Снег между. Intermezzo

Парижская опера, по счастью, не сходила с ума по «Щелкунчику». И балетмейстер Ян Виткевич это ценил. В декабре здесь ставили много всего, но без того ежегодного марафона, во время которого в Петербурге у него в своё время начинал дёргаться глаз — из-за необходимости каждый раз делать вид, что это событие, где от тебя требуется не только работа, но и правильное выражение лица. Он шёл по коридору Гарнье, привычно лавируя между артистами и ассистентами, которые делали вид, что просто проходят мимо, и держась подальше от театральной администрации, которая умеет липнуть к рукаву даже на бегу. Марк Анжельми остался где-то позади — с вежливым голосом, папкой под мышкой и бесконечным списком «мелочей», которые срочно требовали внимания: бюджеты «Орфея», тайминги, пожелания дирекции и одна особенно любимая фраза — «нам всего лишь нужно понимать, monsieur Witkievitch». Ян понимал достаточно и выслушал ровно столько, сколько позволяла вежливость, и ушёл раньше, чем разговор стал повторяться. Воздух в коридоре был плотный — пыль и дерево вперемешку с тем особенным театральным запахом, что никогда не выветривается. Машина Гранд-Опера работала без сбоев — точно на счёт. Раньше его это бесило, а теперь нет. Он остановился у зеркала и машинально поправил ворот рубашки. Посмотрел на себя — мимолётно, без интереса. Отметил только, что плечи держатся выше, чем нужно. И поймал себя на том, что думает не о завтрашней репетиции. И даже не о сегодняшней. Мысли упрямо возвращались туда, куда возвращаться не стоило, а именно в то странное утро после ночи с Элио Конти. Ян усмехнулся. Прекрасный симптом: всё спокойно и под контролем, а он всё равно где-то мимо. Телефон завибрировал в кармане — доктор, лёгок на помине. Сообщение было коротким. Про снег и про то «если ты свободен». Ян прочитал его один раз. Потом — ещё. Снег, надо же. Петербург бы оценил этот жест. И спохватился, что улыбается раньше, чем понимает, почему. Но улыбка осталась где-то на уровне мышц, не дойдя до глаз. Там было другое: знакомое напряжение, как за минуту до выхода на сцену, когда ты знаешь материал, но всё равно проверяешь дыхание. Сообщение доктора было составлено так, что к нему невозможно было придраться. Можно было ответить. Можно было сделать вид, что не заметил. Никакого давления, лишь аккуратный, вежливый выбор. И именно это раздражало больше всего — балетмейстер не любил когда выбор оставляли ему вот так. Раньше Ян бы не ответил или ответил позже. А возможно, оставил бы на утро. Дисциплина в таких вещах у него всегда была безупречной. Но Париж, видимо, считал, что правила — это рекомендация. Он быстро набрал ответ. Стер. Набрал снова — короче и суше. Освобожусь в семь. Где встречаемся? Отправил. И медленно выдохнул, сердце сбилось на долю секунды, тут же вернувшись в привычный ритм. Он поймал себя на странной, лишней мысли: а если он знает? Мысль была нелепая и ни на чём не основанная. Ян автоматически поправил манжет — жест, который появлялся у него только тогда, когда что-то шло не по плану, сунул телефон обратно в карман и огляделся. Опера жила своей жизнью: шаги, голоса, короткие реплики, смех, запах сцены. Всё знакомое и безопасное. И всё равно — сегодня вечером он был здесь только наполовину.

