мой нежный цветочек зла

Мрима ат ки ай сердоне ки ай бытые

Ин неки краснава ин неки вимра, ботха и инрам сит урин

Ий ата мир хи могра

Им Венера им им им

Они всегда были идеальной парой, словно оба были сотканы из частиц золота и крошек алмаза, звёздной пыли из самых необычных миров, и вместе преумножали совершенность и необыкновенность друг друга в несколько раз. Как и бывает в идеальных парах — идеал удавалось сохранять только лишь на публике: светских вечерах, брендовых мероприятиях и показах моды. Дома Феликс спал отдельно от Хвана, ужинал один в полнейшей тишине, уходил на долгие вечерние прогулки и в целом стал в какой-то момент отрешенным и ушел в себя. Хёнджин поначалу думал, что Феликс завёл отношения на стороне. Проверить это оказалось проще простого — телефон без пароля всегда был на видном месте. Однако ни переписок с парнями ни странных телефонных номеров парень не обнаружил. Попытки разговорить Ли так же не увенчались успехом — тот совершенно отказывался идти на контакт, огрызался и прыскал ядом. — Феликс, любимый… Я ведь могу помочь, давай поговорим? — Хёнджин старается говорить осторожно, тихо и ласково, чтобы не спугнуть и без того нервного младшего. Феликс в ответ хмурится, отворачиваясь, и сильнее закутывается в шерстяной кардиган — за последний месяц он сбросил несколько килограмм из-за отсутствия аппетита, и проблема его чувствительности к холоду вновь встала ребром. — Ещё раз повторяю: оставь меня в покое. Захочу — поговорим. Перестань приставать. Слова в который раз лезвием ножа режут сердце старшего. Он ведь искренне хочет помочь, почему некогда искренний и лучезарный младший так неожиданно и резко стал таким злым и колючим? Неважно. Понемногу Феликс стал отдаляться ещё больше. Хёнджин — становиться одержимым.

«Мой нежный цветочек, откуда в тебе такой свет? Сломав тебя трижды, я точно узнаю секрет».

В один из дней Хёнджин установил на телефон Ли приложение, прослушивающее все его телефонные разговоры — Феликс продолжал встречаться с друзьями несколько раз в месяц, и вместе с прослушивающим приложением на все брюки и джинсы младшего были повешены петлички с такой же прослушкой. Даже на домашний кардиган и халат. Хван убеждал себя — это для безопасности его дорогого и драгоценного возлюбленного, и не заметил, как понемногу стал перегибать палку. Хёнджин стал совершенно иначе его воспринимать. Взгляд сменился с влюбленного на жадный. Мысли при взгляде на Феликса всё больше напоминали помешательство и фетишизм: старшего возбуждали торчащие кости на запястьях младшего, нездорóво выпирающие ключицы; иногда Ли переодевался при нём — дуги рёбер манили своей колкостью. Хёнджину нестерпимо хочется порезаться о них, ощутить насыщение после стольких месяцев тактильного голода. Хоть что-то — даже испытывать боль: получать удары от Феликса (моральные или физические значения не имело), грубость в виде толчков в грудь при попытках Хвана обнять его, угрозы и обзывательства — Хёнджин согласен и так. Он слишком извёлся. — Сломай мне руку, — тихо подходит со спины, произнося слова тягучим шепотом, и нависает над младшим. Феликс вздрагивает от неожиданности — Хёнджин оскаливается в неком подобии улыбки. — Что? — Голос дрожит. — Говорю, давай хотя бы за руки подержимся. Я соскучился. Хван старается приобнять Ли со спины, как делал это всегда, но младший выскальзывает из некрепких объятий, цыкая, и быстрым шагом уходит к себе в комнату. Хёнджин на ночь закрывает входную дверь и прячет свои и ключи Феликса в потайной ящик стола — уже вошло в привычку; как и выпускать Ли из клетки их квартиры каждое утро, оставляя его ключи мирно лежать на тумбе, словно их никто и не брал. К удивлению Хёнджина, рассеянный младший ещё ни разу этого не заметил.

«Безумие мчится за мной попятам. мой нежный цветочек, тебя никому не отдам».

