Омела

Тихонов нервно закусил губу, его взгляд метнулся по пустынному коридору, выхватывая из полумрака очертания уходящих теней. Пальцы за спиной сжимали небольшой, но такой ценный пакет. На лице появлялась и тут же исчезала вымученная улыбка, когда мимо проходили последние коллеги. Он застыл в дверях своего кабинета, ожидая пока главный офис ФЭС не погрузиться в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов где-то вдалеке. Офицер охраны, заранее подговоренный, с небрежностью отошёл куда-то и Иван, стараясь дышать ровнее, принялся возиться у двери другого кабинета. Стул под его ногами издал противный, оглушительно громкий скрип, эхом отразившийся от стерильных стен. Тихонов вздрогнул, замирая на секунду, прислушиваясь. Зажав в зубах фонарик, он снова принялся за работу, стараясь меньше шелестеть пакетом. Судорожно выдохнув пару непечатных слов, он спрыгнул на пол, одним движением вернув всё на свои места. Подмигнув подошедшему офицеру с наигранно-развязным видом, зашагал прочь. — Надо будет прийти пораньше, — выдохнул он уже на улице, ступая по хрустящему снегу. Внутри всё ликовало, и он, кажется, сам светился от возбуждения, как новогодняя гирлянда. Натянув наушники, программист зашагал в сторону дома, насвистывая под нос бодрую, беспечную мелодию, которая так контрастировала с только что пережитым напряжением. Но в кармане его пальто лежал тот самый пакет — молчаливый свидетель его ночной вылазки, ради которой он рискнул всем.

***

Галина Рогозина с самого утра чувствовала под кожей назойливое, щемящее беспокойство. Этот странный, параноидальный импульс, необъяснимый и плотный, царапал изнутри. Ещё будучи в своей квартире она отправила оперативников в Готымск на выезд, а сама отправилась в ФЭС. Войдя в офис, она механически поставила подпись на документах, кивнула сотрудникам и почти сразу же столкнулась в коридоре с Тихоновым. Молодой специалист был удивительно возбуждённый, его пальцы нервно теребили край халат, а речь, сбивчивая и путаная, больше походила на бред. — Иван! Угомонись, — резко махнула рукой Рогозина, толкая дверь своего кабинета. Её голос прозвучал жёстко, по-командирски. — Ты несёшь какой-то бред. И ещё с самого утра. Что происходит? — Ничего! — тут же, почти взвизгнув, ответил парень, замирая левее от двери. Его глаза бегали по сторонам, избегая встречи с её взглядом. Рогозина, хмурясь, убрала сумку под стол. Она уже собиралась потребовать внятных объяснений, как вдруг её остановил странный запах. Он висел в воздухе кабинета — приторно-сладкий, с горьковатой нотой, отдалённо напоминающий раздавленные ягоды и какой-то зелени. Этот растительный, почти праздничный аромат был настолько неуместен в стерильной атмосфере кабинета полковника, что на мгновение сбил её с толку. — Чем это пахнет? — её голос стал тише, но приобрёл опасную ноту. Она медленно обвела взглядом комнату, ноздри непроизвольно вздрагивали, пытаясь уловить направление. Запах был рассеянным, будто кто-то недавно принёс сюда что-то и спрятал. Он въелся в кожу кресел, смешался с запахом пыли и бумаги. — Это что за бред? — невольно вырвалось у неё, и она тут же нахмурилась. Это было абсурдно. — Галина Николаевна! — Дверь кабинета с силой распахнулась, и на пороге, едва не споткнувшись, возникла Татьяна Белая. Иван инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать её, и женщина, выпрямившись, кивнула ему в благодарность. — Спасибо. Галина Николаевна! Пришли данные по звонкам погибшего. Есть одно важное совпадение. — Отлично, — мгновенно переключившись, Рогозина взяла из её рук распечатку, глаза уже бегло выхватывали ключевые строки. — Вот оно как, интересно. Срочно отправить адрес нашим, я достану ордер. Тихонов в это время нервно переминался с ноги на ногу, словно школьник, ожидающий вызова к директору. Когда Белая, получив короткие указания, направилась к выходу, он резко шагнул вперёд, преградив ей путь. — Ты чего? — Татьяна недоумённо подняла бровь, оглядывая его взволнованное лицо. Вместо ответа Иван загадочно ткнул пальцем вверх, и когда она инстинктивно подняла взгляд, он резко наклонился вперёд. Его губы неловко коснулись её щеки, задев уголок губ. Поцелуй получился смазанным и стремительным. Татьяна отреагировала с рефлекторной скоростью — оттолкнула его так, что он отлетел к косяку. — Ты что, совсем крышу снесло, Тихонов? — её голос прозвучал грозно, но по лицу разлился предательский румянец. — Вовсе нет! — парировал Иван с напускной бодростью, вытирая тыльной стороной ладони губы. — Это... традиция! Заграничная! — Так вот чем это пахло! — Галина вышла из-за стола, её взгляд, острый и цепкий, уловил то, что висело прямо над дверным проёмом. Небольшой пучок омелы с восковыми белыми ягодами покачивался при движении двери. — Чьих это рук дело? Взоры обеих женщин — Рогозиной с холодным любопытством, Белой с возмущением — устремились на Тихонова. Тот лишь невинно улыбнулся во всю ширину рта, преувеличенно мотая головой из стороны в сторону, как заводной зайчик. — Так, ладно, хватит! За работу! У нас убийство, вообще-то, — попыталась вернуть серьёзность Галина, но в уголках её губ уже играла неподвластная ей улыбка. И именно с этого момента кабинет начальницы ФЭС превратился в филиал цирка. Следующими под раздачу попали майоры Майский и Круглов. Два взрослых, видавших не малого опера, замерли в дверном проёме. Рогозина, не в силах сдержать смеха, ткнула пальцем в воздух над их головами. — Инструкция простая, — её голос дрожал от сдерживаемого хохота, — традиция! Без выполнения — рапорт о неподчинении! Майский, высокий и хмурый, и Круглов, спокойны и подтянутый, переглянулись с выражением лиц, говорящим: «Шеф точно переработала». Они заворчали, пробормотав что-то о «несвоевременных играх». Однако Галина, скрестив руки на груди, лишь подняла бровь, давая понять, что это приказ. Первым сдался Майский. С тяжёлым, театральным вздохом он неуклюже наклонился и чмокнул в висок своего напарника, бормоча не лестные комментарии. Круглов отпрыгнул, как ошпаренный, вытирая часть лица тыльной стороной ладони. —Ах ты ж... Я тебе устрою психушку сейчас! Но его гневные слова потонули в оглушительном хохоте Галины. Она прикрыв лицо руками, уже не сдерживалась и смеялась до слёз, откинувшись на спинку кресла. Круглов, пунцовый от смущения, быстрым шагом направился к столу, бормоча под нос проклятия в адрес «идиотских традиций». А когда дверь закрылась, из коридора донёсся счастливый, почти мальчишеский смех Ивана. Он притаившись за углом, с восторгом наблюдал за всем этим цирком. Дальше в ловушку снова попала Белая, но на этот раз в компании Валентины Антоновой. Та, удивлённая неожиданным украшением над дверью, вместо возмущения рассмеялась своим звонким, каскадным смехом. — А что, мило! — прощебетала Валентина и, недолго думая, звонко чмокнула довольную Татьяну в щёку. Почти сразу же сама подставила свою, получая от коллеги такой же яркий, театральный поцелуй. — Ну, и кто это тебя надоумил, а, Галина? — с притворной строгостью поинтересовалась патологоанатом, устраиваясь в кресле. — Да так... — Рогозина отмахнулась с загадочной усмешкой, делая вид, что изучает документы. — Сорока на хвосте принесла. — Ага, сорока, — с хитрой улыбкой подхватила Белая, удобно устраиваясь напротив. — Невысокая, худая, с вечным «шилом» в одном месте и дипломом программиста. Кабинет снова наполнился сдержанным смехом трёх женщин, который уже через минуту сменился деловыми, приглушёнными обсуждениями деталей дела. После обеда вернулись Власова и Березин, которые сразу же направились в кабинет. Уставшие, пыльные и голодные, они замерли под злополучной омелой, будто два бульдога, учуявшие незнакомый запах. Плечи Власовой были напряжены под фирменной курткой ФЭС. Взгляд Березина, уставленный на покачивающуюся ветку, выражал глубочайшее профессиональное подозрение — словно он изучал вещдок на месте преступления. — Галина Николаевна, — прохрипел он снимая куртку с видом человека, которого оторвали от крайне важного дела, — у нас там на столе труп, а вы тут в игры играете. — Как минимум, три, — буркнула Власова, проводя рукой по уставшему лицу. — И без каких-либо поцелуев. Она демонстративно наклонила голову в другую сторону от ветки омелы, направляясь к столу, а Березин, фыркнув, проследовал за ней. Но даже их ворчание не смогло окончательно развеять лёгкую, безумную атмосферу, которую Тихонов принёс в этот день.

