим столикам, что-то быстро записывая в маленький черный блокнот, собирая пустую посуду, его движения были отточенными, механические и словно сливаются в танце.       Чуя тихо усмехнулся про себя, наблюдая за ним. Просто так он отсюда уже не уйдет. Он отчетливо видел тот заинтересованный взгляд, мгновенную перемену в настроении Дазая при его дерзком предложении. Здесь завязалась нить, и обрывать ее сейчас совершенно не хотелось.       Взгляд, скользнувший на циферблат часов, показал без четверти семь. Чуя внутренне условился дать таинственной гостье еще десять минут, ровно столько, сколько считал приличным для опоздания, прежде чем позвонить Альбатросу с язвительным напоминанием о пунктуальности его человека. Но едва он разблокировал телефон, дверь ресторана шумно распахнулась.       В дверном проеме возникла фигура девушки. Она на мгновение застыла, оценивающе окинув зал холодным взглядом, легко отмахнулась от попытки администраторши подойти и направилась к его столику широкими, самоуверенными шагами, стук каблуков отстукивал четкий, властный ритм.       — Привет. Полагаю, ты тот самый друг Альбатроса? — Ее голос был ровным, без сильной эмоции. Светловолосая, с идеально ровным каре, она смотрела на него изучающе и слегка отстраненно, будто рассматривала экспонат музея. — Меня зовут Хейтоин. Но можно Хейн.       Она опустилась в кресло напротив, не дожидаясь приглашения, и ее взгляд сразу же нашел красную кнопку. Не глядя, она нажала на нее дважды, резко и требовательно, приказывая обратить на себя внимание персонала.       — Здравствуй, Хейн, — отозвался Чуя, вновь следуя своей привычке «пробовать» имя. Оно отдавалось на языке странной горечью, предвещая нечто колкое и неуютное. — Я Чуя. Да, я от Альбатроса.       — Приятно познакомиться, — она снова нажала на кнопку, будто вызывая духа, а не официанта. — Мне двадцать один. Занимаюсь танцами, обожаю спортивные машины. В принципе, это базовый минимум, который стоит знать. — Она начала монолог, но его оборвал мягкий шаг приблизившегося официанта, на который Чуя мгновенно переключил свое внимание.       — Добрый вечер. Я Дазай Осаму, ваш официант на сегодня, — парень положил перед девушкой меню, его лицо выражала лишь приветственную вежливость. — Через сколько вам будет удобно, чтобы я принял ваш заказ?              — А почему вы подошли только сейчас? — резко перебила она, даже не взглянув на него. — Я долго ждала. Это непрофессионально и, следовательно, я упомяну об этом в отзыве. — Хейн свела брови, бросив на Дазая недобрый, скользящий взгляд, и погрузилась в изучение меню, демонстративно вычеркивая его из пространства.       — Осаму, — позвал он, заставляя того снова встретить его взгляд. — А я так и не увидел обещанного номера. Вы, я полагаю, заняты? — В его голосе звучала преувеличенная грусть, игра, которую они теперь вели на глазах у третьего лица. Темные глаза Дазая блеснули.       — А вы уверены, что ваша спутница не будет против таких внезапных знакомств? — Он мягко парировал, но в его интонации читался вызов.       — Я уверен, что дама не будет против, если малознакомый ей человек заведет новые знакомства, — Чуя бросил короткий, откровенно презрительный взгляд на Хейн, которая медленно подняла голову, почувствовав неладное рядом с ней. — Тогда соизволю спросить иначе, во сколько у вас заканчивается рабочий день? — Уголок губ Дазая дрогнул в едва сдерживаемой усмешке.       — Через полтора часа, — ответил он, и его рука будто невзначай опустилась к столику, оставив рядом с бокалом Чуи маленькую, идеально выглаженную визитную карточку. На ней не было ничего, кроме имени и номера телефона, выведенного тонким, почти женским почерком. — Вы что, предлагаете меня дождаться?       — Непременно дождусь, Осаму, — Чуя подцепил карточку пальцами, ощутив шершавую фактуру бумаги. Он нарочито медленно покрутил ее в пальцах, прежде чем убрать во внутренний карман рубашки. — А пока запишите, пожалуйста, два стейка из лосося с овощным пюре.       — И цезарь, — отрезала Хейн, даже не поднимая глаз от меню. Дазай быстро и изящно выписал заказ в своем блокноте. Его взгляд снова встретился с взглядом Чуи, мгновенный, заинтересованный, полный молчаливого договора и азарта, прежде чем он развернулся и скрылся в направлении кухни. Чуя проводил его глазами, и лишь когда дверь кухни захлопнулась, вернул свое внимание к спутнице, ощущая легкое, щекочущее чувство вины где-то глубоко внутри.       — Не желаешь чего-нибудь выпить? Или, как и я, остановишься на соке?       — Что это сейчас было? — ее голос был тихим, но в нем уже звенела натянутая струна нервозности.       — Я просто познакомился с официантом. Так что, будешь пить?       — Я не про знакомство! — в ее тишине послышались первые крошечные осколки льда, она не повышала голос, но каждое слово было грубым. — Я спрашиваю, почему ты при девушке нагло флиртуешь с официантом, спрашиваешь его график и принимаешь номер?       — Хейн, –Чуя невинно улыбнулся, поднимая свой стакан. – Давай не зацикливаться на мелочах и продолжим наше знакомство. — он сделал глоток сока, вкусовые рецепторы заполнил кисло-сладкий вкус напитка.       Блюда были поданы с безупречным, почти театральным интервалом. Сначала салат Цезарь для Хейн, аккуратная горка хрустящего романо, крутоны, будто расставленные с геометрической точностью, и тонкие лепестки пармезана. Дазай поставил его перед ней с кошачьим изяществом, его пальцы лишь на миг задержались на краю холодной тарелки. Потом принесли главное два стейка из лосося, лежащих на широких, подогретых тарелках. Розоватая, тающая на вид мякоть рыбы покоилась на облаке нежно-салатового овощного пюре, рядом были разбросаны, как осенние листья, обжаренные до хруста овощи и несколько капель темного, бальзамического уксуса.       Весь процесс подачи Чуя наблюдал, почти не скрывая своего интереса. Он следил за тем, как длинные пальцы Дазая расставляют посуду, как он слегка наклоняется, чтобы что-то пояснить, и как при этом его рука с салфеткой едва касается края стола рядом с его рукой. Каждое движение официанта было наполнено неосязаемой грацией, тихим посланием, которое Чуя ловил и расшифровывал. Мимолетная улыбка, когда их взгляды пересекались поверх головы Хейн; едва заметный наклон головы в ответ на его одобрительный кивок насчет блюда; легкое, случайное прикосновение тыльной стороной ладони к его запястью, когда Дазай убирал пустой стакан. Это целая симфония, сыгранная вполголоса, в то время как Хейн, все более хмурясь, методично разрушала свой салат. Прошел час. Напряжение за столом достигло такой плотности, что его, казалось, можно было резать ножом. Хэйн почти не ела, ее рыба остыла и покрылась матовой пленкой. Она отодвигала овощи по тарелке, ее взгляд, тяжелый и неодобрительный, метался между Чуей и мелькавшей в зале фигурой Дазая. Чуя же, напротив, казался спокойным, даже расслабленным. Он наслаждался едой, периодически обмениваясь с официантом ничего не значащими, но почему-то значительными фразами о качестве лосося или рекомендациях по вину. Он был полностью поглощен этой странной, магнитной игрой, которая разворачивалась в паре метрах от его официального свидания.       Наконец, когда Дазай в очередной раз подошел убрать тарелки и его пальцы снова на долю секунды легли рядом с пальцами Чуи, Хейн не выдержала. Она резко отодвинула сиденье, которое с громким скрежетом отъехал по полу       — Знаешь что? — ее голос, наконец, сорвался с тихой, ядовитой ноты на откровенно резкую. Вся ее показная холодность растаяла, обнажив чистый, неразбавленный гнев. — Сиди тут со своим официантом. Мне это надоело. — она схватила небольшую сумочку — Иди ты нахуй, Чуя.       Не оглядываясь, крупными, дробными шагами направилась к выходу, оставив после себя лишь легкое дрожание воздуха и почти нетронутое блюдо.       Чуя не стал ее останавливать. Он лишь вздохнул, и в этом вздохе странным образом смешались облегчение и все та же легкая, неизбывная вина. Затем он поднял взгляд и встретился глазами с Дазаем, который замер у служебного столика, наблюдая за уходом Хейн. На лице официанта не было ни торжества, ни насмешки, лишь тихий, вопрошающий интерес и немой вопрос. Чуя откинулся на спинку кресла, впервые за весь вечер по-настоящему расслабив плечи. Теперь у него впереди будут очередные пол часа в ожидании, но на этот раз предвещающие приятное времяпрепровождение с человеком, который точно не опоздает.       — Могу я забрать тарелки? — Голос прозвучал рядом, тихий и совсем неформальный, без привычной служебной дистанции. Дазай появился бесшумно, будто материализовался из полумрака между столиков. На его губах играла легкая, чуть виноватая улыбка. — Наглеть и спрашивать, что случилось с твоей спутницей, я, пожалуй, не буду, — добавил он, делая паузу, чтобы оценить реакцию.              — Да, забирай, — Чуя ответил той же мягкой, понимающей улыбкой, чувствуя, как последние остатки напряжения растворяются в воздухе. Он выпрямился, его взгляд стал открытым, почти томным. — А теперь главный вопрос, могу ли я тебя пораньше украсть? — Он слегка наклонил голову, заглядывая Дазаю под темные ресницы с наигранно-молящим, но откровенно заинтересованным выражением. Темные глаза официанта блеснули азартом.              — Думаю, да. Попрошу отпустить пораньше под благовидным предлогом, — он легко подмигнул, и этот жест стал удивительно естественным, сбрасывая последние условности.       — Что-то еще желаете? Или принести счет? — Он принялся ловко собирать посуду, ставя тарелки в высокую, удивительно ровную стопку.       — Выбери сам алкоголь, желательно тот, что нравится именно тебе, — прошептал Чуя, когда его взгляд скользнул по тонким пальцам, балансирующим стопку, и вернулся к лицу Дазая. — И счет, пожалуйста. Оплата по карте.       Шатен лишь коротко, но выразительно кивнул, и стопка посуды в его руках, казалось, не нарушила ни единой линии его стремительного, грациозного движения. Он упорхнул в сторону кухни, растворившись за матовой дверью. Прошло несколько минут до того, как он снова вышел в зал, всё ещё в белой шелковой рубашке и черном фартуке заведения, но теперь в его руках была не стопка тарелок, а одна-единственная темная бутылка с небольшой этикеткой и небольшой черный лоток со счетом. Он легко миновал столики, избегая встреч с коллегами, и снова оказался рядом.       — К оплате тридцать тысяч йен, — тихо произнес Дазай, ставя бутылку на скатерть между ними. Стекло глухо звякнуло о дерево. — Мне осталось только переодеться. — Он протянул терминал оплаты.       — Прекрасно, — Чуя, почти не глядя приложил карту, его пальцы на миг коснулись руки Дазая на корпусе устройства, а короткий звук подтвердил операцию. — Тогда дождусь на улице, у меня машина стоит прямо напротив входа, думаю узнаешь       — Есть пожелания, куда поехать? Насколько я знаю, работники ресторанов редко любят отдыхать в своих же заведениях. — Он тихо поднялся с места отбрасывая темную тень на стол       — Всё на твой выбор, Чуя, — произнес он, и имя прозвучало как естественное продолжение разговора, без фамильярности, но с глубокой, личной интонацией. — Уверен, ты знаешь места получше. — слегка высунул кончик языка.       Дазай расстегнул фартук еще по дороге к служебной гардеробной, чувствуя, как с каждой сброшенной застежкой вместе с униформой тает и профессиональная маска. В груди, под ребрами, притаилось странное, давно забытое чувство, не просто удовлетворение, а легкое, головокружительное предвкушение, которое сладкой тяжестью растекалось по всему телу, теплой волной устремляясь вниз живота.       Казалось, сама судьба, устав от его месяцев однообразной, безвылазной работы, заставила принять дополнительную смену. Как будто какой-то высший капризный режиссер решил, что миру не хватает именно этого дуэта, дерзкого, рыжеволосого гостя с глазами цвета морской бури и его, уставшего в осыпающемся гриме вежливости.       Торопливо, но без излишней суеты, он сунул форму в дальний, пахнущий старым металлом и чистым бельем шкафчик, щелкнул магнитным ключом и спрятал его во внутренний карман сумки. Перед уходом мельком глянул в высокое зеркало, поправил позолоченные очки на тонкой, почти невесомой оправе, безуспешно попытался пригладить непослушные темные кудри, выбивающиеся из общей массы волос. Словно прощальный взмах, он кивнул коллегам и выскользнул в прохладу вечера через служебный выход.       Обойдя здание, он на мгновение замер. Перед парнем открылась картина, от которой в груди что-то сладко оборвалось. Чуя, присев на капот своей черной, низкой Сильвии, казался естественным дополнением машины. Автомобиль тихо урчал на холостых, его глянцевая черная поверхность отражала уличные фонари и фигуру хозяина, сливаясь с ним в единый, безупречный пазл агрессии и сдержанной силы. Казалось, не машину создавали по меркам человека, а человека вылепили под стать этому стальному монстру.       — И снова здравствуй, Чуя, — произнес Дазай, преодолев оставшееся расстояние парой длинных, неспешных шагов.       Он нагло, без тени сомнения, вторгся в личное пространство и его движение было настолько естественным, что не могло считаться грубым либо бестактным. Тыльная сторона ладони, прохладная от вечернего воздуха, скользнула по внутренней стороне бедра Чуи, мимолетно, казалось, случайно.       — И тебе привет, милашка, — Чуя не отступил, а напротив, он сократил и без того крошечную дистанцию до непозволительного минимума. Его губы тронула улыбка, в которой читалась готовность к любому, самому безумному исходу этого вечера. — Предлагаю заехать кое-куда по пути. А там, может, и доедем до меня? — Пальцы Чуи легким, почти невесомым движением сняли очки с лица Дазая.       — Приглашение принято, — Дазай прикрыл глаза, позволив себя обезоружить. Потом, снова проведя рукой по непокорным волосам, он словно выпустил Чую из незримых оков, из которых тот, собственно, и не пытался вырваться.       Они сели в машину. Пространство салона, еще недавно бывшее личной капсулой Чуи, мгновенно преобразилось, зарядилось иной энергией. Дверь захлопнулась, поглотив уличный шум, и остался лишь низкий гул мотора и их дыхание. Дазай, пристегнувшись, не отодвинулся к окну, как делал всегда в незнакомых машинах. Напротив, он словно растворил невидимую перегородку между креслами. Его колено сознательно коснулось колена Чуи. Пальцы, барабанившие по собственной ноге, вдруг остановились и легко, почти невесомо, легли на рычаг коробки передач, едва касаясь пальцев Чуи, когда тот переключал скорость.       Каждое такое прикосновение было вопросом и утверждением одновременно. И рыжеволосый отвечал на этот немой диалог не отстраняясь, а лишь бросая в сторону быстрые, горящие взгляды и одобрительные, чуть хищные улыбки, которые говорили яснее любых слов.       Машина скользила по ночным улицам, оставляя за собой шлейф красных огней. Чуя свернул к ярко освещенному круглосуточному магазину. «Жди», — бросил он и выскочил наружу. Вернувшись через пару минут, он швырнул на колени Дазаю холодную пару банок джина с тоником, легкий, цитрусовый, идеальный для бездумной ночной езды.       — Можно начать прямо сейчас, — заявил Чуя, открывая одну банку с тихим шипением и делая первый глоток, ставя ее на появившийся по нажатию подстаканник, прежде чем тронуться с места. — Правило только одно, не сильно мешать водителю. Остальное — на твое усмотрение.       Дазай рассмеялся, тихим, глубоким голосом. Он открыл свою банку, и первое же касание прохладного алюминия к губам стало частью некой эйфории. Они ехали, попивая холодный, горьковатый напиток, под мерный стук дворников и тихую электронную музыку из колонок. Город за окном превращался в размытую акварель из света и теней, а салон Сильвии стал их отдельной вселенной, где царили свои законы неизвестного притяжения. После бесцельного, легкого и ненавязчивого кружения по улицам города, Чуя наконец взял курс в сторону любимого комплекса. Машина плавно ускорилась, направляясь в район с более тихими, темными улицами, в сторону его дома. Молчание между ними было густым, насыщенным и абсолютно комфортным обоим. Дазай откинул голову на подголовник, наблюдая за профилем Чуи, подсвеченным приборной панелью, и понял, что это чувство сладкого падения в неизвестность, именно то, чего ему не хватало все эти долгие, унылые месяца.       Дорога, занявшая в реальности минут двадцать, проскользнула мимо, как сон. Непринужденный разговор, в котором темы вились и переплетались, словно в стремительном, импровизированном танце. Короткие, оценивающие взгляды, быстрые сменяющие их улыбки, приглушенный смех, все это дробило время на мельчайшие, сверкающие осколки, растворяло последние невидимые перегородки между ними, стирало даже тень малейшего стеснения.       Сильвия, негромко порыкивая, послушно заняла свое привычное место на парковке. Глухой щелчок, и мотор затих, погрузившись в сон. Чуя автоматическим жестом проверил, выключена ли электроника, легко толкнул дверь и вышел на прохладный ночной асфальт, не оглядываясь. Дазай, завороженно наблюдавший за его ловкими, уверенными движениями, повторил его действия и вышел следом.       Резкий поток ночного воздуха слегка обжег кожу, распаренную теплом салона и небольшим количеством алкоголя. Казалось, лишь сейчас выпитое начало по-настоящему проявлять свой характер, делая края мира чуть мягче, движения свободнее, а в груди разливая легкую, раскованную теплоту. Чуя почти машинально прислонился к капоту, вытащил пачку сигарет. Сухой, отчетливый щелчок кремниевой зажигалки разрезал тишину, и на кончике сигареты вспыхнула крошечная, дрожащая точка тлеющей бумаги. Дазай, стоявший рядом, не сводил с него глаз. Его притягивала эта непринужденная грация, абсолютное слияние рыжеволосого парня с ночью и металлом, плавная линия его шеи, ритмичное движение груди при дыхании. Не в силах сопротивляться, он сделал шаг вперед, наклонился и тонкими пальцами бережно извлек сигарету из губ Чуи, и, немедля ни секунды, припал к его губам своими.       