Состояние Хёнджина странное, ещё более странное — Феликса. Они ходят на работу как и всегда, и никто из коллег даже не подозревает об расшатанном состоянии психики Ли, их ставшими отвратительными отношениями — приходится играть эту пыльную и пустую идеальность, от которой откровенно тошнит, особенно когда хочется рассказать об их общей трагедии всем, лишь бы не терпеть это одному. После работы и напряженных съемок Феликс, провожаемый тоскливым взглядом старшего, уходит в душ первым. Хёнджин, за время его отсутствия, успевает разложиться на диване в гостиной, — спят они теперь раздельно по просьбе Ли, но не успевает опомниться, как вдруг Феликс выходит из душа в одном белье. Тело младшего всё ещё мокрое — кажется, он не вытирался вовсе; крупные капли бегут по плечам, оставляя после себя влажный след; торс блестит. Хёнджин не может отвести от него взгляд: черные волосы контрастируют с по-приятному бледной, словно шарик ванильного мороженого, кожей — нестерпимо хочется облизать, укусить, оставить расцветающий алым засос, несколько укусов, полоснуть ногтями и снова зализать. Старший едва успевает вырвать себя из этого бурного потока соблазняющих картин, как Ли подходит к его ногам и упирается в его колени. — Я хочу тебя, — произносит низким басом и прокашливается, — пожалуйста, мы можем это сделать прямо сейчас? Взгляд младшего дырявит пол, губы от нервов искусаны до крови. Хёнджин тянет его на себя и усаживает сверху, поднимая за подбородок, и смотрит в глаза. Там — тяжесть кошмаров собственного сознания, усталость от чрезмерного потока мыслей и лишь капля чужеродного возбуждения. Выражение лица Феликса меланхоличное и отстраненное, как и последние несколько месяцев, но на секунду старшему кажется, что в него вернулась жизнь. — Можем. Хёнджин целует его в мокрую щёку, мягко касаясь ушной раковины и проводя горячей подушечкой пальца вниз по шее, и влажно целует в губы. Феликс слишком агрессивно отвечает, кусая в ответ и, запустив ладонь под чужую футболку, хаотично проходится холодными пальцами по животу старшего. По позвоночнику Хёнджина проносится волна мурашек — он чувствует сжигающее изнутри возбуждение. Теперь даже ледяные руки Ли, по ощущениям сродни обжигающим холодом острым льдинкам, кажутся не такими холодными — старшему хочется больше этих прикосновений, к каждому открытому кусочку кожи на теле: пусть младший залезет ему под рёбра и окутает морозом его горячее сердце, он больше не может терпеть переполняющих его чувств. Хёнджин хватает Ли за запястье, облизывает его пальцы и погружает себе в рот, оглаживая и кружа языком вокруг подушечек и, сладко причмокнув, выпускает из горячей влаги. Феликс широко распахивает глаза, словно кукла, и, попытавшись отстраниться, вопросительно смотрит на Хвана. — Что-то не так? — парень приподнимается на локтях. Феликс отводит взгляд и резко меняется в лице — вид виноватого, побитого и испуганного щенка. — Я больше не хочу, — шмыгает носом и аккуратно сползает со старшего на диван и поджимает под себя колени в желании быть ещё меньше. Подобное начало происходить постоянно. Феликс мог напасть на старшего с поцелуями, зажав где-нибудь в углу кухни, спуститься на колени и самостоятельно насадиться ртом на член; спустя минуту движения распахнуть в диком ужасе и стыде глаза, напугать этим Хёнджина и, истерично вытирая смазку с губ, спешно подорваться с колен и уйти в свою комнату, чтобы потом не выходить оттуда ещё очень и очень долго. И на следующий день всё могло повториться, словно у младшего стиралась память, а новый приступ был настолько сильным и неконтролируемым, что и без того поврежденное сознание едва могло ему противостоять. Больше не предавая этому большого значения, Хёнджин просто привык. — Ты в курсе, что ты стал лунатить? Хёнджин обращается будто не к живому человеку, а призраку. Большие карие глаза пристально таращатся в тёмную гущу горячего кофе в кружке, стоящей напротив; смольные волосы мирно покоятся на бледной коже плеч, а пухлые губы выглядят как проросшая через мрамор алая роза. Хвану кажется, что перед ним статуя — младший даже не моргает. Он замирает перед ним в страхе спугнуть эту пугающую и завораживающую красоту. — Милый?.. Феликс поднимает голову на звук чужого голоса. — Я ничего не помню. Не было такого. Отрицать происходящее — новая привычка младшего. Скоро он начнёт отрицать и собственное существование, запутавшись в мыслях и в себе окончательно, а потом забудет о сказанном и произошедшем на следующий день. Ночью всё повторяется снова — Феликс усаживается сверху на спящего старшего, прижимаясь кожа к коже так близко и сильно, словно пытается слиться; мажет губами