Не знающие милосердия, не знающие равновесия

1. Я встретил в лугах даму — Ваше имя? — О`Лоуайт. Элиот О`Лоуайт. — Итак, Элиот. Вы можете тянуть время и ждать техников из Дворца Правосудия. Или можете рассказать мне, кто ваши друзья. — А что вы понимаете под словом «друг», клерик? Лайт Ягами, клерик Тетраграмматона первого ранга, мысленно возблагодарил свою нормальность. Если бы не она, он бы сейчас вспыхнул от ярости, злости или чего-то подобного. Сам он не знал, что это такое, но мог подсознательно ощущать ужасные мысли преступников. Сидевший напротив него эмоциональный преступник отличался от остальных. Никакого хаоса мыслей, только холодный расчет. Никакой ярости: даже когда он пытался убить Лайта в разгромленной клериками квартире, то действовал спокойно, со знанием дела. Если бы он не выглядел так дико, Лайт бы предположил с высокой долей вероятности, что когда-то этот человек был клериком первого ранга. Но нет, клерики так не выглядят: они аккуратно стригутся, следят за своим внешним видом, хорошо питаются и спят. Клерики не одеваются в мешковатую одежду светлых тонов и, уж конечно, не ходят босиком. По сути, клерики ничем не выделяются из общей массы; если бы Лайт сменил форму на рабочий комбинезон, то выглядел бы как обычный гражданин Либрии. А этот не станет добропорядочным, даже если облачится во френч. Его выдаст дикость облика, дикость взгляда, дикость мыслей, пусть их и невозможно постичь. Лайт пододвинул в сторону Элиота ложку, найденную при обыске. Она была из странного сплава, покрытая ненужными узорами в виде растений. Опасный предмет, которым можно убить, и Лайту очень этого хотелось. Ему хотелось, чтобы Элиот снова попробовал убить его. Элиот взял ложку двумя пальцами: как будто брезговал собственной (запрещенной!) вещью после того, как ее касался Лайт. — Когда вы в последний раз принимали дозу, Элиот? — скучающим тоном осведомился Лайт. Он не ждал правдивого ответа, да и вообще не ждал. Ответ Элиота оказался таким же диким, как и его взгляд. — Никогда не принимал. — Вот как. Этот Элиот (если его действительно так звали) определенно лгал. Он не мог дожить до двадцати пяти лет, не принимая «Прозиум», да так, чтобы этого никто не заметил. Его бы уже давно подвергли процедуре, будь это правдой. — Я ответил на ваш вопрос, — сказал Элиот. — А вы собираетесь ответить на мой? Я спрашивал о том, что вы понимаете под словом «друг», если вы что-то понимаете, разумеется. У Лайта возникла странная мысль, что в настоящий момент допросу подвергают его самого. Такое с ним было впервые; он не знал, как следует поступить, в инструкции об этом ничего не говорилось. — Под словом «друг» я понимаю тех людей, с которыми вы собирали вашу внушительную коллекцию, — спокойно пояснил Лайт. — Теперь вы ответьте на мой вопрос. Как думаете, зачем вы здесь? Почему я не убил вас, отчего остановил руку напарника, который собирался пристрелить вас на месте согласно букве закона? Элиот крутил пальцами свою дурацкую ложку с растительным орнаментом, и Лайт невольно следил за каждым его движением. Пропущенная доза «Прозиума» сейчас ощущалась особенно остро. — Вы хотите узнать меня поближе, — ответил Элиот. И это было правдой. Когда Лайт удержал своего напарника от немедленной казни Элиота, то солгал о необходимости срочного допроса. Если бы Элиот дал ему повод, можно было бы держать его в живых дольше, и, возможно, у них было бы время… для чего? (узнать поближе) Но Элиот никого не выдал и не выдаст, и не факт, что имеет смысл применять к нему жесткие меры. Нет ни единой причины оставлять его в живых. Лайт выразительно посмотрел на часы. Они сидят в допросной целую вечность, пора заканчивать. — Что же, Элиот. Вы не отвечаете на мои вопросы и вынуждаете меня отвечать на свои. Мне ничего не остается, кроме как передать вас во Дворец Правосудия для проведения процедуры… Он думал, Элиот поймет намек и что-нибудь ему расскажет, но Элиот внес