***

Спеша на собрание после допроса, Тихонов бормотал ругательства, пытаясь собрать с пола рассыпавшиеся бумаги для Галины Николаевны. В суматохе рабочего дня и сложностей со взломом телефона он совершенно забыл о своей шалости. И вот, проехавшись по идеально вымытому полу, он с глухим ударом врезался в широкую, твёрдую спину Майского, замершего в дверном проёме. Подняв испуганные глаза на оперативника, Тихонов громко сглотнул. Внезапно воцарившаяся тишина в кабинете была оглушительной. Все присутствующие — Круглов, Власова, Антонова, Галина, Татьяна и Березин — уставились на разворачивающуюся картину с одинаковыми лицами зрителей в театре. Березин переглянувшись с Власовой, подмигнул ей, после чего крутанулся на стуле, привлекая внимание "виновников". —Эй, а у нас тут сегодня, говорят, заграничные традиции, — начал он нарочито небрежно, растягивая слова. Его взгляд скользнул по омеле над головами Ивана и Сергея. — Правила для всех одинаковы, — тут же подхватила Власова, развалившись в кресле с видом невинной девы. Она пожала плечами, будто говоря: «Что поделать, таков закон», и бросила красноречивый взгляд на злополучную ветку. Тихонов снова сглотнул, вжимая голову в плечи и прижал папку с документами к груди, как щит. В голове у него пронеслись все утренние шутки над Сергеем и несколько нелестных эпитетов в собственный адрес. Ирония судьбы была беспощадна — он попал в собственную ловушку с идеальной точностью. Только вот крепкий, вспыльчивый и высокий майор был последний в списке его желаний. Майский медленно, с почти зловещей плавностью, повернулся. Его лицо оставалось каменным, но в глазах плясали черти. Он молча поднял взгляд на омелу, затем медленно перевёл его на бледнеющего Тихонова. — Ну что, специалист, — голос Майского прозвучал низко и размеренно, словно удар гонга перед казнью. — Традиция есть традиция. — А... э... Может, обойдёмся? — Тихонов попытался сделать шаг назад, но Сергей был быстрее. Его железная хватка намертво зафиксировала плечи программиста, не оставляя ни шанса на отступление. — СТОЙ! ЭТО ЖЕ НАСИЛИЕ! ГАЛИНА НИКОЛАЕВНА, СПАСИТЕ! Но Галина Николаевна, закусив губу, лишь молча наблюдала, положив подбородок на сцепленные пальцы. Её глаза блестели от смеха, который она с трудом сдерживала. Иван продолжал отчаянно упираться, болтая ногами в воздухе, но Майский, не обращая внимания на его потуги, с лёгкостью поднял его ещё выше, как котёнка. Крики Тихонова тонули в оглушительном хохоте коллег. Круглов, красный от смеха, чуть не падал со стула, а Власова, скрестив руки на груди, с невозмутимым видом комментировала: — Держи ровно, Серёг. А то промажешь. — Не учи учёного, — беззлобно бросил Майский, приближая своё невозмутимое лицо к искажённому ужасом лицу Тихонова. — Я... я подписку о неразглашении подписывал, а не о... о таком! — выдавил из себя Иван, пытаясь отклониться. — Считай это дополнением к трудовому договору, — прорычал Сергей, и в кабинете повисла драматическая пауза. Ещё несколько секунд Сергей издевательски медлил, нависая над брыкающимся Тихоновым. Он с преувеличенно суровым видом смотрел в глаза, затем неожиданно разжал руки. Иван моментально обошел высокого мужчину, стоило ногам коснуться пола. Но уже через секунду получил не слабый толчок в спину. — Совсем легонько, — прощебетал Майский, обращаясь к Рогозиной и расплываясь в самой невинной улыбке, какая только могла поместиться на его обычно хмуром лице. — Всё в порядке, — поправил халат Тихонов, смерив оператива уничижительным взглядом. — Ничего не сломал. Лицо, к счастью, тоже цело. Хотя щетина, Сергей Васильевич, царапается. — Так, кажется, пора снимать эту штуку, — Галина Николаевна закатила глаза, делая вид, что её терпение лопнуло, но уголки губ предательски подрагивали. — А то скоро до настоящей драки дойдёт. — А как по мне, очень даже забавно, — с лёгкой ухмылкой вставила Рита, удобнее устраиваясь в кресле, будто готовясь к продолжению спектакля. — Столько лет работаем — такого цирка ещё не было. Интересно, кто следующий? — Поддерживаю, — тут же откликнулась Татьяна. — Те два лаборанта из криминалистики, что заходили с документами, были просто очаровашки. Думала, сейчас поругаются, кто кого должен целовать. — О, не знаю, мне парочка Данилов и Березин больше понравилась, — с блаженной улыбкой сообщила Валентина, подмигнув Роману, который кинул в её сторону мрачный взгляд. — Ну такие милые, прям сердце радуется. — А когда эти двое вообще тут оказывались? — встрепенулся Тихонов, снова почувствовав себя в своей стихии свидетеля и летописца всех перипетий. — Поддерживаю вопрос, — нахмурился Майский, устраиваясь на столе рядом с Валентиной. — Почему мы, главные действующие лица этого... цирка, пропустили такое знаковое событие? —Знаковое событие — это когда преступника возьмёшь. А это так, самодеятельность. — Фыркнул Роман, демонстративно открывая свою папку. Но его ворчание потонуло в общем смехе. Казалось, эта нелепая ветка омелы, висящая в дверном проёме, на какой-то миг стёрла все служебные ранги и суровые будни, сплотив их в чём-то глупом, но по-человечески тёплом. И даже вечно серьёзная Рогозина понимала — иногда такая «самодеятельность» нужна не меньше, чем раскрытое дело.