по шее и кадыку, шепча несуразицу низким ледяным голосом прямо в ухо, и Хёнджин просыпается от чужой дрожи и тихого, задушенного стона — у младшего случилась поллюция. Хёнджину кажется, что он скоро сойдет с ума, а мысль о том, чтобы не спать в один из приступов лунатизма Ли, лишь бы насладиться невесомыми мгновениями близости, кажется бредом сумасшедшего и подпитывает его зарождающееся безумие только сильнее. Несмотря на рокочущую в сердце совесть и здравый смысл, Хёнджин решается на эту подлость. Пьет кофе за ужином, «засыпает» с громкой музыкой в наушниках, и погруженный в себя Феликс едва ли замечает странное поведение партнера. Эгоистично? Несомненно. Сходящий в одиночестве и сводящий с ума своего же парня Феликс эгоист не меньше. Младший подходит едва ли слышно и вновь усаживается сверху, проезжаясь задом по чужому паху; обнимает за шею, проводя чуть отросшими ногтями по затылку и сжимая волосы на загривке старшего до приятной боли: всё как и происходило в их последний секс, моменты которого Хёнджин помнит до мельчайших деталей. Феликс целует куда-то в переносицу, между бровей, опускается губами к верхней губе старшего, мокро облизывает и что-то бормочет. Глаза Ли закрыты — Хёнджин аккуратно проводит по векам младшего, проверяя, и смахивает спадающие пряди; укладывает ладони на чужие ягодицы, с трепетом сжимая податливые мышцы. Феликс издает вопросительный стон. — Милый, тебе это снится, — шепчет Хёнджин достаточно громко, чтобы младший услышал даже сквозь сон. Спустя минуту замешательства и исступленных поцелуев Феликс пытается слезть — Хёнджин пытается удержать. Страх смешивается с возбуждением, заставляя пульс бешено стучать в ушах, и Хван с усилием повинуется разуму, а не исступлению, и единственное, что успевает осознать — ему нравится. Нравится безвольность младшего, словно у марионетки, иметь полный контроль над ним — Хёнджин волен направлять и управлять как ему вздумается. И это будоражит его внутренности, тревожа нервы и фантазию. Неаккуратно опустив ногу на пол, Феликс сваливается с дивана. — Я же говорил… Парень тут же открывает глаза, испуганно оглядываясь по сторонам. Хёнджин опускается на колени рядом с ним, осторожно обнимая за плечи, и запускает пальцы в запутанные волосы. — Говорил что? Почему я здесь, мать твою?! Феликс отползает назад, толкая старшего в грудь, и тут же поднимается на ноги. Хёнджин встает следом. — Ты лунатишь. Поэтому ты здесь. Давай провожу до твоей комнаты? Хван старается говорить тихо и делает медленные шаги навстречу Ли. — Сам дойду. Феликс машинально вытирает мокрые губы тыльной стороной ладони, и Хёнджин рад тому, что в его сознании не возникает ни одна лишняя мысль. После случившегося Феликс начинает закрывать свою спальню на замок. Хёнджину не составляет труда сделать дубликат ключа и открывать дверь после того, как младший заснёт. В первую ночь Хван просто наблюдает — не может оторвать взгляд от неподвижно лежащего тела, следит за мирно вздымающейся грудью и тихим дыханием Ли, прислушивается к его бормотанию во сне, но так и не решается прикоснуться. С каждым днём совладать с собой Хёнджину дается всё сложнее, и в одну из ночей он позволяет себе сесть рядом с Феликсом на кровать и прикоснуться к нему — гладит запястья и выступающие круглые косточки, аккуратно сжимает мышцы предплечий и снова оглаживает; приглаживает торчащие пряди и запускает в тёмные волосы пальцы, слегка оттягивая у корней — младший никак не реагирует. Хёнджин целует мягкие губы и снова никакой реакции. Хван, оторвавшись, широко распахивает глаза и в неверии смотрит на младшего, решаясь проверить его пульс под челюстью. Сердце бьется так же ровно, как и должно, но парень не понимает одного — почему это возбуждает его так сильно? Отсутствие реакции, парализованное тело его возлюбленного? Стоит ли ему начать беспокоиться о своей странной страсти? Следующий вечер они проводят вдвоем. — Не хочешь после фильма поспать вместе? Феликс, помедлив, кивает. Попытки соблазнить младшего хотя бы на банальные ласки, как и ожидалось, оказались проигнорированы. Ли забился в угол, ближе к стене, сжался в комочек и быстро заснул, как только фильм закончился. Спустя час он наконец-таки распрямился и откинул от себя часть одеяла, открыв доступ к белоснежной груди, сквозь тонкую кожу которой отчётливо выступали кости ключиц и грудной клетки. Хёнджин не перестаёт завороженно смотреть на него. Неподвижная кукольная красота младшего не просто вызывает непреодолимый восторг, а ранит; делает из Хвана безумца, желающего навечно её сохранить в этом спокойном виде. Хван нерешительно склоняется над Феликсом и целует в губы: едва касаясь, с