бессмысленное уточнение: — Процедуры? Вы имеете в виду казнь? — Процедуру. — Хорошо, пусть будет «процедура», — как-то очень легко согласился Элиот. — Вам так не терпится сжечь меня? (хотел бы я остановить твое сердце, чтобы и мое перестало биться) Почему у него такие странные мысли? Вот что бывает с клериком Тетраграмматона, когда он приобщается к запретному. Вот что бывает с клериком Тетраграмматона, когда он пропускает дозу. — «Не терпится» — вы имеете в виду, что у меня к вам что-то личное, Элиот? Что я испытываю некие чувства по отношению к вам? Вы заблуждаетесь. Я впервые увидел вас сегодня и ничего по этому поводу не чувствую. — В таком случае почему вы не убили меня на месте и не позволили сделать это другим согласно букве закона? (хочу узнать тебя поближе) Нельзя же согласиться с этим утверждением вот так просто. — Я думаю, что вы умный человек и вас можно вернуть в общество. Наконец-то ему удалось застать Элиота врасплох: тот выглядел озадаченным. — В общество, что отвергло все то, что делает людей людьми? Я даже не знаю, что и сказать. — В общество, в котором не стало войн, убийств, — уверенно произнес Лайт. — Вы так думаете? — Я знаю, что это так. Бледная, как мимолетная тень, улыбка Элиота почему-то больно царапнула, словно по коже провели заостренным лезвием. — Вы ведь клерик Тетраграмматона первого ранга. И продолжаете утверждать, что войн и убийств не стало? — Именно так, — почти раздраженно бросил Лайт. Похоже, он терял над собой контроль — впервые. И во всем был виноват этот странный парень, которого он встретил — нет, не в Пустоши, что было бы логично, а в квартире одного из домов в центре города. Вся квартира Элиота представляла собой склад запретных вещей. Суть дела была вполне ясна. Нужно увеличить дозу «Прозиума» и больше не пропускать никогда. Тогда у Лайта не будет возникать нелепых мыслей о необходимости допроса эмоциональных преступников. — Не понимаю, почему вы притворяетесь, что чего-то не понимаете, Элиот. Элиот подался вперед, пододвинул ложку в сторону Лайта. Сидел он на стуле не прямо, как нормальные люди, а подобрав под себя босые ноги, что выглядело дико. Завораживающе. Лайт не мог отвести от него глаз. — В таком случае поясните мне, что вы делаете с теми, кто скрывается в Пустоши, клерик. Что из себя представляет «процедура», которой вы мне угрожаете. Это не война? Это не убийства? Вы воюете против таких же людей, как вы, которые виноваты лишь в том, что отказались пить вместе с вами ваш яд. Вы уничтожаете их. — Уничтожение эмоциональных преступников делается ради общего блага Либрии, для предотвращения грядущих преступлений. Вы же знаете, что когда-то означало слово «Тетраграмматон»? Элиот едва заметно усмехнулся. — Хотите сказать, что чувствуете себя Богом, когда лишаете жизни себе подобных? — Себе подобных? Нет, они нам не подобны. Мы — те, кто достиг равновесия. Они же нарушают равновесие. — Вы буквально сжигаете людей за то, что они читают книги, смотрят на картины и слушают музыку. За то, что они любят и… нет. Вы знаете равновесие, но не знаете милосердия. Вы не знаете милосердия, потому не знаете справедливости. Вы не знаете любви, потому не знаете жизни. Лайт потянулся за ложкой (не оставлять же ее здесь), и в этот момент Элиот легко коснулся его пальцев. Стрелки часов ползли медленно, Лайт смотрел на них, хотя ему хотелось смотреть на Элиота. Он оторвал взгляд от часов и как следует рассмотрел Элиота вблизи, особенно его поразили огромные тусклые глаза, в которых отражался он сам. Черные круги под глазами Элиота изящно сочетались с почти мертвенной бледностью его лица. (так вот ты какая, беззвездная ночь) Стихи про небесный шелк и прочие грезы под ногами Лайт впервые услышал от своего теперь уже бывшего напарника по имени Рэй Пенбер. Тот странно себя вел, уклонялся от обязанностей, взваливал всю работу на Лайта, а сам бегал каждую ночь в Пустошь изучать на досуге улики. И конечно, перестал