***

Снег под ногами не скрипел и казалось, что город заранее приглушил все лишние звуки. Элио вышел из такси и медленно шёл, позволяя себе полностью погрузиться в этот вечер. Снежный Париж звучал иначе. Машины проходили где-то сбоку, короткими всплесками шума, не задерживаясь. Голоса прохожих рассеянно доносились издалека и растворялись в холодном воздухе прежде, чем успевали стать словами. Свет фонарей ложился на снег неяркими пятнами и всё вокруг постепенно становилось не для зрителей. У перехода он остановился. Светофор щёлкнул, сменился на зелёный. Элио поднял голову — и увидел его. Ян стоял чуть в стороне от потока, на границе пятна света. Чёрное пальто подчёркивало плечи, сидя на нём безупречно; из-под воротника выглядывал тёмно-вишнёвый шарф, завязанный без старания, но так, как это умеют мужчины, привыкшие к элегантным вещам. Фонарь освещал русые волосы, с заметной сединой у висков и линию скул. Лицо взрослое, собранное, с тем спокойствием, которое появляется от опыта. Он просто стоял и смотрел вперёд на башню, без нужды оглядываться по сторонам. Элио разглядывал его фигуру дольше, чем собирался. Ян был не его типичным выбором. Обычно рядом оказывались мужчины его возраста — понятные, удобные, с тем же темпом и привычками. С ними было проще и почему-то — всегда мимо. А этот взрослый балетмейстер зацепил его ещё тогда — в больнице. Своим спокойным и выносливым телом, с той странной уязвимостью, которую не сразу замечаешь. Он был как мрамор с трещиной: смотришь — и взгляд застревает, тянется рука, как будто прикосновение может что-то прояснить. Элио сделал шаг. Потом ещё один. И ощутил свою излишнюю открытость. Спохватился, тут же собираясь обратно. Ян посмотрел в его сторону и незаметно выпрямился. Быстрый и внимательный взгляд серых глаз скользнул по Элио. — Привет, — сказал он ровно, когда Элио подошёл ближе. Снег оседал на его воротнике, тая у виска — он встряхнул головой. — Привет, — ответил Элио. — Пойдём? — произнёс Ян первым. Элио кивнул, и они двинулись в сторону Сены, туда, где между деревьями уже был отчетливо виден светящийся силуэт Эйфелевой башни. Они шли рядом, не держась за руки, иногда их шаги совпадали — и локоть Яна задевало коротким, неприятно-приятным касанием. Вокруг люди радовались снегу без стеснения: кто-то резко останавливался и поднимал лицо к небу, совершенно не заботясь о прохожих. Подростки снимали тиктоки и кидались снежками, дети поменьше ловили летающие хлопья ладонями. В этот вечер Париж перестал держать своё привычное надменное лицо. — Кажется, для парижан снег — это целое событие, — сказал Ян, не поворачивая головы. — Да, я вот вижу его от силы пару раз в год, — ответил тот улыбаясь. — Здесь. И когда на Монблан ездим. — Катаешься? — спросил Ян, не сразу, поправляя шарф. — На лыжах. А ты? Ян усмехнулся почти без улыбки. — Я балетмейстер, Элио. — В балете редко остаётся время на что-то ещё, — добавил он спустя мгновение. — Сначала всё время танцуешь. Потом… просто работаешь. Элио кивнул в ответ и они продолжили идти рядом ровно настолько, чтобы чувствовать тепло друг друга и делать вид, что это ничего не значит. Снег забивался под шарф; Ян одёрнул воротник и снова спрятал руки в карманы, поймав себя на раздражающем желании идти вровень. Элио не делал ни шага ближе, Ян же привык, что если зовут, то тянут. Здесь звали и почему-то не тянули. Они уже приблизились вплотную к башне, когда Элио вдруг свернул в сторону, туда, где шум становился громче, а свет — ярче. Ян сначала решил, что это обход, но через несколько шагов понял: нет. — Ты уверен? — спросил он, уже различая впереди гирлянды и людские спины. — Более-менее, — ответил Элио и, не оглядываясь, шагнул в поток.