чрезмерной осторожностью и нежностью, словно целует хрупкий фарфоровый цветок. Проводит аккуратно по волосам, целуя с большим напором, мягко спускается к шее и оставляет слабый засос. Кожа младшего на вкус была всегда немного сладкой, словно присыпана пыльцой, но в этот раз Хёнджин ощущает на языке медовый привкус. От жадности останавливаться не хочется совсем, и так приятно наблюдать абсолютное спокойствие младшего и отсутствие какой-либо реакции. «Я даю ему свою любовь и заботу безвозмездно», — успокаивает себя Хван, опускаясь всё ниже. Дойдя до ключиц, парень не может сдержаться и широко облизывает выступающие кости и влажно проходится языком по сухожилиям; зацеловывает шею и едва ли сдерживает жгучее желание укусить. Короткий и жалобный стон младшего заставляет остановиться — Хёнджин испуганно отползает назад и начинает задыхаться от волнения; спешно поднимается с кровати и уходит, последней каплей сознания вспоминая о закрытой двери. Утро и следующий день проходят в молчании. Старшего терзает безумная вина за то, что он делал ночью, а маленькое бордовое пятнышко на ключице младшего — подтверждение тому, что всё было взаправду. Ужин, как довелось уже несколько месяцев, проходит в абсолютном молчании. Хван по-настоящему рад, что Феликс не оставил его одного и не ушел к себе с единственным стаканом воды. — Хочешь поспать вместе? — аккуратно спрашивает старший. Ли, проглотив порцию салата, поднимает на него утомленный взгляд. — Наверное? При условии, что ты не будешь делать всякие странности… Хёнджин округляет глаза и, подавившись, начинает кашлять. — Например?.. Феликс откладывает приборы. — Мне снилось, будто ты был в моей комнате, нацеловывал меня, трогал меня везде… Потом я проснулся и вспомнил, что дверь закрыта… Старший делает глоток воды. — Меня не было рядом, поверь. Я бы не смог открыть дверь. Эта сладкая ложь спасёт их обоих, он уверен. — И почему тебе было неприятно от моих поцелуев? Я думал, тебе всегда они нравились. Помню твои комплименты моим губам… И тому как я целуюсь тоже… Феликс прокашливается. — Дело не в этом. Не нужно делать того, о чем тебя не просят и чего не хотят. Я бы не хотел чтобы меня целовали и трогали, когда я сплю. Взгляд старшего изменился на по-злому обиженный. — Я не делал ничего подобного. И не буду. Особенно, когда ты закрываешь дверь. Ли усмехается, слыша последние слова, и берёт нож с вилкой в руку. — То есть, будь дверь открыта, ты бы смог зайти и изнасиловать меня, так? Хёнджин смотрит в ответ ошарашенным взглядом. — Нет, никогда. Почему ты такое спрашиваешь?! Оскорбительно. Феликс продолжает не спеша разрезать сочный стейк и не поднимает взгляд, чуть улыбаясь. — Оскорбительно — это когда ты переходишь черту морали и, наплевав на все запреты, домогаешься своего партнера во сне. Хёнджин, обиженный косвенными обвинениями и явными намёками, резко встает из-за стола. — Закончим на этом. Оставь дверь открытой, если всё ещё хочешь спать со мной. Он ставит грязную посуду в раковину и уходит в гостиную. Настроение явно испорчено и он уже подумывает над тем чтобы провести вечер самостоятельно, посвятив его рисованию. Пока размышления окончательно не укрепились в его голове, парень вновь возвращается на кухню и, взяв специально выделенный под рисование стакан, наливает в него воду. Феликс незаметно подходит сзади и обвивает талию старшего руками, забираясь пальцами под футболку, оглаживая одной ладонью линии пресса, другую переводит на бёдра и ведёт ниже, слегка сминая податливые мышцы. — Не слишком ли откровенно ты себя ведёшь для того, кто читал мне морали за столом о неприкосновенности? Хёнджин делает шаг назад, слегка толкая Ли локтём в грудь, и разворачивается. — Тебе неприятно? Слишком очевидно: Феликс хотел его проучить. Вышло, правда, нелепо и совершенно по-детски. Им уже не по шестнадцать и пубертат давно перестал ударять в голову при любых соблазнах. — Всё равно как-то… — Говорит себе под нос Хван и проходит к мольберту, усаживаясь на краю дивана. Феликс, явно обиженный безразличием и холодом, дует губы. Едва осознав пронесшиеся в голове мысли, он в два шага оказывается рядом со старшим и припечатывает его, навалившись сверху всем телом. Не дав Хвану понять происходящее, зажимает ему нос и резко целует. Их физическая подготовка, вес и рост абсолютно разные, и Феликс определенно уступает Хёнджину — очевидно. И почему он никак не сопротивляется и только улыбается в поцелуй? Ли отрывается от губ. На глазах выступают слёзы — он прикусил язык. — И как оно? — Усмехается Хван. Феликс погружается в обиду ещё глубже. — Отвали. Младший хлопает дверью в свою комнату. Хёнджин всегда