принимать «Прозиум». Лайту пришлось лично застрелить его: он чувствовал своего рода ответственность, что долгое время игнорировал то, что было перед глазами. Тогда ему было просто спустить курок. Сейчас он смотрел на Элиота, терпел его легкое, но долгое прикосновение и слушал его бредовые речи. Но застрелить его — не мог, не хотел, не смел. — Прислушайся к своему дыханию, Лайт. Я ведь могу тебя так называть? Жизнь твоя бесцельна и холодна, ты дышишь, но не любишь. И что тогда твое дыхание, если не тиканье часов? — В таком случае мы дышим одинаково. — Мы? Одинаково? Элиот убрал руку (сразу стало холодно) и отодвинулся. Лайт следил за ним, затаив дыхание (тиканье часов). (когда же ты нападёшь?) Но Элиот не нападал. Он вдруг принялся декламировать монотонным голосом некое стихотворение; оно было на знакомом языке, но Лайт не улавливал суть. Про какого-то рыцаря ночи (кто это?), который встретил на лугу (что это?) девушку с диким взглядом и легкой поступью. Если бы Элиот был девушкой, то, пожалуй, подошел бы под это описание. Лайт вспомнил, как увидел его впервые несколько часов назад, как легко он ступал по полу — так, что не было слышно его шагов. И какой взгляд он бросил на Лайта, прежде чем попытаться убить! Безжалостный, как у девушки, о которой он сейчас рассказывал. Несмотря на то, что Лайт мало что понял, стихотворение оставило странное послевкусие чуждости реальности — будто бы в этих непонятных строках говорилось о настоящем, а собственная жизнь показалась Лайту зыбкой и далекой. Все дело в пропущенной дозе. И этом парне с диким взглядом и легкой поступью. Нет, все-таки в пропущенной дозе. — Я выслушал вас, пусть это и было бессмысленным, — холодно проговорил Лайт. — Но так и не понял, что вы хотели мне сказать. Элиот пристально посмотрел на него, прежде чем ответить: — Я хотел сказать, что мы дышим не одинаково. *** После Лайт долго думал об этой встрече, об Элиоте, о стихотворении. К сожалению, у него была цепкая память, и эти бредовые строки он запомнил так же хорошо, как и те, другие, зачитанные ему Пенбером. Он очень хотел увидеть Элиота снова и говорить с ним, но если всего одна встреча так потрясала его, пробила броню его безразличия, отравила ядом эмоций, что же с ним станет после второй? Но он думал о нем постоянно и вспоминал его прикосновение. Тепло его руки все еще жгло его, и даже после перехода на двойную дозу «Прозиума» он никак не мог избавиться от этого жжения. Он приходил к Элиоту еще дважды, но так и не добился от него ответов на свои вопросы. После этих встреч он убедился лишь в одном: неважно, какую дозу «Прозиума» принимать, он уже «встретил в лугах» Элиота, и теперь ему никак не освободиться от мыслей об этом безжалостном человеке. В конечном итоге Элиот О`Лоуайт был приговорен; Лайт опоздал на церемонию и не видел процедуру (казнь!) собственными глазами, но это не принесло облегчения. Он вспомнил, что когда осматривал вещи покойного Пенбера, там была карточка с упоминанием имени: «Линд». Если покопать в этом направлении, возможно, он выйдет на Сопротивление, но не станет сдавать их Тетраграмматону, нет. С их помощью он изменит мир, в котором больше не билось сердце Элиота, а значит — было одно сплошное тиканье часов.   2. Я шёлк бы расстилал у ног твоих Записку Лайту передал техник полиграфа — человек из Сопротивления, который спрятал оружие в подлокотниках кресла. Произошло это сразу же после того, как Лайт закончил с Вождем. Вождь оказался пустышкой — но это не стало потрясением для Лайта. А вот слова, сказанные Вице-консулом, игравшим роль Вождя, и записка, написанная Линдом, — совсем другое дело, ведь грезы Лайта вдруг обрели плоть и кровь. «Элиот О`Лоуайт? Разве я сумасшедший, чтобы приговорить его к процедуре?» — таковы были последние слова Вице-консула. «Он собирается устроить взрывы на фабриках «Прозиума». Вы знаете кто», — такова была записка, написанная рукой Линда. Конечно, Лайт