***

Полковник федеральной экспертной службы сидела за своим столом, уставившись в разложенные перед ней документы. Взгляд скользил по отчёту о вскрытии, останавливался на фотографиях с места преступления, вновь и вновь возвращался к распечатке звонков. Но всё это расплывалось в глазах, превращаясь в бессмысленное мельтешение. Она снова посмотрела на снимок мёртвого, поблёкшего лица девушки — и судорожно выдохнула, с силой сжав пальцами переносицу. Дело и вправду было тяжёлым, но сейчас оно казалось не просто трудным, а каким-то злобно-запутанным. Словно паутиной, и каждая нить этой паутины давила на нервы, натягивая их до предела. А ещё эти идиоты из ФСЗ, которые встали поперёк горла, прикрывая своего «неприкасаемого» подозреваемого. С раздражением она сгребла все листы и папки в одну беспорядочную кучу, пытаясь навести хоть какой-то порядок, но выходило только хуже. Бумаги шуршали, выскальзывали из рук, не желая подчиняться. Нервы сдали окончательно. С резким, яростным движением она отшвырнула непослушную папку, вскочила. Упёршись руками в стол, зажмурилась, пытаясь вдохнуть глубже, вернуть себе контроль. — Галь... Тихий голос нарушил гнетущую тишину. Дверь кабинета бесшумно закрылась, и на пороге появилась Валентина. Её цепкий взгляд мгновенно оценил хаос на обычно идеально организованном столе и одинокую фотографию, валявшуюся под стулом. На снимке была та самая девушка, что сейчас лежала в её морге под белой тканью. — Ты почему ещё здесь? — спросила она, но вопрос был чистой формальностью. Ответ и так витал в воздухе, густом от отчаяния и ярости. — Всё совсем плохо? — уже мягче осведомилась Валентина, оставляя свою сумку и шарф на стуле приближаясь к начальнице. — Это невыносимо, — голос Галины прозвучал резко и надтреснуто, когда она рухнула на стул, будто под невидимой тяжестью. — Мы что-то упустили, Валя. Я это чувствую кожей, но не могу понять — что! Улики железные, а эти... эти ублюдки из службы защиты душат нас, как никогда! — Тише, — шумно выдохнула Валентина. Она подошла вплотную и положила ладони на её плечи, сжимая их с такой силой, чтобы через это давление передать хоть каплю опоры. — Дыши. Просто дыши. Сначала успокойся, потом будем думать. Вместе. Я же с тобой. — Думать? — Галина горько усмехнулась, но не стала сбрасывать её рук. Наоборот, её плечи под ладонями постепенно перестали дёргаться. — Они весь день звонили «для уточнения деталей». А на самом деле — очередной намёк, чтобы мы свернули активность. Власова рвет и мечет от того, что рядом с ними маячит какой-то "пижон" Она снова провела рукой по лицу, но теперь это был жест не ярости, а глухой, выматывающей усталости. Валентина рассмеялась, тихо, почти про себя, но Галина услышала и покосилась на стоящую рядом Антонову. Та в ответ лишь продолжала разминать затекшие мышцы, безмятежно улыбаясь. — Ладно, — наконец выдохнула Галина, и в её голосе проступили первые проблески возвращающегося самообладания. — Что у тебя там? Что-то, что не вошло в официальную бумагу? — Формально — нет. Неофициально... — Валентина тут же метнулась к сумке, доставая оттудa потрёпанный блокнот. — У нашей девушки под ногтями был не только грунт с места, где её нашли. Есть микрочастицы. Краска. Очень специфического состава. Я отправила пробу на спецанализ, но... — Она многозначительно посмотрела на Галину. — Но ты уже догадываешься, куда это может вести, — закончила за неё Рогозина. В её глазах зажёгся знакомый Валентине огонёк — холодный, собранный, охотничий. — Догадываюсь, — коротко кивнула патологоанатом. — И если я права, то нашим друзьям из ФСЗ придётся о-очень долго объяснять, почему эта краска используется исключительно на одном из их закрытых объектов. Галина медленно выпрямилась во весь рост. Хаос на столе вдруг перестал её раздражать. Он стал просто рабочим беспорядком, фоном, на котором проступали чёткие контуры истины. — Это может объяснить, почему они так вцепились в это дело, — сказала она твёрдо, вновь притягивая к себе стопку документов. — Султанов мне голову отрубит, если мы не найдём достаточно доказательств. — Тихонов и Амелина уже в работе. — Валя вновь подошла к столу, накрывая ладонью разрозненные листы отчёта. — А тебе, полковник, пора идти домой. Ты смотришь на эти бумаги шестой час подряд. Свежий взгляд утром нужен больше, чем ещё одна ночь за этим столом. Галина рефлекторно потянулась к бумагам, явно собираясь проигнорировать пылкую речь, но Антонова тут же накрыла её ладонь своей. Её пальцы — тёплые и уверенные — мягко сжали застывшую кисть Рогозиной, а во взгляде появилась стальная, не терпящая возражений твердость. — Домой, Галь. Пора домой, — настойчиво повторила она, и её голос смягчился. — Сегодня дома девочки. Уверена, они ждут тебя. Внезапно дышать стало тяжело, будто в лёгких не осталось воздуха, а в груди сжалось что-то горячее и колючее. Её упрямый, отточенный годами взгляд дрогнул, поплыл, сменившись на удивлённо-ошарашенный, полную потерю опоры. Всегда собранный полковник, железной рукой управляющий огромной службой, в этот миг была похожа на оленёнка, застывшего в свете фар, — беззащитная, растерянная и до глубины души тронутая. Валя не смогла сдержать тёплую, лучистую улыбку, в которой читалась бездна нежности и понимания. Её хватка, изначально просто удерживающая, стала не просто нежнее; она превратилась в бережное, почти ритуальное поглаживание. Большой палец принялся мягко водить по озябшей тыльной стороне ладони Галины, словно стирая следы усталости и напряжения. — Ты имеешь ввиду... — тихо, почти неслышно начала Рогозина, и её голос сорвался. Она не могла поверить, что вот так вот это все случится. Все вопросы моментально отразились на лице женщины, но тут же исчезли под щемящее чувство где-то под сердцем. — Да, — без промедления, мягко, но твёрдо кивнула Валентина, моментально сплетая их пальцы в прочный, живой замок. — Мы же не дети какие-то, в конце концов. Пора. Антонова, снова улыбнулась — лёгкий, одобряющий лучик, — и этого оказалось достаточно, чтобы Галина, почти не думая, позволила поднять себя с места. Она подчинилась этому мягкому, но неумолимому движению, ощущая, как груз проблем