так. Непредсказуемый, нелинейный, порой слишком простой и добрый, даже откровенной грубостью его можно только разве что расстроить, но точно не добиться от него вспышек гнева. Феликс хотел выглядеть жертвенно в его глазах и выставить Хвана последним абьюзером, а в итоге оказался пойманным в собственную ловушку. На себя он и обиделся, собственно. От себя и пытался уйти и закрыться, но его проблема вечна — от себя не скрыться. Феликс, свернувшись в позу эмбриона, не в первый раз засыпает в одежде прямо на заправленной кровати, утомленный своими же мыслями. Хёнджин, неслышно открыв дверь, тихо заходит к нему после душа. Плечи парня чуть подрагивают — снова плакал; край пледа сжат в кулаке, словно был спасательным кругом для Ли. Дыхание старшего заходится из-за волнения и возбуждения от этой картины — сплетение невинности, беззащитности и уязвимости вкупе с подрагивающими от тревожного сна руками вновь вызывают в нём запредельный восторг. «Он как искусство. Готов любоваться им вечно»,— думает про себя Хёнджин и, аккуратно ступая на носочки, медленно подходит к возлюбленному. После истерик Феликс всегда спал удивительно крепко, и Хван, борясь с угрызениями совести, не может этим не воспользоваться. На пол с Ли соскальзывает шелковая рубашка, оставшаяся после фотосессии, за ней — брюки и белье. Он, словно марионетка, повинуется чужим направляющим рукам, и Хёнджин не сдерживает восторженного стона от этой вызывающей безвольности. Чуть согнув ногу младшего в колене, он осторожно растягивает его, стараясь не давить на простату. От запретности и аморальности происходящего сносит крышу, но не сильнее, чем от вида младшего — глаза сомкнуты, пухлые губы приоткрыты словно в соблазне, и потому Хван влажно прикасается к ним своими; спустя несколько секунд достает из младшего пальцы, в одно мгновение пересев на кровать между его ног. Жар собственной кожи заставляет избавиться от одежды и ставшим слишком тесным белья, поддаться искушению и взять младшего прямо сейчас. Но Хёнджин медлит, полностью понимая последствия, и лишь медленно размазывает оставшуюся смазку по животу Ли, завороженно наблюдая за мягким перекатом мышц под своими пальцами, и вдруг останавливается: смаргивает несколько крупных слёз — мысль о том, что он действует бесчеловечно отрезвляет слишком жестоко, словно тупым ножом по сердцу. Тело пронзает нервная дрожь; затем — истерика накатывает волнами совестливых осознаний происходящего и произошедшего. Хёнджин под действием чрезмерных чувств оставшейся здравой любви к младшему вперемешку с беззвучным рыданием старается всеми силами осторожно одеть Ли, чтобы сразу же выйти из комнаты и спешно уйти в ванную. Хван смотрит в отражении зеркала себе в глаза с единственным вопросом: «Что, чёрт возьми, ты делаешь?!». И не находит ответа. Словно там, в комнате, действовал кто-то другой, кто-то выживший из ума, последний извращенец и дрянь, мерзкий и скользкий спрут и маньяк, но точно не заботливый и настоящий Хван Хёнджин. Брюнет несколько раз умывается холодной водой и возвращается в гостиную. Засыпает сразу же с ощущением смерти всего светлого и невинного в собственном сердце и абсолютной пустотой в голове. Он не прикасается к нему уже около месяца и даже отказывается от инициативы Феликса, пытаясь компенсировать всё невинными и долгими ласками, поцелуями и объятиями, в которые вкладывает чуть ли не часть своей души, и всё равно понимает — это не то. Эфемерное удовлетворение приносят только лишь воспоминания о том, каким он видел спящего Феликса последний раз и как позволил себе к нему прикасаться. Всё остальное меркнет перед этим, затмевая собой любую и, что пугает больше всего, даже самую грязную фантазию. Феликсу становится сравнительно лучше, на лице появляется здоровый румянец и улыбка наполняется светом. В сравнении с ним Хёнджин — темнее тучи, а любимый человек стал сводить его с ума ещё больше, заставляя грезить собой даже наяву, но не позволять лишнего. Потому что старший не хочет его пугать, не хочет ссор и скандалов и не хочет лишних вопросов, на которые он не сможет найти ответа. Потому что ему просто нравится — единственное, что он может объяснить. Феликс сжимает ладонями плечи старшего, и просит придушить себя, робко глядя в глаза. Хёнджин, не желая вызывать никаких подозрений у младшего, соглашается, — у них всё всегда ограничивалось чем-то банальным и такого во время секса он никогда не требовал. Длинные горячие пальцы ведут по влажной коже по рёбрам вверх, надавливая на выступающие острые ключицы, и останавливаются у кадыка. Хёнджин наклоняется, чтобы прикусить кожу на бледной шее, и вдыхает чуть сладковатый пудровый запах