знал — кто. Догадаться было нетрудно. Порой Лайт грезил о том, что Элиот может быть жив, неважно где, хоть в Пустоши, и однажды они снова встретятся. Но он не мог предположить, что все повернется так. Сомнений не было: Элиот избежал процедуры, а это значит, что остановить его может только Лайт. Вот только где его искать? Лайт решил начать с места, где все началось. *** Дверь в квартиру Элиота выламывать не пришлось: она была открыта. Комнаты пустовали: никаких следов, что здесь кто-то живет. Стена, за которой Элиот хранил целую коллекцию запрещенных предметов искусства, зияла проломом. Из ванной комнаты доносилось что-то отдаленно напоминавшее не то пение, не то декламацию, Лайт прислушался и узнал и голос, и слова. — ...на странном языке сказала: «Я люблю тебя по-настоящему». Элиот сидел в ванне, полной воды, — отрешенный, ничто не дрогнуло на его бледном лице, когда Лайт приставил к беззащитному горлу лезвие катаны. Заговорил он спокойно, как будто бы продолжал прерванный когда-то разговор: — Я знал, что ты придешь, Лайт… я же могу называть тебя так? Тогда ты мне не ответил. Прошу прощения, я думал, что закончу как раз к твоему приходу. Не подашь мне халат? Лайт почти возненавидел его в эту минуту. В то же время при виде него что-то всколыхнулось внутри. Живой! Его не сожгли! От него не остался только пепел! — Разумеется, ты ждал меня, Элиот, — Лайт покатал имя на языке. И не удержался от торжествующей ухмылки: перед кем ему было притворяться? — Ты ведь передал для меня сообщение. Или его передали у тебя за спиной? Знаешь, что я думаю? Ты, конечно, можешь взорвать фабрики, производящие «Прозиум», но это ведь и тебя коснется тоже. — Взорвать фабрики «Прозиума»? — недоуменно повторил Элиот. — Кто сказал тебе такой вздор? Рука Лайта слегка дрогнула. На белой коже Элиота выступила капелька крови. — Тебе лучше не лгать мне. Как видишь, я себя не контролирую. — Вижу. И это отсылает нас к первой части твоего вопроса. Ты ведь регулярно принимал «Прозиум» в последнее время? — Разумеется. — В таком случае ты уже должен был… ощутить разницу. А теперь убери катану, ты же видишь, что я безоружен. Или ты хочешь меня прикончить? В таком случае не тяни. Лайт вложил катану в ножны. В конце концов, у него был пистолет, и он мог выхватить его в любой момент. Вот только сможет ли он спустить курок? — Ну, будешь ты убивать меня или нет? — спросил Элиот. — Нет, я хочу послушать твои ответы. Пока что ты говоришь загадками, как и в нашу первую встречу, и напрашиваешься на выстрел в упор. Ну так что насчет фабрик? Хочешь сказать, что это написал не Линд, лидер Сопротивления? Он показал Элиоту записку, но Элиот на нее даже не взглянул. — Я никогда не собирался взрывать фабрики «Прозиума», — сказал Элиот. — Это бессмысленно и ни к чему не приведет. Один день ничего не решит, при сильном привыкании резкая отмена недопустима. Нет, яд следует выводить постепенно. Так что я… немного изменил формулу. Он слегка улыбнулся — несколько самодовольно. И терпеливо ждал, пока до Лайта дойдет смысл его слов. — Когда?! — в ужасе простонал Лайт. — Когда ты это сделал? — До нашей с тобой встречи. Что до второй части твоего вопроса, то меня это никак не касается. Ведь, как я и говорил, я никогда не принимал «Прозиум». Ты же приближен к Вице-консулу… то есть был приближен до того, как убил его сегодня. Он не рассказывал тебе, что Совет Тетраграмматона в полном составе отказался от подавления эмоций? А если покопаться у них дома, то найдешь полный реестр улик. «Прозиум» — он для обычных людей вроде тебя, Лайт. Это тебе не положены ни эмоции, ничего. Но теперь они у тебя проявились, не так ли? Лайт смотрел на него, растерянный и злой. Нет, он, конечно, догадывался. Вице-консул порой проявлял эмоции, которых у него не должно было быть. И перед смертью он продемонстрировал Лайту знание того стихотворения про грезы под ногами. Но между «догадываться» и «знать» есть