понемногу отступает, уступая место чему-то тёплому и светлому. Валя улыбнулась, увидев эту покорность, и Галина, наконец, послушно пошла за ней. Внутренне дав себе слово забыть о деле. Хотя бы на один вечер. У порога они на мгновение остановились, и Галина, по старой служебной привычке, пропустила коллегу вперёд. Но та замерла, заставив и Рогозину остановиться. Немой вопрос в глазах Галины растаял, превратившись в тёплое, понимающее сияние, когда Антонова кивнула куда-то вверх, над их головами. Там вилась весёлая веточка омелы. Валя приподнялась на носочки, её движение было плавным и лишённым всякой спешки. Тёплые, мягкие губы нежно коснулись щеки Галины, задержавшись на миг дольше, чем предписывали приятельские условности. В этом мимолётном прикосновении было столько нежности, поддержки и безмолвного «спасибо», что у Рогозиной снова перехватило дыхание. И они снова улыбнулись — уже обе, уже легко и свободно. Кутаясь в пальто и приглушённо перебрасываясь словами о предстоящем ужине, они вышли в прохладный вечерний воздух. Семейном ужине. И в этом простом слове был весь мир, который они вместе берегли от окружающего их хаоса. — Кто бы мог подумать... — протянул Тихонов, вставая плечом к плечу с Ритой в полумраке коридора. — Хотя, если вдуматься, ничего особенно удивительного. Власова медленно, с преувеличенной театральностью приподняла бровь, окинув его взглядом, полным красноречивого сарказма. Тихонов попытался скопировать её расслабленную позу, но получилось это у него неловко, отчего Рита фыркнула. — Ничего удивительного? — парировала она, едва заметно улыбаясь. — Может, тебе сразу в пророки записаться, Иван? Или, может быть, ты всё это время вёл дневник наблюдений за их «ничего не удивительными» взаимоотношениями? — Думаю, два в одном, — начал Иван, игнорирую её колкость, но с лёгкой улыбкой. — Всё это вполне ожидаемо. Они же давно... рядом. Знают друг друга как облупленных. — Он сделал паузу для драматизма. — А с другой стороны... — С другой стороны, — перебила его Рита, притворно-озабоченно сдвинув брови, — всегда удивительно видеть, как наш ледяной айсберг в погонах тает от одного прикосновения патологоанатома? Это ты хочешь сказать? Глубокомысленно. Прямо поэтично. Может, сочинишь сонет? «Ода растаявшему полковнику»? — Видела бы ты её взгляд... — упрямо продолжил Тихонов. — Ага, видела, — врезался в их диалог третий голос, заставив Тихонова и Власову вздрогнуть и резко развернуться. — У нас вообще-то на столе улики разлагаются, а вы тут роман в жанре «служебный» обсуждаете. Продолжайте, продолжайте, я просто протокол почитаю. Или, может, мне принести попкорн? Оксана Амелина стояла в паре шагов от них, скрестив руки на груди. — Видишь, Амелина злорадствует, потому что не знает всех дел, — с важным видом констатировал Иван, наклоняясь к Рите, но глядя при этом на Оксану. — Думаешь, она нас убьёт? — тут же подыграла Власова, также понижая голос до драматического шёпота. — Оформит как самоубийство при крайне загадочных обстоятельствах, и все дела. Мы-то знаем слишком много. Оксана закатила глаза с такой силой, будто пыталась разглядеть собственный мозг. Она демонстративно, очень громко вздохнула, убирая руки в карманы халата. Весь этот спектакль был забавный, но не тогда, когда у них было невероятно много дел. — Убить? — парировала она, имитируя разочарование. — Нет, это слишком милосердно и банально. Я придумала кое-что похуже. Я оформлю вас на сверхурочную работу с тем подозреваемым, который два часа рассказывает про энергетику кристаллов. Без перерыва на кофе. Без права на тишину. Это и будет актом возмездия за вашу сплетническую деятельность. Она сделала паузу, наслаждаясь их немного побледневшими лицами. — Ну что, герои? Продолжаем обсуждение взглядов нашего руководства? А может, всё-таки пойдём и будем делать вид, что мы здесь работаем? Выбор за вами. Но предупреждаю — мёд на губах полковника я в отчёт не внесу, а вот ваше безделье — запросто. Программист и оперативник синхронно кивнули, как пара дисциплинированных школьников. Оксана, удовлетворившись этой немой капитуляцией, развернулась и направилась в кабинет. Спиной она чувствовала два пронзительных взгляда, но лишь один из них заставлял кровь приливать к щекам — тот, что принадлежал Власовой. Он будто обжигал её насквозь, оставляя на коже невидимый, но отчетливый след. И пусть этот взгляд сейчас изучал с любопытством её фигуру, а не профессиональные заслуги, Оксане отчего-то хотелось, чтобы он задержался подольше. Она сжала ручку двери, пытаясь вернуть себе привычную холодную собранность. Но мысленный образ оперативника — упрямо вставал перед глазами. Амелину всегда волновал один конкретный взгляд, тот, что был холоднее любого айсберга и сложнее любой головоломки, — взгляд Риты. И этот беспорядок в собственных чувствах злил её куда сильнее, чем любое служебное нарушение. — Я вот одного не понимаю, — нарушила тишину Рита, когда дверь за Оксаной окончательно закрылась. — Зачем ты повесил эту дурацкую ветку над дверью? Неужто внезапно проникся праздничным духом? — Ну как... — Иван нахмурился, повернувшись к женщине с наигранно-невинным видом. — Праздник, Рождество и Новый год на носу. Создать атмосферу... — Ты можешь врать кому угодно, Тихонов, но мне-то зачем? — Власова угрожающе сделала шаг вперёд, заставляя парня инстинктивно отступить к стене. — Я вижу другое. Ты никогда просто так ничего не делаешь. В этой конторе даже открытка на доске объявлений — это многоходовка. — Тш... Чёрт с тобой, — сдался Иван после нескольких секунд напряжённого молчания, его плечи обмякли. — Ладно. Вообще... я просто хотел пошутить. Ну, знаешь, поднять настроение... А заодно... — он замолчал, потупив взгляд. — Заодно? — Рита склонила голову набок, и её губы тронула едва заметная улыбка. — Белая же часто бегает к Галине Николаевне с отчётами, — выпалил он, наконец, уставившись куда-то в район своего ботинка. — По несколько раз на дню. Я просто... подумал, что... это могло бы быть... забавно. Брови Риты метнулись вверх, наблюдая за тем, как вечно беззаботный, ехидный и умный Тихонов вдруг мнётся. Щёки его заливает густой краской, а пальцы нервно теребят край собственного халата, будто пытаясь найти несуществующие зацепки. Он выглядел как пойманный на месте преступления школьник, пожелавший остаться неузнанным. — Забавно? — медленно переспросила Власова, и её голос зазвучал низко и понимающе. — Тихонов...