чужого тела. В моменте обвивает пальцами под челюстью и продолжает вбиваться в тело младшего, замечая как собственный пульс становится быстрее с тем, как Феликс задыхается и закатывает глаза. Ли жадно хватает воздух губами, но поделать ничего не может — Хёнджин сильнее, а собственные запястья сжаты рукой старшего с той же силой, с которой душит. Хван распахивает глаза шире, наблюдая чужой оргазм и мучения в виде кашля и тяжелых, свистящих попыток вдохнуть кислород, но не прекращает движения внутри. Всё это слишком завораживает, удовольствие хочется продлить, а младший выглядит так жалко и слабо, что невольно его хочется сломать и подчинить себе ещё сильнее. Старший выпускает его из рук и, наслаждаясь чужими тяжелыми вдохами, кончает. Ещё, ещё и ещё. Феликс просит мучить себя чуть ли не каждый раз, и смотрит на Хёнджина так, словно знает самый страшный его секрет. — Я бы задушил тебя до смерти, и трахал бы тебя до последнего удара сердца, — выдыхает он в ухо младшему, — и даже после этого. Феликс вскрикивает от боли — Хёнджин до того сильно сжимает его бёдра, что начинает впиваться ногтями в бледную кожу, оставляя багровеющие полумесяцы, и останавливаться не спешит. — Прекрати! Что с тобой?! Он отползает к изголовью и, задыхаясь, словно загнанный зверь, смотрит широко раскрытыми глазами на старшего. На лице Хвана вопрошающее недоумение, а блеск в глазах выдает любопытство, интерес и подавленное желание причинить младшему больше боли. Он знает — тот попросит ещё. — Тебе же нравилось?.. Он обводит обнаженное тело Ли взглядом, обращая внимание на дрожь, и останавливается на его лице: идеальная смесь ревущего в крови возбуждения, остановленного животным страхом. Это ли не удовольствие заставлять кого-то чувствовать смесь противоречивых эмоций? Хван, глядя на него, не может сдержать наплыва собственной страсти и впечатывается поцелуем в обкусанные губы младшего; раздвинув его ноги в стороны, нетерпеливо толкается внутрь и, продолжая поцелуй, держит запястья Феликса прижатыми к деревянной поверхности изголовья. Ли измученно стонет и, намеренно прикусив губу старшего, заходится в слезах и старается отползти несмотря на очевидную западню. — Отпусти, хён, — нерешительно и почти шепотом проговаривает младший, — мне не нравится… Хёнджин наклоняется к его уху и, коснувшись губами мочки, издевательски проговаривает: — Зато мне очень. Феликс не успевает опомнится, как старший хватает его за талию и переворачивает на живот, расставляя колени шире, и снова входит до самого основания. Ли, потерявшись в пространстве, пытается сделать вдох, и вдруг ощущает пальцы в волосах, грубо сжимающие прямо у корней, — Хёнджин, начиная ускоряться внутри, с садистским удовольствием вжимает Феликса в матрац лицом и проходится подушечкой пальца по блестящим и едва заметным капелькам пота на его спине. Ли пытается подняться, уперевшись ладонями в кровать, но Хёнджин наваливается сверху и почти придавливает его, кусая за мочку уха и шепча в него то, что никогда бы не сказал тому, кого любит. Феликсом старший одержим. После нескольких фрикций он приподнимает младшего за живот, проходясь пальцами по выступающим рёбрам, и пытается вжать его спиной в себя, делая резкий толчок внутрь, когда парень вдыхает порцию воздуха. Феликс давится, а на глазах выступают слёзы — к горлу подступает тошнота. Хёнджин держит его за тазовые кости и буквально поднимает над собой, самостоятельно толкаясь внутри. Феликс задыхается — между грубыми глубокими толчками и собственной истерикой он едва ли успевает вдохнуть, а надрывные стоны стали превращаться в мучительные хрипы, эхом отражаясь от стен и превращая сладкое удовольствие в рвущую лёгкие боль. Старший ускоряется и, аккуратно уложив измотанного и медленно теряющего сознание Ли на спину, заканчивает. Он нежно стирает слёзы с щёк, шепчет заботливое «Пойдем вместе в душ?» и приглаживает чужие волосы, двигая рукой на члене младшего; целует в кончик носа, когда парень кончает, а его тело простреливает судорога. Феликс отворачивает голову — его всё ещё тошнит, а слёзы продолжают течь из глаз. Тогда Хёнджин встает и берёт младшего на руки, направляясь в ванную. Ли не сопротивляется, окончательно забываясь в смеси боли, отвращения и ненависти: к себе, старшему и их любви. И всё снова вернулось в ту точку, с которой они начали — отстраненный исхудавший Феликс, долгие задержки на работе и приходы домой к тому моменту, когда Хёнджин уже спал; отсутствие ужина, зелёный чай с чёрным шоколадом на завтрак и жизнь порознь. Хёнджин знал — это из-за него. Он мог бы снова заслужить доверие и любовь младшего, но ему не хотелось. Брать своё — вот его