Поцелуй был легким, первым пробным касанием, но он словно раскалил воздух между ними, наполнив его внезапным, сокрушительным током. Пространство стало зыбким и невероятно горячим, Дазай, усмехнувшись в сами губы Чуи, слегка отодвинулся, сделал неглубокую затяжку и вернул сигарету на место. Чуя, медленно моргнув, выпрямился.       — Саму, — его голос прозвучал тихо, но властно, он жестом притянул Дазая ближе. — Предлагаю закончить этот вечер в лучших традициях подобных знакомств. Ладонь Чуи легла на затылок шатена, пальцы вцепились в темные волосы, он притянул его к себе, уже без тени нерешительности. Поцелуй стал глубже, настойчивее, превратился в немой, жадный диалог. Дазай ответил с такой же силой, его руки скользнули по спине Чуи, пытаясь стянуть, вцепиться в ткань рубашки, заявить свои права.       — Тогда, может, лучшим вариантом будет переместиться в квартиру? — прошептал он, на мгновение оторвавшись, чтобы перевести дух.       Чуя в ответ лишь кивнул, и низкое, одобрительное урчание вырвалось из его груди. Поцелуй оборвался, оставив губы обожженными и влажными. Сигарета, забытая в пальцах Чуи, медленно догорала, тлея тонкой струйкой дыма в ночной прохладе. К ней больше не прикасались. Бросив окурок под ноги и раздавив его небольшим каблуком, Чуя двинулся к подъезду, дверь которого виднелась в десятке шагов. Дазай шел рядом, а их плечи почти соприкасались.       Лифт стал маленькой, ярко освещенной капсулой, пахнущей смесью парфюмов, табака, но в то же время и чистотой. Как только двери с мягким шипением сомкнулись, отрезав их от мира, тишина взорвалась. Они снова схватили друг друга в поцелуй, жадно, без тени прежней игры. Это было столкновение, слияние, попытка вдохнуть друг друга, поглотить все накопившееся за вечер напряжение. Звонкий звук нажатия на кнопку десятого этажа прозвучал где-то на периферии сознания, уйдя на дальний план.       Лифт плавно тронулся вверх, а они не отходили друг от друга, теряли счет времени и этажей. Двери разъехались, а шатен с тихим причмокиванием отпрял от зацелованных губ Накахары и, аккуратно скользнув рукой по спине оставил ее покоиться на талии. Чуя. Прикрыв глаза, ведомый лишь мышечной памятью тела повернул направо и, нащупав в заднем кармане ключи, подошел к металлической двери.       Ключ щелкнул в замке. Дверь отворилась, впустив их в просторную, погруженную в полумрак прихожую. За ней угадывалось большое, пустующее пространство, трехкомнатная квартира, которая в этот момент казалась не жильем, а нейтральной территорией, ожидающей своего часа.       Их не интересовали ни размеры, ни обстановка. Едва дверь захлопнулась, они снова слились в поцелуе, уже на пороге новой территории. Двигаясь на ощупь, они оторвались от стены и, повинуясь инстинкту, свернули в первый же открытый проход справа. Это оказалась просторная спальня. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из тьмы очертания большой кровати, расположенной посередине комнаты, пустой, украшенный небольшим ковром, пол.       Кровать с глухим скрипом прогнулась вод весом парней, разрывающих поцелуй лишь на мгновенье вдоха. Казалось, что сейчас весь мир решил остановить свой ход, оставить лишь их двоих наедине с нарастающими, открывающими двери страсти, чувствами. Тяжелое, томное дыхание на перебой с оглушающими, звонкими звуками непрекращающегося поцелуя.       — Саму, – оторвался парень. – сможешь подождать пару минут? — он невесомо, по сравнению с мгновеньем назад, поцеловал шатена за мочку уха и, сфокусировав взгляд, перед его глазами показался распаленный, слегка покрасневший парень. Его волосы мягкими локонами рассыпались по светлому пледу, слегка припухшие губы ярким свечением отражались в тонкой струйке пробившийся луны, а узкие, но непозволительно длинные ладони по-хозяйски расположились на бедрах рыжеволосого.       — Ради тебя, Чу, я готов ждать целую вечность, — прошептал он, запрокидывая голову и закрывая глаза, отдаваясь ласке горячих губ, скользивших по его шее. Ослабевшие бинты, скрывавшие часть его тела, теперь лишь слегка отставали от кожи, намекая на рельефы и тайны под ними, но не открывая их полностью, оставляя пространство для догадок и воображения.       