может, ты надеялся, что определённый работник заметит твою «заботу» о... э-э-э... праздничном декоре и оценит твою романтическую натуру? Иван ничего не ответил, лишь глубже засунул руки в карманы и покраснел ещё сильнее. Ответ был написан на его лице ярче, чем любая служебная записка. Рита тихо рассмеялась, качая головой. — Боже... Настоящий Ромео из следственного отдела. Только вместо балкона — служебный порог, а вместо серенады — ветка омелы. — Рита усмехнулась , убирая руки в карманы любимых брюк. — Поздравляю, Иван, ты только что достиг нового уровня креативности в служебном романе. Жду продолжения. Только, ради всего святого, чтобы наш ледяной айсберг этого не заметила... а то следующее, что она растопит, будет твоя карьера. — Между прочим! — вспылил Тихонов, резко поднимая взгляд. — У меня со служебным романом получилось намного лучше, чем у некоторых. — Он нарочито медленно окинул Власову оценивающим взглядом и сделал шаг вперёд, понизив голос до ядовитого шёпота. — Многие почему-то ставили на другой "служебный тандем", но я-то вижу, кого на самом деле интересует кто. И не тебе меня учить романтике, Власова. Тихонов фыркнул, взмахнул полой халата и быстрым шагом ринулся к кабинету, оставив Риту в оглушающей тишине пустынного коридора ФЭС. Женщина несколько раз моргнула, провожая удаляющуюся спину Ивана. Потом судорожно выдохнула, зажав переносицу пальцами так сильно, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Внутри всё сжалось и окаменело, скребя по нервам ледяной оскоминой от осознания: её раскусили. Раскусил именно Тихонов, которого она считала слишком далёким от подобного. Его слова эхом стучали в висках, настойчиво, неумолимо, вызывая одно жгучее желание — развернуться и уйти. Просто уйти. Рита поджала губы до побелевших полосок, с силой возвращая внимание на пустое место у стены, где только что стоял программист. И в этот миг, заглушая назойливый голос Ивана, в голове врезался другой — её собственный, низкий, упрямый и бескомпромиссный: «Хватит. Беги. Или докажи, что он ошибся». План, вернее, его подобие — стремительное и безрассудное, — выстроился мгновенно, подчиняясь первому порыву смелости, что вспыхнул, как спичка в темноте. Не дав себе ни секунды на сомнения, Власова резко толкнулась от стены и почти бегом кинулась обратно, в сторону лаборатории. — Амелина, можно тебя на минуту! Скрип двери потонул в металле, сквозившем в голосе внезапно появившейся Власовой. Тихонов невольно вжался в собственный стул, переглядываясь с Амелиной, которая едва не уронила пробирку. Та застыла на месте, широко раскрыв глаза, будто перед ней материализовался не сотрудник, а призрак собственных тревожных мыслей. Оксана медленно, с преувеличенной осторожностью, поставила пробирку в штатив. Сощурилась, оглядев сначала своего напарника — в его взгляде читалась виноватая паника, — а потом Риту. Та стояла на пороге, вся — сплошное напряжение: челюсти сжаты, пальцы вцепились в косяк, а носок туфли нервно и быстро выбивал дробь по полу, словно отсчитывая последние секунды до взрыва. — Хорошо, — медленно начала Оксана, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Если это так... — Срочно, — отрезала Рита, и это одно слово, произнесенное без повышения тона, прозвучало опаснее крика. В нём сквозила такая бездонная, накопленная тревожность, что по спине Оксаны пробежал холодок. — Я надеюсь, ты не планируешь убить мою прекрасную напарницу? — встревает Иван, поднимаясь с явным, хоть и запоздалым, желанием защитить коллегу. Он сделал шаг вперёд, но замер под взглядом Власовой. — Поверь, — Рита повернула к нему голову и улыбнулась. Так неестественно широко, так сладко-мило, что это было страшнее любой угрозы. Уголки её губ дёргались, а глаза оставались ледяными и пустыми. Эта гримаса вызвала не просто кривые ухмылки — у Оксаны похолодели пальцы, а Иван невольно отступил на шаг. — Это убийство ей понравится. Я обещаю. Она протянула руку в сторону Оксаны — не для пожатия, а требовательным, властным жестом, полным фатального притяжения. — Идём. Пока я ещё могу это объяснить словами. Амелина кивнула, но на протянутую руку не посмотрела. Она сделала резкий, угловатый шаг в сторону, протиснувшись в узкий просвет между напряжённым телом Власовой и косяком двери, словно стараясь избежать даже случайного прикосновения. Её фигура растворилась в полумраке коридора, поглощённая тенью. Рита, на секунду задержавшись, подмигнула Ивану и скрылась за дверью, плотно притворив её за собой с тихим, но окончательным щелчком. Оставшийся в оглушительной, звенящей тишине Тихонов несколько секунд неподвижно смотрел на матовое стекло двери, за которым уже ничего не было видно. Потом громко, на всю пустующую лабораторию, рассмеялся — один короткий, сдавленный звук, больше похожий на выдох облегчения. Он метнулся к столу, схватил телефон, и его пальцы замелькали по экрану. Тихонов: Тань, наш ледокол Власова только что с таким видом вызвала Амелину «на разговор», что та побелела, как твой халат. Кажется, забавная веточка спровоцировала цепную реакцию. Надеюсь, наш уговор все ещё в силе. Он отправил сообщение, откинулся на спинку стула и снова тихо фыркнул, с глуповатым удовлетворением глядя на экран. Иван и подумать не мог, что его спонтанная шалость обернётся таким драматичным, но безумно интересным спектаклем. Экран ярко вспыхнул почти сразу. Татьяна: Надеюсь, они не убьют друг друга? Я, честно говоря, удивлена, что ты оказался прав. И тебе следует быстрее заканчивать со своими делами, если хочешь, чтобы я исполнила наш уговор. Жду. Иван не смог сдержать очередного счастливого смешка, который перешёл в широкую, по-мальчишески наивную и безудержную улыбку. Он на мгновение прижал телефон к груди, зажмурившись, а потом снова посмотрел на дверь, за которой разворачивалась совсем другая история. «Получилось», — подумал он, и это осознание грело сильнее любого спирта.