искреннее желание. И Феликс принадлежал ему. Телом, душой и разумом. А что на этот счёт думает младший — всё равно. В один из вечеров Ли приходит раньше обычного и, выпив стакан молока, направляется в душ. Хёнджин выключает в гостиной свет и делает вид, что ложится спать. «Погруженный в себя и уставший… Точно ни о чем не догадается, и если закроет дверь, у меня есть дубликат ключа, чтобы её открыть», — думает про себя Хван и устраивается в одну из своих привычных «ночных» поз: распластывается по дивану, подгибая ногу, и слегка приоткрывает рот, начав издавать сопящие звуки. Феликс, выйдя из душа, проходит в свою комнату и, как ожидалось, закрывается. Хёнджин в это время легкомысленно достает телефон из-под подушки и начинает листать ленту в социальных сетях, меланхолично просматривая посты и фотографии. Спустя час, убедившись, что парень точно заснул, Хван осторожно открывает дверь и, устремив взгляд прямо на Ли, застывает. Молочная кожа в свете тусклого ночника кажется совсем белой и почти прозрачной, полуоткрытые губы блестят от не до конца впитавшегося бальзама и вызывают в Хёнджине желание исцеловать и искусать их до крови. Он бесшумно проходит вглубь комнаты и усаживается у ног младшего; неспешно опускается к его лицу, ловит на своих губах спокойное дыхание, и, едва подавив желание впиться в них, аккуратно целует. Он скидывает плед на пол, а сам перемещается на кровать, боясь издать лишний звук и вызвать неуместный скрип тяжестью своего тела. Хван мажет губами по шее и ключицам младшего, пока горячие руки свободно гуляют под футболкой Ли: он очерчивает подушечками пальцев сухой пресс, дуги ребер и едва слышно стонет. Ему становится слишком жарко. До того, что хочется полностью раздеться, слиться телом с телом младшего и передать ему свой жар и тепло, лишь бы тот не был к нему так холоден. Хёнджин снимает футболку, ощущая как низ живота начинает тянуть от запредельного возбуждения, и медленно стягивает с Феликса пижамные штаны вместе с бельем. Ли жмурится и пытается перевернуться на бок, но его останавливают мягким «Ш-ш-ш…» где-то над головой, заставляя успокоиться. Хван задирает футболку младшего и опускается к его животу: проходится языком по груди и соскам, надавливая подушечкой большого пальца где-то в районе желудка, и думает о том, как по-приятному тепло ощущались бы внутренности его возлюбленного в руках, оглаживает пальцами тазовые кости и выпрямляется. Он проводит по щеке младшего пальцем, едва касаясь, словно тот был хрупким цветком изо льда, взглядом мягко спускается от бровей к губам, облизываясь, и наспех избавляется от уже изрядно пропитавшихся смазкой шорт. Хёнджин по-настоящему приходит в экстаз, когда раздвигает колени Феликса — жар приливает к щекам от нахождения его сознания где-то на грани между абсолютным безумием и искренним восхищением изящности и красоты, и мысли останавливаются где-то в извращенном «Хочу его без сознания» и сумасшедшем «Хочу его мёртвым». Парень мягко толкается внутрь несмотря на сопротивление мышц чужого тела, всматривается в безэмоциональное бледное лицо Феликса и начинает двигаться, вслушиваясь во влажные звуки и собственное тяжелое дыхание. Он хочет ускориться до неистового темпа прямо сейчас, остервенело втрахивать Ли в кровать пока тот не сорвёт голос, и смотреть в его влажные от слёз глаза, полные страха, как смотрит лиса в глаза пойманного зайца. Увидеть в них страх, ненависть и в конце концов ужас смерти, осознавая собственную причастность к этому. От мыслей разум тяжелеет и становится мутным, а такое же тяжелое дыхание сводит горло и Хёнджин не замечает, как срывается на глубокие толчки и бешеный ритм. Феликс резко открывает глаза и, едва поняв происходящее, начинает захлебываться слезами от разрывающей внутренности боли. Движение внутри не прекращается, а к шее приближаются, словно змеи, крупные ладони старшего: беспощадно обхватывают его шею и сжимают; связь с реальностью неумолимо быстро рвётся, а жизнь покидает и без того уставший взгляд. Хёнджин не прекращает движение даже когда Ли истошно и отвратительно хрипит и брызгает слюной, даже когда пытается его оттолкнуть руками и вылезти из-под него, и оргазм настигает в момент обморока младшего. Волна удовольствия зарядами тока остается в кончиках пальцев и не дает удержаться — Хван падает на младшего и утробно мычит, не в силах подняться. В реальность его возвращает осознание произошедшего и парень тихо смеется. Лежа на груди Феликса Хёнджин всё ещё слышит, как бешено колотится его сердце в попытках разогнать насыщенную кислородом кровь после критично долгого его отсутствия, и не может сдержать свою девиацию: он хочет