Гравитация ненависти

Весна медленно, но верно отвоёвывала территорию у зимы. За окном были последние дни холодного сезона. Снег почти растаял, обнажив промокшую, ярко-зелёную траву. Воздух наполнился запахом влажной земли и первых почек. Но для Гарри смена сезонов не принесла облегчения. Он чувствовал себя застрявшим в вечной февральской стуже. Однажды после уроков Защиты от Тёмных Искусств Гарри задержался, чтобы помочь профессору Люпину. Когда он вышел в коридор, тот был почти пуст. Свернув за угол, он замер. В небольшой нише у окна, залитые золотым светом, стояли Терренс и ещё один студент из Когтеврана. Терренс говорил что-то оживлённо, но его взгляд был лихорадочно-напряжённым. Увидев Гарри, он умолк на полуслове. Его лицо сначала исказила неподдельная досада, а затем мгновенно покрылось маской холодного презрения. — Поттер! — его голос прозвучал слишком громко. Он отпустил приятеля кивком. — Какая встреча. Как раз вспоминал о тебе. Гарри попытался пройти мимо, глядя в пол. «Только не это». Терренс шагнул, преграждая путь. —Не спеши. Думаю, тебе будет интересно услышать. — Отвали, Терренс, — сквозь зубы бросил Гарри. — Ох, недружелюбно. А я хотел поделиться, — Терренс наклонился ближе, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота. — Драко иногда говорит, когда выпьет. Откровенничает. И знаешь, о чём он говорил в последний раз? Гарри почувствовал, как земля уходит из-под ног. Нет. Только не это. — О той ночи на башне, — выдохнул Терренс, следя за каждой мускульной дрожью на лице Гарри. — Он называл это… своей главной ошибкой. Говорил, что потерял голову. Что позволил чему-то грязному и неправильному случиться. Каждое слово било точно в сердце. Но больнее всего было не это. Больнее было знание. Знание, что Драко вынес это наружу. Поделился их самым сокровенным, их болью и яростью, превратив всё в пьяную исповедь для этого… этого прихвостня. Он осквернил то, что было только их. — Он… рассказал тебе? — Гарри выдавил из себя, голос сорвался. — В подробностях? Терренс усмехнулся, и в этой усмешке была странная, ревнивая горечь. —Достаточно подробно, чтобы понять суть. Что это было что-то… интенсивное. И что он теперь жалеет. Что я, — Терренс выпрямился, — напоминаю ему о том, каким всё должно быть. Чистым. Правильным. Без этого… хаоса. И тут в конце коридора появился Драко. Он шёл, опустив голову, но замедлил шаг, увидев их. Его взгляд — быстрый, оценивающий — скользнул по бледному, искажённому обиде лицу Гарри, затем по самодовольной позе Терренса. И в его глазах не было ни удивления, ни гнева. Лишь холодное, почти скучающее понимание. Он знал. Он слышал. И ему было всё равно. Сердце Гарри упало. Последняя, глупая надежда — что Драко остановит это, что он хоть что-то скажет в защиту, хоть как-то обозначит, что та ночь что-то значила, — рассыпалась в прах. Драко не остановился. Не повысил голос. Он просто прошёл мимо, его мантия едва не задела Гарри. И, уже почти скрывшись за поворотом, бросил через плечо ровным, безразличным тоном: — Терренс. Кончай это. Идём. Кончай это. Не «перестань», не «оставь его». А «кончай это» — как будто речь шла о неприятной, но незначительной обязанности. Ни единого слова в защиту Гарри. Ни малейшей попытки остановить унижение. Своим равнодушием он подтвердил каждое сказанное слово. Терренс обернулся к Гарри. Теперь в его глазах не было и тени сомнения — только торжество и глубокая, успокоенная ревность. —Видишь? Ему даже говорить об этом противно. Ты — позорная страница, которую он хочет забыть. А я — та самая «чистота». Тот, кто рядом сейчас. Он развернулся и быстрым шагом пошёл за Драко, его фигура выражала уверенность, которую только что одобрил сам хозяин. Гарри остался стоять один. В ушах звенело от ярости и унижения. Он ненавидел Драко в этот момент больше, чем когда-либо. Не за жестокость, а за предательство. За то, что тот взял их общую тайну, их общую боль — и отдал её на растерзание первому встречному. За то, что позволил Терренсу вот так, публично, выставлять напоказ их