***

— Власова, ты может объяснишь, что происходит? — Амелина судорожно выдохнула, почти бегом пытаясь поспеть за оперативником. Её шаги отдавались эхом в пустом коридоре, сливаясь с гулким топотом Риты. — Куда ты так несешься? Зачем? Рита шла впереди, не оборачиваясь, ее силуэт был резким и стремительным пятном в полумраке. Аварийные лампочки у дверей мигали тревожным красным, выхватывая из темноты на мгновение прядь её волос, жесткую линию плеча, но не добавляя ясности. Это освещение лишь подчеркивало сюрреалистичность происходящего, превращая погоню в подобие стробоскопического кошмара. — Ты всегда так много вопросов задаешь? — Рита резко остановилась и развернулась к женщине. — Черт... — Амелина успела затормозить за секунду до столкновения, инстинктивно отпрянув. Её дыхание сбилось. — А ты можешь внятно объяснить происходящее? Или тебе просто нравится устраивать квесты по тёмным коридорам? — Ну ты заходи, и я объясню, — Власова толкнула тяжёлую дверь, которая бесшумно отъехала в сторону, и жестом пригласила войти, отступив в тень проема. Оксана настороженно щурится, пытаясь разглядеть выражение её лица в потёмках, но послушно переступает порог. Внутри она сразу выхватывает из полумрака знакомые, строгие очертания. Кабинет полковника. Он пуст, тих и кажется неестественно чистым. В темном экране плазменной панели на противоположной стене отражаются красные полосы от аварийной лампы за окном, ритмично ползущие по потолку. Жалюзи плотно закрыты, отсекая внешний мир. Дверь за спиной Амелиной закрывается с глухим, окончательным щелчком замка. Звук кажется невероятно громким в этой тишине. Она вздрагивает и резко разворачивается к Рите. — Ты что делаешь? — шепчет она, хотя вокруг никого нет. Голос звучит хрипло. Глаза, уже привыкнув к мраку, видят: Власова стоит, прислонившись спиной к двери, словно блокируя единственный выход. Её руки сложаены на груди, поза — одновременно и расслабленная, и напряженная до предела. — Так лучше, — тихо говорит Рита, и в её голосе нет ни насмешки, ни злости. Только какая-то плоская, обреченная решимость. — Здесь нас точно никто не услышит. И не увидит. Идеальные условия, чтобы поговорить. О том, о чём ты со мной никогда не говоришь. Амелина судорожно выдохнула. Воздух вышел со свистом, будто её ударили под дых. Ладони сжались в кулаки так, что короткие ногти впились в кожу, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что происходило внутри. Смысл слов, наконец, пробившись сквозь барьер страха и отрицания, обрушился на неё всей своей тяжестью. Глаза расширились, в них отразились мигающие красные полосы — теперь они казались тревожными маячками паники. По спине пробежал леденящий холодок, а плечи инстинктивно сжались, будто готовясь к удару. Мысли, обычно четкие и структурированные, разбежались, как испуганные тараканы, оставляя после себя хаос. Желудок скрутило в тугой, болезненный узел — настолько сильно, что стало физически нехорошо. — Ты о чём? — пробормотала она, надеясь, что голос не подведет, что в нем прозвучит привычное высокомерное неведение. Но тяжёлый и резкий вздох Риты, прозвучавший в темноте, сломал всю её оборону. Не было в этом звуке ни злости, ни игры — только голая, неловкая правда. — Тебе… тебе действительно нужно говорить об этом сейчас? Здесь? — её собственный голос прозвучал тихо и сдавленно. Оксана, чувствуя, как подкашиваются ноги, опустилась на край массивного стола, вцепившись ладонями в холодный, отполированный лаком край. Её взгляд забегал по знакомому, но сейчас чуждому помещению, пытаясь найти точку опоры. И почему-то вспомнилось не абстрактное «закрутилось», а первый раз: запах хлорки в её лаборатории, колючая шутка Риты, за которой скрывалось настоящее любопытство, и тот странный, затянувшийся взгляд, после которого всё пошло не так, как должно было бы. Сколько месяцев, недель, дней прошло с того мига? — Да, — голос Риты прозвучал прямо перед ней. Она сделала осторожный, но неотвратимый шаг вперёд, убрав руки в карманы брюк, словно обезоруживая себя, но от этого становясь только опаснее. — Скоро будет год. И до этого момента… всё казалось терпимым. Удобным. Подконтрольным. — А что изменилось? — резко вскинула голову Оксана, пытаясь снова поймать её взгляд в полумраке. — Дурацкая ветка омелы, — Власова криво, беззвучно усмехнулась, едва заметно кивнув куда-то за свою спину. Она сделала ещё один шаг, сокращая дистанцию до минимума. Теперь между ними было не больше полуметра. — Эта идиотская, дешёвая, праздничная мишура. — И чем же она провинилась? — Амелина сглотнула. Сухость во рту была невыносимой. Она ощущала знакомое, предательское напряжение в теле — мурашки по коже, учащённый пульс, тепло, разливающееся внизу живота. Тело реагировало на близость Риты, на её сдержанную ярость и обнажённую уязвимость с пугающей, мгновенной готовностью. Оно помнило то, что разум так старательно запирал в самом дальнем углу. — Тем, что ты ни разу не попала со мной под неё, — медленно начала Рита, и её пальцы, тёплые и чуть шершавые, коснулись щеки Оксаны, провели по скуле едва уловимым, обжигающим движением. — А с кем-то другими — сколько угодно. — Ревнуешь? — усмехнулась Оксана, но усмешка вышла сдавленной. Её тело предательски, рефлекторно наклонилось в сторону этого прикосновения, ища тепла, будто против её воли. — Да. Одно слово. Внезапно спокойное, абсолютно лишённое прикрас, игры или яда. Просто констатация факта, тяжёлая и не подъёмная, как камень. Оксана на мгновение потеряла дар речи. Ощущение было таким, будто у неё из-под ног выдернули не только пол, но и землю под ним. Воздух покинул лёгкие резко, с тихим свистом, будто её ударили под дых. В ушах зазвенело, а в висках застучал учащённый, неистовый пульс. Это «да» повисло в темноте между ними, превратившись из слова в физическое существо — огромное, горячее и пугающее своей откровенностью. Она замерла, не в силах отстраниться, не в силах сделать хоть что-то, кроме как смотреть в ту сторону, где в темноте угадывались черты лица Риты. Ладонь на её щеке вдруг стала не просто прикосновением, а печатью, клеймом, границей, которую только что перешли без права на отступление. — Это неожиданно, — выдохнула Оксана спустя несколько секунд тяжёлого молчания. Её голос прозвучал приглушённо, будто она боялась разбить хрупкую тишину, установившуюся после того признания. Рита в ответ едва слышно, почти беззвучно рассмеялась — короткий, сдавленный звук, в котором было больше облегчения, чем веселья. Власова осторожно коснулась её плеча, пальцы мягко, но уверенно обхватили сустав, словно проверяя реальность происходящего. Потом её рука скользнула ниже, к предплечью, и мягко потянула за собой. Не приказ, не требование — скорее, вопрос, приглашение. Оксана послушно, почти на автомате, сделала несколько шагов вслед за ней. Они замерли у самой двери, но не под той самой веткой омелы, что висела над ней, а в полушаге от неё. Словно сознательно избегая дешёвого символизма, выбирая не случайность праздничного ритуала, а осознанность этого конкретного, тёмного угла. И тогда всё изменилось. Не было той привычной, стремительной вспышки, что обычно поглощала их в лаборатории за закрытыми жалюзи, на кухне среди запаха кофе и химикатов, в квартире Оксаны под светом уличных фонарей. Не было