***

Рождественская ярмарка у Сены жила своей жизнью. Здесь пахло сладким, пряным и слишком сразу всем: карамелью, глинтвейном со специями, жареными каштанами и запечёнными бататами. Люди шли очень плотным потоком, сталкивались, смеялись, фотографировались — и совершенно не оставляли пространства для дистанции. Ян остановился на секунду. — Ты сейчас серьёзно? — уточнил он. — Это твоя идея романтической прогулки? Элио обернулся — впервые за весь вечер — и посмотрел на него спокойно, даже немного вопросительно. — Ты же говорил, что у тебя нет на такое времени, — сказал он. — Вот, я решил разнообразить программу. Снег. Люди. Париж в естественной среде обитания. — Я балетмейстер, — протянул Ян. — Я привык к сцене, где толпа сидит и молчит. — Тогда считай это интерактивом, — пожал плечами Элио и снова повернулся вперёд. Ян раздражённо выдохнул и шагнул следом. Толпа сомкнулась почти сразу. В какой-то момент Элио замедлился и на секунду поднял руку, касаясь Яна чуть выше локтя, и Ян, сам того не планируя, не отстранился. — Ты вообще любишь это? — спросил он, наклоняясь ближе, чтобы его услышали. — Толпы? — уточнил Элио. — Нет. — Тогда зачем? Доктор не ответил сразу. Он посмотрел вперёд, на огни за рекой, что темнела за рядами палаток. — Иногда полезно не выбирать ожидаемое, — сказал он наконец. — Сразу становится понятно, на что ты вообще опираешься. Ян хмыкнул. — Смело. Особенно если учесть, что я обычно предпочитаю выбирать декорации сам. Элио усмехнулся. Толпа снова сдвинулась, и Ян инстинктивно прикрыл Элио плечом от чьей-то резкой траектории. Сделал это раньше, чем успел подумать. Доктор заметил и ничего не сказал. В какой-то момент, когда поток людей стал плотнее, Элио вдруг остановился у палатки с напитками. — Мне хочется глинтвейна, — сказал он внезапно. Ян приподнял бровь. Ему, привыкшему к сценам, где всё просчитано заранее, эта импровизация не нравилась. Толпа теснила, сесть было негде — только шаткие ярмарочные столики, облепленные мокрым снегом. — Сейчас? — уточнил он, не скрывая скепсиса. — А почему нет? — Элио уже потянулся к бумажнику. Ян положил ладонь ему на запястье. — Потому что тут невозможно стоять, — тихо сказал он. — И пить горячее в толпе — так себе перспектива. Пойдём дальше на набережную и возьмём что-нибудь у маленьких киосков. Там хоть дышать можно. Элио посмотрел на него своими широко открытыми стеклянно-голубыми глазами и кивнул. — Хорошо. Ян почувствовал странное облегчение, с этим доктором это было… непривычно приятно. Они вышли из круга палаток, шум остался позади. Ян разжал пальцы в карманах, только сейчас заметив, как крепко держал ткань. — Ты умеешь выбирать места, — заметил он. — Очень… разнообразные. Элио усмехнулся, не останавливаясь. — Париж не обязан быть удобным. Они прошли ещё немного, и Ян заметил про себя, что разглядывает профиль Элио — чёткая линия скулы, лёгкая полуулыбка, тёмные волосы, в которых снег застревал мелкими светлыми точками. У второго киоска людей не было — только пар над крышкой кастрюли с глинтвейном и сладкий запах специй. Элио остановился первым. — Deux vins chauds, s’il vous plaît, — сказал он и Ян неожиданно улыбнулся. Когда им подали бумажные стаканы, Элио осторожно вдохнул аромат и тихо, детским жестом, подул на пар. Ян поймал себя на том, что снова смотрит. Эта странная смесь — взрослый врач с ледяной выдержкой и вдруг мальчишка с горячим стаканом в руках — действовала на него куда сильнее, чем снег или мерцающая башня. — Горячий, — сказал Элио и обжёгся на глотке, едва заметно поморщившись. Это движение — живая и смешная микросекунда — сбило что-то внутри Яна. Он вспомнил больницу: стерильный свет, запах антисептика, и того юношу с внимательными руками, который держался слишком собрано для своих лет. Тогда, в больнице, Ян сразу всё для себя упростил: Зайчик. Из тех, что бывают аккуратными, удобными и неопасными. Теперь же — спустя время, несмотря на свет гирлянд и розовые от холода уши, он начинал понимать: ни хрена он не зайчик. — Осторожнее, — произнёс Ян своим низким голосом. Элио игриво посмотрел на него в ответ, и они сделали по глотку. Глинтвейн оказался тёплым, насыщенным, пахнущим корицей и апельсином. И вдруг — оба тихо рассмеялись. — Надо же, — произнёс Ян. — Мы пьём горячий глинтвейн в декабрьском Париже у Эйфелевой башни. Как туристы. — Или как люди, у которых сегодня хороший вечер, — ответил Элио, зажмурив глаза от удовольствия. Ян отвернулся к реке, чтобы скрыть реакцию, хотя по сути давал себе секунду прийти в себя. И пока он допивал глинтвейн, Элио лёгким движением чуть качнулся вперёд — и вдруг, без предупреждения, поднялся на носки и коснулся его губ, увлекая в поцелуй. Ян отстранился мгновенно. Ладонь автоматически легла на грудь доктора, поставив границу, которую трудно было не понять. — Так не делай, — тихо и серьёзнее, чем собирался, сказал он. Элио недоумённо застыл. — Почему? У Яна слова застряли в горле. Он всегда оглядывался — слишком много лет прожил в Петербурге, где любое «заметят» считалось риском. Но объяснять это вслух… кому? Человеку, который никогда так не жил? Под снегом на рождественской ярмарке? — Не на людях, — сказал он наконец сухо. Элио аккуратно кивнул, не сводя с Яна своих стеклянно-голубых глаз. Полшага назад и что-то закрылось. Привычка: свернуть чувства внутрь, до ясного холода в глазах. Ян выругался про себя. Но затем мягко и уверенно коснулся локтя Элио и повёл его под арку — туда, где голоса с ярмарки рассыпались ещё до того, как долететь. Там, в тишине между стенами, Ян остановился. Наклонился. И поцеловал сам. Медленно, исправляя собственную ошибку и привычно ведя, как он всегда умел. Когда он отстранился, дыхание ещё касалось губ Элио. — Вот так, — произнёс Ян негромко на выдохе. — Пойдём ко мне, — сказал Элио тихо, почти бархатно, всё ещё прижимаясь к Яну. — Тут недалеко. Ян усмехнулся и уголок губ дрогнул. — Не уверен, что это хорошая идея, — ответил он, но взгляд говорил обратное, и слова расходились с тем, как он держал его сейчас. Элио, не отстраняясь, провёл кончиками пальцев по лацкану его пальто — будто что-то поправлял, хотя там нечего было поправлять. — Правда? Он приподнялся, и Ян почувствовал на себе его дыхание. — Забавно. Потому что твой… интерес сейчас очень сложно не заметить. На секунду глаза балетмейстера хищно сузились — как у человека, которого поймали за слабостью, но который всё равно не сдаст позиции. — Ты чересчур внимательный, — бросил он тихо. — И слишком уверен в себе. — Я — врач, — мягко улыбнулся Элио. — У меня хорошая диагностика. Ян хмыкнул — низко, почти опасно. Он поймал пальцами запястье Элио так, чтобы тот сразу понял, кто здесь привык держать темп. — Диагностика, говоришь? Тогда диагностируй следующее: я не люблю сюрпризы. Особенно те, что выходят на кухню утром. Элио едва заметно склонил голову. Там появился блеск. И вызов. — Хорошо, — сказал он. — Тогда учти: сегодня дома я один. Никаких сюрпризов… кроме тех, которые выбираешь сам. Ян задержал дыхание, потом наклонился к нему и сказал почти в губы: — Ну что ж, тогда, считай, ты меня убедил.