Чуя медленно поднялся, на мгновение позволив себе откровенное, довольное соприкосновение, почувствовав ответную дрожь под собой. Довольная ухмылка, скрытая полумраком, тронула его губы, прежде чем он скрылся в глубине квартиры, за несколькими дверями.       Минуты ожидания растянулись в тягучую, сладкую пытку. Горячее, тяжелое возбуждение пульсировало в висках и прижималось к ребрам, рисуя на обратной стороне век дерзкие, обжигающие картины. Дазай, тяжело вздохнув, провел прохладными ладонями по пылающему лицу, запустил пальцы в густые пряди темных волос, пытаясь хоть как-то обуздать разгоряченное воображение. Тихий, убаюкивающий шум воды, доносившийся из глубины квартиры, внезапно прекратился. В наступившей тишине прозвучал глухой щелчок открывающейся двери, отозвавшийся эхом в пустом пространстве, а затем, неспешные, уверенные шаги босых ног по прохладному полу.       — Скучал? — из темноты возник силуэт в дверном проеме, замерший на пороге, будто давая себя рассмотреть.       — По тебе - невыносимо, – выдохнул Дазай, его язык непроизвольно обжег пересохшие губы.       В лунном свете, падающем из окна, он увидел, как капли воды, словно яркие жемчужины, скатываются по четкому контуру плеч, медленно, словно танцуя, стекают по мощной линии торса, задерживаясь в ложбинках, чтобы потом бесследно впитаться в светлое, полотенце, низко завязанное на бедрах.       Чуя, стоявший в полосе лунного света, позволил себе медленную, жадную улыбку, ощущая на своей коже пристальный, затуманенный желанием взгляд. Этот взгляд скользил по нему, словно касаясь, исследуя каждый мускул, каждую каплю влаги, и в воздухе снова зазвучало то самое, невысказанное напряжение, готовое вот-вот разрядиться. Дазай медленно поднялся, его ладони скользнули по влажному, упругому торсу Чуи. Пальцы впились в кожу, не просто касаясь, а заявляя право на владение, и мягко, но неумолимо потянули тело сверху к себе. Его губы, обжигающе мягкие, прикоснулись к шее, вылавливая языком каждую каплю воды, острые зубы впились в нежную кожу у ключицы, оставляя небольшой след.       Чуя вздрогнул, и его тело, мощное, контролируемое, на мгновение замерло, а затем мягко поддалось настойчивому давлению. Его собственные руки ответили немедленно, движимые инстинктом собственника. Они скользили по спине Дазая по плотной ткани рубашки, царапали ногтями напряженные мышцы, чувствуя, как те вздрагивают под тканью, а затем вновь исследовали каждый позвонок, каждый рельеф, словно пытаясь запомнить карту нового, временно неизведанного мира.       — Тише — прошептал Чуя, в его голосе не было приказа остановиться, а лишь хриплое одобрение. Его пальцы, уверенные и нетерпеливые, нащупали между ними, на груди Дазая маленькие, костяные пуговицы. Расстегивать их в темноте, одной рукой, неудобно. Ткань сопротивлялась, но вскоре с тихим шелестом поддалась, и белая рубашка, еще пахнущая дымом ресторана и ночным ветром, соскользнула с плеч, упав бесформенным облаком на кровать.       Дазай оторвался от его шеи, и в полумраке их взгляды встретились. В темных, всегда насмешливых глазах шатена теперь бушевала настоящая буря, а зрачки Чуи расширились, поглотив синеву, оставив лишь черную, бездонную жажду.       Сильные руки обхватили рыжеволосого парня за талию и, в следующее мгновение он почувствовал невесомость, а затем мягкое, глубокое погружение в прохладное белье большой кровати. Дазай навис над ним, отбрасывая длинную тень, его силуэт вырисовывался на фоне серебристого лунного света из окна.       Он начал свой медленный, методичный путь вниз. Его губы, нежные до болезненности, прикоснулись сначала к векам Чуи, заставив их сомкнуться, затем к вискам, где пульсировала кровь, к уголкам губ, которые сами потянулись навстречу. Каждое прикосновение стало немым диалогом. Он спустился к шее, к тому самому чувствительному месту под ухом, парень захватывал кожу губами, прикусывал, оставляя на ней алеющие следы и тут же, словно раскаиваясь, зализывал их горячими, влажными поцелуями. Пока губы Дазая занимались его шеей, пальцы Накахары нащупали ремень на джинсах шатена. Металлическая пряжка с глухим щелчком поддалась. Пуговица, затем молния и ладонь Чуи скользнула под пояс боксеров, натыкаясь на жесткую, горячую плоть. Он обхватил ее, и тихий, полурычащий стон вырвался из груди Дазая.       — Нетерпеливый – сдавленно выдохнул Шатен       — А ты слишком медленный, — парировал Чуя, начиная медленные, ленивые движения рукой, ощущая, как под его пальцами все напрягается и пульсирует. Его большой палец провел по чувствительной головке, собирая каплю влаги, и размазал ее, играя, дразня, полностью контролируя ритм этого немого диалога.       Шатен усмехнулся, голос низкий, довольный, едва слышный в тишине комнаты. Он ловко высвободился из объятий Чуи, не прекращая своего неторопливого, целеустремленного пути вниз. Дорожка из поцелуев, влажных и жарких, пролегла от чувствительной впадины у основания шеи, через грудную клетку, где язык на мгновение задержался, лаская один из сосков, и далее, по напряженному, рельефному прессу. Каждое прикосновение было одновременно лаской и заявкой на новую территорию. Мягкое полотенце на бедрах Чуи, давно уже ослабевшее, теперь окончательно потеряло всякую преграду. Дазай, не отрывая губ от его кожи, одним плавным, но уверенным движением стянул ткань, которая бесшумно соскользнула, присоединившись к рубашке в углу кровати. Прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной кожи, заставив Чую слегка вздрогнуть, но почти сразу же его сменило тепло дыхания и тела другого человека. Чуя, не теряя инициативы, потянулся к прикроватной тумбе. Его пальцы нащупали в выдвижном ящике знакомую гладкую баночку. Он выудил ее, захлопнул ящик легким щелчком и, не глядя, бросил в сторону Дазая. Пластик мягко шлепнулся о простыню рядом с коленями шатена.       Тот лишь самодовольно ухмыльнулся, пододвинув баночку еще ближе, но не открывая. Вместо этого его длинные пальцы вновь обхватили возбужденный, уже полностью отвердевший член Чуи. Он сделал несколько размашистых, медленных движений снизу вверх, от основания к головке, его большой палец с легким нажимом прошелся по чувствительной уздечке.       — Дазай — имя сорвалось с губ Чуи хриплым стоном, а его бедра непроизвольно дёрнулись навстречу. — Быстрее       Шатен, словно не замечая этого, снова отпустил его. На лице Чуи мелькнуло мгновенное непонимание, почти раздражение, которое тут же сменилось новым вздрагиванием, когда губы Дазая прикоснулись не к тому, чего он ждал, а к нежной коже внутренней поверхности бедра, совсем рядом с пахом. Его язык, горячий и влажный, вышел на небольшую разведку. Он вырисовывал несложные, неторопливые узоры, спирали, плавные линии, лишь изредка, словно случайно, касаясь самой напряженной, жаждущей внимания зоны, каждый раз заставляя тело выгибаться в немом ожидании.       — Поспокойнее, — прошептал Дазай, и его дыхание обжигало кожу. — Тебе понравится.       Лишь тогда, заметив скапливающееся раздражение, шатен прикоснулся к пододвинутой ранее баночке. Щелчок откупоренной крышки прозвучал невероятно громко. Дазай выдавил на пальцы прозрачную, холодную субстанцию и, не сводя с Чуи темных, внимательных глаз, вновь прикоснулся к нему. Парень тщательно, с выверенной аккуратностью, покрыл его возбуждение скользкой прохладой. Накахара, не стесняясь, откинул голову на подушку, комнату заполнил протяжный, утробный стон, расходившийся небольшой дрожью по телу.       Облизнувшись, Дазай переместил свою руку чуть ниже, его пальцы, смазанные лубрикантом, стали мягко, но настойчиво исследовать напряженное колечко мышц, готовя его. Первый палец, плавно вошедший по первую костяшку, аккуратными, круговыми движениями массировал теплые стенки. Заметив движения навстречу, Дазай плавно, слегка надавливая, добавил еще один.       — Говори, если слишком, — прошептал Дазай поднимаясь к лицу рыжеволосого. Воздух в спальне густеет, становясь тягучим и сладким, словно наполненный нектаром чего-то запретного. Чуя глухо рычит, его пальцы с белой силой впиваются в простыни, оставляя на ткани явные складки. Его бёдра приподнимаются навстречу, неумолимо подчиняясь настойчивым, ритмичным движениям пальцев. Острая, чистая боль от растяжения неотделима от нарастающего в животе жара, сплетаясь в единый клубок нестерпимого желания.       