голодного, яростного столкновения. Вместо этого возникло нечто новое — тихое, осторожное, почти робкое. Не импульс, а намерение. Рита коснулась её губ сначала едва-едва, просто прикосновение, лёгкое, как дуновение. Пауза, в которой слышалось только прерывистое дыхание. Потом — сильнее, увереннее, но всё ещё медленно, как будто заново узнавая их форму. Это было непривычно. Страшно. Честно. Пальцы Риты вплелись в её волосы у затылка, нежно оттягивая голову назад, открывая шею, но без привычной властной силы. Это движение было не о контроле, а о близости, о желании видеть её лицо в мигающем красном свете, видеть каждую эмоцию, каждую дрожь. И Оксана поняла, что замирает не от страха, а от чего-то другого. От того, что эта яростная, колючая, невыносимая Власова вдруг оказалась способна на такую неловкую, такую обнажённую нежность. И это ломало все её защиты гораздо вернее, чем любая страсть. — Я не знала, что ты на такое способна, — судорожно, едва слышно выдохнула Оксана, её пальцы вцепились в края Ритиной рубашки, сминая ткань. — И с чего вдруг всё это? Я не поверю в отмазку про ревность. Ты не из таких. — Иван с его дурацкими шутками, — вздохнула Власова, оставляя короткий, влажный поцелуй у уголка её рта, а потом подняла взгляд. В мигающем красном свете её глаза казались бездонными. — Намекнул, что знает кое-что. И… осенило. Что если знает он, то почему я должна продолжать делать вид, что нет? — «Все надеялись на другой тандем»? — Оксана ухмыльнулась, наблюдая, как в её глазах мелькает удивление, а затем понимание. — Ваши взаимоотношения с Антоновой не настолько спрятанные, как наши. Не надо быть гением, чтобы заметить, как ты за ней наблюдаешь. — У меня нет отношений с Валей, — фыркнула Рита, сощурившись, но не отстраняясь. Её дыхание смешивалось с дыханием Оксаны. — Я не планирую умирать так быстро. Особенно от рук нашего прекрасного и многоуважаемого полковника. У неё на этот случай, я уверена, есть отдельный, очень подробный протокол. Оксана рассмеялась — тихо, по-детски счастливо, и в этот раз сама инициировала поцелуй. Медленно, осторожно, прижимая Риту к прохладной поверхности запертой двери. Он был другим: не стремительным захватом, а исследованием, вопросом и ответом одновременно. Их губы соприкасались, отрывались на мгновение, чтобы прошептать обрывки фраз — то ироничных, то нежных, — и снова встречались. — Он всё равно догадается, — прошептала Оксана между поцелуями, её губы скользнули по линии челюсти Риты. — Пусть, — так же тихо ответила Власова, её руки скользнули под блузку Оксаны, ладони легли на горячую кожу у поясницы. — Теперь у него будет что терять. Танька его прибьёт, если он нам всё испортит. Они снова замолкли, и поцелуй стал глубже, увереннее, теряя осторожность, но не той новой, хрупкой нежности. Шёпот, смех, вздохи — всё это растворялось в темноте, впитывалось тишиной кабинета, оставаясь в его стеклянных стенах как смутный отголосок. Как тайна, которую это помещение, видевшее столько служебных тайн, будет хранить теперь и для них.

***

Время давно перевалило за десять вечера, но московский гул, казалось, лишь набирал обороты, сменив дневную деловую суету на ночное праздничное брожение. Улицы тонули в переливающихся гирляндах, в реве машин, в обрывках смеха и звонких голосах, торопящихся домой или в гости. Снег кружил неторопливо и величественно, заботливо укутывая асфальт, крыши и голые ветки деревьев пушистым, чистым покрывалом. В одном из спальных районов тишину детской площадки нарушали лишь восторженные визги и топот маленьких ног. Две девочки, похожие друг на друга, как две снежинки с громким смехом носились за высокой, стройной женщиной. Та ловко уворачивалась от их снежков, которые летели скорее для вида, а её собственные выстрелы были нарочито неточными, чтобы дать шанс на победу. — Эй! — В их веселый хаос врезался четвёртый голос, прозвучавший из распахнутого окна на третьем этаже. — А ну-ка, домой, разбойники! Хватит на холоде остывать, ужин стынет, а я не намерена его разогревать до утра! Галина, воспользовавшись паузой, присела на одно колено, собрав вокруг себя запыхавшихся, раскрасневшихся от мороза и смеха девочек. —Что, сдаётесь? Или на перегонки? — спросила она, и в её голосе, обычно таком ровном и твёрдом, звучали тёплые, живые нотки. — На перегонки! На перегонки! — хором ответили они, их глаза сияли в свете фонаря. —Тогда на счёт три! — Галина подняла руку, изображая стартовый пистолет. Девочки встали в напряжённые позы,готовые сорваться с места. —Раз! Два... — она сделала театральную паузу, глядя, как они вот-вот лопнут от нетерпения, — Три! Одновременно сорвавшись, они, едва не споткнувшись друг о друга, помчались к подъезду, оставляя на снегу цепочки следов. Галина выпрямилась, отряхнула снег с колена и, улыбаясь, помахала рукой в сторону окна, где в свете кухни виднелась фигура Валентины. Та покачала головой, но на её лице тоже играла улыбка — мягкая, усталая и бесконечно счастливая. Она наблюдала, как Галина неспешной, уже совсем не служебной походкой направилась следом за детьми, подняв воротник пальто. В эти минуты полковник Рогозина исчезала, растворялась в зимнем воздухе, а приходила просто Галя. Та, чей смех был тише, а взгляд — теплее, и ради которой, собственно, всё и затевалось — этот дом, этот ужин, эта жизнь за пределами служебных коридоров. И пока в той квартире все усаживались за накрытый стол, разговаривая на перебой, здесь, на окраине, было тихо. Не так уютно и празднично, но по своему хорошо, спокойно. Квартира Риты оказалась холоднее, чем её собственный служебный ствол в кобуре. Холоднее из-за распахнутого настежь окна, в которое врывался морозный декабрьский воздух и приглушённый гул далёких магистралей. Воздух был странным на вкус — резковатый, терпкий запах парфюма Власовой смешивался с ароматом растворимого кофе, застывшего в кружке на журнальном столике, и этой свежей, колючей струёй с улицы. Оксана неуверенно сделала ещё шаг внутрь, оглядываясь по сторонам. Её взгляд, привычный замечать детали, скользнул по скудным, почти формальным украшениям к Новому году: одинокая гирлянда с синими диодами, небрежно перекинутая через телевизор в спальне, и несколько серебристых дождиков, случайно прилипших к шерсти ковра. Ни ёлки, ни мишуры, ни намёка на уют. Казалось, праздник здесь — незваный гость, которого терпят из вежливости. Рита хмыкнула, оставляя вещи на крючках и подхватив пакет с едой направилась на кухню. Она молча позволила той изучать новое пространство, место, куда не водила никого давным давно. — Я думала, найду здесь тир, пару стопок неоконченных дел и арсенал запрещённых устройств под кроватью, — весело начала Амелина, замирая в проёме кухонных дверей. — Я, по-твоему, настолько помешана на работе? — усмехнулась Власова, не поднимая глаз, аккуратно расставляя картонные контейнеры на столе. — Что развлекаюсь, разбирая улики за ужином? — Ну да, — пожала плечами Оксана, осторожно приближаясь к столу. — Ты всегда с ней. Даже на выходных. Твоя жизнь — это ФЭС, коридоры, протоколы и взгляд, которым ты сверлишь стены. Я просто... не ожидала, что твоё личное пространство окажется таким... пустым. Она произнесла последнее слово тише, почти шёпотом, боясь задеть, но не в силах солгать. Рита на секунду замерла, крышка