***

Такси свернуло на улицу Гинеме и остановилось: снег шёл уже всерьёз, густыми хлопьями. Город начинал выглядеть уже не как Париж, а как его фантазийная версия. Огни мутнели, тени смягчались, и у Люксембургского сада всё стало нереальным: похожим на фон сцены, на который кто-то насыпал слишком много белого конфетти. Ян вышел следом за Элио, вдохнув терпкий холод, перемешанный с запахом садовой земли и мокрой коры. Над решёткой сада ветви деревьев выглядели так, будто кто-то рисовал их углём и сверху расплескал белил. Изящный дом Элио возвышался прямо перед ними, проглядывая золотистыми пятнами света из окон сквозь хлопья снега. Ян неожиданно подумал, что если бы в Щелкунчике понадобился дворец принца, он выглядел бы именно так. Элио легко взбежал на ступени. И на последней ступеньке он подпрыгнул, плавным, танцевальным движением разворачиваясь к двери. И тут в голове у Яна на секунду мелькнула сцена: детская, смешная — как Маша в первый раз смотрит на Принца. И такое же нелепое чувство, что что-то сейчас «откроется». Так, Виткевич. Хватит. Ещё немного — и ты решишь, что это Щелкунчик, а не вечер среды. Доктор под этим снегом явно теряет остатки врачебной сдержанности. Как кот под валерьянкой. Элио заметил его взгляд, и не смутившись и не меняя тона, сказал: — Это всё снег. Атмосфера влияет. И улыбнулся. Ян усмехнулся себе под нос. Снег, конечно. Только снег. И пошёл следом за Элио. В парадной стояла живая ёлка — такие ставят по всему Парижу. — Она тут каждый год, — сказал Элио, проходя мимо. — Никогда не успеваю заметить, когда именно появляется. — Умеет материализоваться вовремя, — хмыкнул Ян. Они поднялись вместе без лифта. На этот раз Ян уже не задерживал шаг и не оглядывался так, как тогда — в первую ночь, когда парадная доктора удивила его своей вычищенной роскошью, будто он угодил в музей, а не в жилой дом. Витражи отбрасывали на лепнину стен мягкий разбитый свет. И то, что раньше резало глаз, теперь воспринималось намного проще. Элио толкнул тяжёлую дверь из ореха ладонью, и тёплый воздух прихожей развернулся им навстречу. Снаружи снег всё падал и падал, превращая город в сказку, а внутри начиналась другая история — куда опаснее и куда интереснее.