Время теряет смысл, сжимаясь до точки их соприкосновения. Звуковой фон, это симфония из прерывистого дыхания, влажных приглушенных звуков и сдавленных стонов, которые Чуя не может полностью удержать за сомкнутыми губами. Дазай не сводит с него темных, бездонных глаз, поглощая каждую эмоцию, каждое изменение на его лице. Его губы следуют за мускульной игрой на скулах, приникают к влажным щекам, ловят соленый вкус кожи на шее. Он целует сам воздух, которым дышит Чуя. Он разводит пальцы в стороны, мягко растягивая нежные ткани, прокручивает их, проходится подушечкой по чувствительной точке. Медленное извлечение создает ощущение леденящей пустоты, и прежде, чем Чуя успевает осознать эту потерю, Дазай возвращается, добавляя третий.       На этот раз тело Чуя выгнулось дугой, тихий, обрывающийся крик застревает в его горле. Это интенсивнее, заполненнее, чувственнее. Пальцы вновь проходятся по чувствительной точке, выбивая неконтролируемую, сильную дрожь. Дазай выдыхает, и его бессмысленный шепот обжигает губы Чуи. Он чувствует, как внутри всё сжимается и плавится, как готовность становится почти мольбой. Его собственное тело слало сплошной струной напряжения, почти животного желания. Его собственное тело моляще напоминает о себе, просит обратить внимание на, казалось, болезненное возбуждение.       Он наклоняется, припадает к губам рыжего, забирая их в грубый, требовательный поцелуй, в то время как пальцы внутри совершают последние, уверенные движения, заставляющие низ живота в очередной раз наматывать клубок тяжелого возбуждения.       — Хватит — сдавленно простонал Чуя в поцелуй — хочу больше       Усмешка, удивленная, но бесконечно нежная, скользит по губам Дазая. Он медленно, мучительно долго извлекает пальцы. Тихий стон сожаления вновь вырывается из груди, но тут же сменяется глубокой, животной вибрацией, когда он чувствует, как тело над ним меняет позицию, как сильные руки крепче обхватывают его бёдра, приподнимая. Шатен вновь наклоняется и, прикусывая губу Чуи, делает едва заметное движение бедрами. Рыжеволосый парень сдавленно выдохнул, напрягаясь, но, углубив поцелуй вернул свое тело во владение шатену. Дазай остановился, переключившись полностью на поцелуй, давая парню время привыкнуть к новым ощущениям и размерам. Томный, вязкий поцелуй разорвал тихий, но протяжный стон: медленные, почти ленивые движения, попадающие по точке простаты.       Шатен полностью вошел, вновь остановившись, даря время на принятие новых ощущений и чувства неизведанного заполнения. Накахара, не желающий терять движения, ощущения, дарящие нужное желание, на пробу двигает бедрами, чуть приподнимаясь и насаживаясь обратно.       Дазай, принявший правила, усмехнулся. Первый толчок, мягкий, проверяющий. Второй, увереннее, задающий ритм. Они уже плывут в этом ритме, волнообразно, неостановимо. Движения Дазая, не просто механические толчки, а глубокие, выверенные захваты, каждый из которых заставляет всё внутри Чуи сжиматься и пылать. Он меняет угол, находит точку, от которой сознание Чуи взрывается белым светом, и тот снова громко стонет, запрокидывая голову.       Дазай приглушённо смеется, звук вибрирует у него в груди и передается телу под ним. Он наклоняется, чтобы поймать губы Чуи в поцелуй, жадно, влажно, в такт своим движениям. Его руки скользят под поясницу Накахары, приподнимая его ещё выше, глубже принимая каждое погружение. Их тела становятся одним целым, одной пульсирующей сущностью, где влажность, жар и желание рождают нарастающее безумие.       Постепенно методичность сменяется резкостью, контроль Дазая трещит по швам, а дыхание сбивается, толчки становятся резче, грубее, требовательнее. Чуя отвечает ему каждым мускулом, обвивая ногами тело, впиваясь пальцами в спину, моля без слов о ещё большей скорости, ещё большей грубости. Его собственное тело напряжено как лук, каждое нервное окончание кричит, сконцентрировавшись внизу.       Миг разрядки висит в воздухе, натянутый и звенящий. Дазай одним последним, резким движением вгоняет член до упора и его тихий, прерывистый рык растворяется в более громком, хриплом стоне Чуи. Волна накрывает их одновременно, смывая все мысли, границы, время.       Дазай замер, ощущая как тело под ним окончательно расслабляется, грудь рыжеволосого тяжело вздымается, пот стекает по вискам. Шатен медленно, почти невесомо опускается на него, прислоняясь своим лбом ко лбу второго. В комнате теперь тихо, и только запах их близости густо витает в воздухе, оседая тонкой пленкой на поверхности.       — Я не могу не пригласить тебя завтра на свидание — приоткрывает блестящие глаза Чуя       — Я не могу отказаться — приподнимается Дазай, ложась рядом с Накахарой — только сначала сон       — Только сначала Душ, Саму.