контейнера в её руках застыла на середине пути. Потом она поставила её на стол с глухим стуком. — А что тут должно быть? — спросила она, наконец подняв на Оксану взгляд. В её глазах не было злости, только усталое, скептическое любопытство. — Фотографии в рамочках? Плюшевые игрушки? Может, вязаные салфетки? Это не про меня, Оксана. — Не про меня тоже, — парировала Амелина, опускаясь на стул напротив. — Но у меня хотя бы книги есть. И странные сувениры из командировок. А у тебя... — её взгляд снова скользнул по голым стенам кухни, по минималистичным шкафам без единой лишней детали, — у тебя как будто никто не живёт. Или как будто ты всегда наготове, чтобы в любой момент всё бросить и уйти. Тишина повисла снова, но теперь она была другой — не неловкой, а тяжёлой, нагруженной невысказанным. Рита достала две вилки, протянула одну Оксане. Их пальцы ненадолго соприкоснулись над столом. — Может, так и есть, — наконец сказала Власова, и её голос потерял привычную сталь, стал глуше. — А может, я просто никогда не видела смысла что-то накапливать. Вещи. Воспоминания в материальном виде. Всё, что важно, — тут, — она легонько постучала вилкой себе по виску, а затем неожиданно перенесла жест, коснувшись кончиком вилки тыльной стороны ладони Оксаны, лежавшей на столе. — Или тут. Зачем захламлять квартиру? Оксана смотрела на неё, чувствуя, как комок в горле становится горячим и тугой. Эта холодная, пустая квартира вдруг наполнилась смыслом. Это была не крепость, не берлога. Это было убежище человека, который привык быть настороже. И тот факт, что она здесь, что её впустили за эту невидимую черту, значил больше, чем любая уютная обстановка. — Захламлять не надо, — согласилась она тихо, переворачивая ладонь и на мгновение прикрывая ею кончик вилки Риты. — Но одну гирлянду можно было бы повесить получше. А то она выглядит так, будто её накинули на условного противника для задержания. Рита лишь улыбнулась в ответ — не острой, насмешливой улыбкой, а какой-то мягкой, почти незаметной. И Оксана наконец-то выдохнула, отпустив напряжение, что сковало плечи с самого порога. Эти перемены в их странном, отчаянном танце были неожиданными, но настолько плавными, что начинали казаться единственно верными, будто так и должно было случиться. Амелина всё ещё не могла до конца поверить в реальность происходящего, особенно в то, что её собственное, выстраданное одиночество, к которому она давно привыкла как к доспехам, не сопротивлялось. Оно просто тихо растворялось в тепле этого холодного пространства. — Будем есть тут или в комнате под телевизор? — прервала её размышления Власова, убирая пустой пакет в нижний ящик кухонного гарнитура. — Давай второй вариант, — улыбнулась Оксана, отгоняя лишние мысли в сторону. Она почувствовала внезапный прилив смелости, легкое, почти детское желание сделать это место чуть менее безличным. — И, может… как насчёт того, чтобы съездить за парой нормальных украшений? А то твоя гирлянда выглядит так, будто ей выносят приговор. У меня дома их… ну, полно. Рита хмурится — почти рефлекторно, едва заметное движение бровей. И Оксана мгновенно кусает кончик языка, мысленно отвешивая себе подзатыльник. «Слишком резко, слишком навязчиво,» — корит она себя и опускает взгляд на узор столешницы. — Думаю, это… хорошая идея, — спустя паузу, со всей серьёзностью оперативного доклада отвечает Рита. Она даже слегка наклонила голову, изображая задумчивость, но губы предательски подрагивали. — Только давай без дурацких блестящих оленей, ладно? И никаких поющих снеговиков. У меня лимит на праздничный идиотизм весьма ограничен. Оксана поднимает на неё взгляд, и внезапный смех вырывается наружу — лёгкий, счастливый, снимающий последние остатки неловкости. Шум центральных улиц постепенно стихал, растворяясь в глухой, безразличной тишине бетонных каньонов спальных районов. Однако в глубине одного из таких дворов, затерянного в лабиринте одинаковых высоток, эта тишина была решительно разрушена. Её разрывал на части звонкий, безудержный смех, который смешивался с оглушительными хлопками и шипением, разрезая морозный воздух вместе с яркими вспышками в чёрном небе. — Ты сумасшедший! — кричала Татьяна, пытаясь перекричать очередную серию взрывов. Но в её голосе не было ни капли раздражения, только чистое, детское восхищение. В её широко раскрытых глазах, обычно таких сосредоточенных и строгих за монитором, отражался целый калейдоскоп: ослепительно-синие всплески, алые гроздья, золотистые ивы и яркие белые сферы, рассыпающиеся на тысячи искр. — Зато красиво! — вторил ей такой же громкий, счастливый голос Ивана. Но он, вопреки всей этой феерии в небе, смотрел не вверх. Его взгляд был прикован к другому сиянию — к лицу Татьяны, освещённому разноцветными отсветами. Он видел, как дрожат её ресницы от каждого взрыва, как разлетаются по щекам пряди волос из-под шапки, как её губы растянуты в самой искренней улыбке, которую он когда-либо у неё видел. — Придурок, — настаивала она, уже почти не крича, потому что салют шёл на спад. Но, не закончив фразы, её руки сами потянулись к нему, обвили его шею, вцепились пальцами в толстый воротник куртки. — Спасибо, — выдохнула она ему прямо в ухо, уже шепотом, от которого по спине пробежали мурашки. И следом, быстро, звонко чмокнула в щёку, оставив на морозной коже мимолётное пятно тепла. Внутри у него всё разлилось густым, сладким теплом, которое не имело ничего общего с холодом декабрьского вечера. Оно было сильнее любого фейерверка. Иван, не говоря ни слова, просто крепче обнял её за талию, притянул к себе, почувствовав, как она мягко упирается в него всем телом. И также счастливо, с облегчением, которое было глубже, чем он ожидал, выдохнул, спрятав лицо в её волосах, пахнущих зимним воздухом и чем-то неуловимо домашним. В тишине, наступившей после последнего залпа, звёзды на небе снова стали просто звёздами, а не конкурентами. Но для Ивана в эту секунду они всё равно проиграли. — Пойдем, — наконец отстранилась Татьяна, но лишь настолько, чтобы взять его за руку. Её пальцы, холодные от мороза, крепко сжали его ладонь. — Я приготовила тот самый пирог. С яблоками и корицей. — Откуда ты знаешь, что он мой любимый? — Тихонов хмурится, заглядывая ей в глаза, пытаясь разгадать загадку. — Секрет фирмы, Ванюша, — Белая улыбается ещё шире, и в уголках её глаз собираются смешные морщинки. Она щёлкает его по носу уже свободной рукой. — Отравить, значит, собралась? — шутит Иван, позволяя ей тянуть себя за собой к подъезду. Его шаги послушны, но в груди что-то поёт от этого простого «пойдем». — Ага, — беззастенчиво соглашается она, оборачиваясь к нему через плечо. Её взгляд в свете фонаря становится притворно-зловещим. — Буду с наслаждением наблюдать, как ты медленно и мучительно угасаешь. С пирогом в руке. — Жестокая, — качает головой Тихонов, но смех, тёплый и беззвучный, уже рвётся наружу, разливаясь по лицу улыбкой, которой он даже не пытается управлять. — Ну что ж, на всё готов ради фирменного секрета. И ради твоего общества. Дверь подъезда захлопнулась за ними, отрезая зимнюю ночь. В квартире пахло домом — теплом, едой и едва уловимым ароматом её духов, смешавшимся с запахом пороха от фейерверка. Он теперь казался не шумом улицы, а частью их общей, только что созданной памяти.