разница. Элиот знал. Может ли быть такое, что он входил в Совет? В таком случае слова Вице-консула имели смысл. «Разве я сумасшедший, чтобы приговорить его к процедуре?» — Они проявились, когда я увидел тебя, Элиот, — ответил Лайт. И это не было правдой, ведь проявились они во время допроса, а не в тот миг, когда он увидел. — Я считал дни до твоей казни, мечтал об этом. Это тоже было ложью. И он видел, что Элиот это понял. — Ты избежал процедуры. Уж и не знаю, как тебе удалось. Ты, верно, состоял в Совете? Или Вождь решил выйти на Сопротивление через тебя. А может, ты и есть лидер Сопротивления? Да, конечно же! Как я раньше не додумался. Он расхохотался как безумный. — Не думаю, что Вождь или Вице-консул решили выйти через меня на меня, — сказал Элиот. — Вероятно, у них были какие-то собственные планы. В любом случае ты уже понял, что к взрывам фабрик, если они вдруг произойдут, я непричастен. У тебя что-то еще ко мне? — У меня к тебе личное. — Да? — Я собираюсь… узнать тебя поближе. Как ты и говорил. Элиот недоуменно смотрел на него этими своими черными глазищами и молчал. (хотел бы я, чтобы твое сердце билось быстрее при виде меня) — Ты хочешь… — начал Элиот и осекся. — Хочу тебя, — подтвердил Лайт, как ему казалось, невозмутимо. — Надеюсь, ты не будешь возражать? Вылезай, Элиот, и иди в спальню. У тебя там наверняка завалялись нестандартные шелковые простыни с узорами, ты же любитель запрещенных удовольствий. Элиот совсем не удивился непристойному предложению: ни тени отвращения или страха на его лице не отобразилось. Он удивительно владел собой, и это без «Прозиума»?! Очень медленно Элиот встал — так, чтобы Лайт мог разглядеть его наготу. — Уверен, что хочешь? — спросил он недоверчиво. Лайт кивнул. Сдерживаться было все труднее: он жадно вглядывался во все, что открылось его взору. Ему не верилось, что это происходит на самом деле. Может быть, он умер и попал в мир грез с живым Элиотом, который, судя по виду, совсем не против… познакомиться поближе? Реальный Элиот тем временем выбрался из ванны, набросил на себя халат — небесного цвета, шелковый. Халат облепил его мокрое тело. — Ты поэтому не убил меня тогда? — тихо произнес Элиот. Он стоял голыми ступнями на холодном полу, слегка покачиваясь взад-вперед. Его черные волосы теперь были приглажены тяжестью воды и казались длиннее. Лайту захотелось коснуться их, но он не мог решиться. Как быстро все изменилось. Когда Лайт ворвался сюда, то собирался уничтожить преступника, изрезать его, зарубить так, чтобы не осталось ни малейшего сомнения: он мертв (исчезли войны, убийства), так, чтобы ручьи его крови текли по полу. А он что же? Только увидел его, как уже готов броситься к его ногам. Всю жизнь Лайт делал то, что должен, чего от него ждали. Он хотел стать лучшим и стал клериком первого ранга — это был предел. Он гордился этим достижением, так как гордиться было больше нечем. Все его мечты о продвижении по службе теперь казались мелкими, ничтожными рядом с новой, такой чудовищной, мечтой. (без любви дыхание только тиканье часов) Он прислушался к своему дыханию: оно было неровным. — Да. Поэтому, — ответил Лайт. Возможно, теперь следовало сказать что-то вроде «я люблю тебя», но до этого надо еще дожить. Понадобится еще много доз испорченного «Прозиума», прежде чем он потеряет разум навсегда и растворится в кошмарном живом чувстве. — Ты можешь называть меня Лайт, — сказал он так, словно сделал Элиоту величайшее одолжение. — Лайт, — повторил Элиот. Так, словно пробовал что-то приятное на вкус. Теперь имя прозвучало иначе, совсем не так, как прежде. Элиот все еще стоял на холодном полу — белая кожа его сияла, в тусклых глазах зажглось пламя; он был так дико-прекрасен, что сердце Лайта забилось — не как часы, никакого тиканья. (хотел бы я расстелить под босые ноги твои лунный свет) Лайт медленно стянул с себя парадный белый френч — символ сегодняшнего триумфа — и бросил ему под ноги.