продолжения, хочет полной власти над телом Ли и снова возбуждается, едва перед глазами встает картина абсолютно безжизненного младшего. Он, как в бреду, вновь раздвигает колени Феликса и, несдержанно толкнувшись внутрь, перемещает свои ладони на его шею и начинает сжимать пальцы вокруг неё с абсолютно несвойственной для него силой. Возбуждение затуманивает разум одним единственным желанием — брать младшего ещё, ещё и ещё. А закрытые глаза и отсутствие реакции с каждым толчком порождает в старшем рой отравляющих безумием сознание мыслей и ещё больше неутолимого желания. Хёнджин теряет счёт времени, упиваясь вожделением и своей новой одержимостью, и не замечает, как переходит к сухому оргазму, а грудь младшего перестаёт вздыматься. Внутри у него всё так же тепло, мышцы податливые и горячие, и Хван не сдерживает себя от исступленных множественных поцелуев: в губы, шею, под рёбра, но больше всего он зацеловывает живот и бёдра, оставляя красные следы от зубов и расцветающие алые засосы. Будь Феликс в сознании, устроил бы уже истерику на тему того, как его отругает фотограф и директор во время съемок за эти следы, но сейчас это последнее, о чем он будет думать. С особой нежностью Хван целует внутреннюю сторону бедра от колена и выше, и в один момент впивается в кожу зубами, то зализывая то снова кусая, вгрызается в мышцы до железного привкуса на языке и тёплой струйки крови на губах. Он гладит Феликса по животу и спускается пальцами на его член, мягко обводит подушечкой большого головку и, оторвавшись от оставленной ранки на бедре, погружает член полностью себе в рот. Подняв глаза на младшего и наблюдая полное его отсутствие в процессе, ликует. Всё это кажется странным сном, когда парень чувствует, как возбуждается снова. Но останавливаться не хочется совсем. Он несколько раз кружит языком вокруг уздечки и поднимается, удобно устраиваясь между так и оставшимися разведенными коленями Ли. — Милый, я не видел тебя таким прекрасным никогда… Хван опускается к его лицу для поцелуя: кусает бледные губы, слишком влажно и неосторожно проходясь по ним языком, задевает своими зубами зубы младшего и стонет, когда толкается внутрь. — В тебе никогда не было так приятно, как сейчас… — Бубнит куда-то в переносицу и ускоряет темп. На секунду ему кажется, что Ли приоткрывает рот и издает приглушенный стон, как делал это постоянно, когда старший двигался слишком резко. Воспоминание кружит голову, Хёнджин вновь целует его и мычит прямо в губы от жгучего и разрывающего его на части возбуждения: оно течет вместе с кровью по венам, заставляет делать это и получать смрадное удовольствие от того, что его возлюбленный остается неподвижным даже когда его впечатывают в кровать, а грубые толчки травмируют хрупкие стенки внутри. Хёнджин, кончая с утробным рычанием, припадает губами к шее Феликса под челюстью, и неожиданно для себя замечает отсутствие пульса. — Милый?.. Он прикладывает два пальца в точку пульса, проверяя, не ошибся ли он. И пульсации действительно нет. Как и дыхания. А некогда горячее тело младшего стало сравнительно холоднее — уже не обжигает своим теплом и даже не согревает. Хёнджин, отстраняясь, встает с кровати и широким шагом идёт к окну, тут же открыв его, и возвращается обратно к мёртвому телу Ли. — Милый… Феликс! Не шути так со мной, тебе на работу завтра… Он смотрит на часы, стоящие на тумбе у изголовья кровати: четыре часа утра. — Сегодня… Твою мать! Парень начинает судорожно одеваться, трясущимися руками натягивая на себя шорты и футболку, и старается успокоить себя бредом: «Я сейчас сбегаю в аптеку, тебе явно не здоровится», «Мы немного переборщили, это нестрашно» и «Я сейчас приду», — выбегает из квартиры. Стремглав проносится через несколько этажей, и, оказавшись на улице, выбегает на дорогу. Гудок машины заглушает собственные мысли, а фары ослепляют — голова начинает нестерпимо болеть, а в глазах темнеет. Он ощущает под собой холодный и мокрый от дождя асфальт и саднящую боль под рёбрами, словно ему разом переломали все кости, а те, в свою очередь, впились острыми осколками ему в органы. «Я умираю?», — проносится в голове. Хван не видит перед собой ничего, кроме яркого белого света, хотя абсолютно уверен, что его глаза открыты; грудь сводит разрядами тока, заставляя истошно хрипеть от шокирующей боли. Он думал, что в последние секунды жизни перед смертью он увидит калейдоскоп воспоминаний прожитых дней, наполненных радостью и любовью, печалью и ненавистью, всю палитру собственной жизни. Но перед глазами был только Феликс Ли и его сияющая улыбка, полные светом глаза и искренне-солнечное, с заботой в голосе «Хён, почему такой грустный?».