интимность, превращая её в грязную сплетню. И за то, что даже не попытался его остановить. Даже не попытался. Он медленно побрёл в сторону гостиной Гриффиндора. Внутри бушевала буря, но снаружи он был спокоен. Спокоен, как лёд над бездной. Теперь он понимал всё. Драко был не просто жесток. Он был беспринципен. И для него Гарри действительно был ничем — даже не достойным противником, а просто неудобным воспоминанием, которым можно поделиться с новым фаворитом, чтобы купить его преданность. Когда он вошёл в гостиную, Рон и Гермиона сидели у камина. Они замолчали, увидев его лицо — не опустошённое, а каменное, с глазами, полными холодной, отточенной ярости. — Гарри? Что случилось? — вскочила Гермиона. Он посмотрел на них. На их искренние, любящие лица. И ему стало дико стыдно — не за себя, а за то, что он вообще позволил этому — этому циничному предательству — иметь над собой такую власть. — Всё, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приговор. — Абсолютно всё. Кончено. Он прошёл мимо них, не в силах сейчас объяснять, и поднялся в спальню. Лёг на кровать, уставившись в потолок. Война действительно закончилась. Но не поражением. Освобождением. Он больше не будет держаться за человека, который способен так предать. Который не считает их общее — общим, а интимное — священным. Драко Малфой окончательно перестал для него существовать. Что-то в Гарри сломалось после того разговора в коридоре. Не громко, не драматично, а тихо, как ломается подсохшая ветка под тяжестью снега. Тот последний взгляд Драко, пустой и равнодушный, пока Терренс изливал свою ядовитую тираду, стал той самой каплей, что переполнила чашу. Сначала это было просто онемение. Он ходил на уроки, выполнял домашние задания, разговаривал с Роном и Гермионой, но всё это сквозь толстое, невидимое стекло. Он видел их беспокойство, слышал их ободряющие слова, но не мог до конца прочувствовать. Большая часть его была занята выстраиванием новой, хрупкой защиты — стены из ледяного безразличия. Он перестал искать взгляд Драко в Большом зале. Перестал вздрагивать, слыша его имя. Когда их пути пересекались в коридорах, Гарри смотрел сквозь него, как тот когда-то смотрел сквозь него сам. Он сосредоточился на учёбе, на квиддиче, на планировании будущего с Роном и Гермионой после окончания Хогвартса. Это были простые, понятные цели, не отравленные сложными, болезненными эмоциями. Весна набирала силу. Территория замка покрылась свежими ростками растений, и воздух наполнился густым ароматом набухающих почек. Гарри начал по-настоящему приходить в себя. Сначала робко, как первый подснежник, пробивающийся сквозь промёрзшую землю. Он снова начал смеяться над шутками Рона, спорить с Гермионой о тактике в квиддиче, чувствовать вкус шоколадного пудинга на языке. Он заметил, что образ Драко в его мыслях стал бледнеть, терять свои резкие, болезненные очертания. Теперь это была просто тень из прошлого, а не всепоглощающая реальность. А Драко… Драко, казалось, ничего не заметил. Он был всё так же неразлучен с Терренсом. Они всё так же демонстративно появлялись вместе, и Терренс всё так же сиял, украшенный свежими отметинами, которые Драко оставлял на его коже. Но теперь Гарри смотрел на это с отстранённым любопытством, как на спектакль, разыгрываемый на сцене, к которой он больше не имел отношения. Однажды на уроке зельеварения Снейп заставил их работать в случайных парах. Судьба, столь часто бывавшая к Гарри жестокой, на этот раз оказалась милостива — его напарником стал Захария Смит из Пуффендуя. Пока они возились с кастрюлькой, Гарри краем глаза заметил, как Драко, работая с Терренсом, резким движением отстранил его руку, когда тот попытался поправить его хватку на ноже для корня мандрагоры. — Не мешай, — бросил Драко, не глядя на него. Терренс на мгновение помрачнел, но почти сразу вернул себе сияющее выражение лица. Гарри наблюдал за этой сценой без привычной боли. Скорее с лёгким удивлением. Он видел теперь то, чего не замечал раньше — пустоту в жестах Драко, механистичность его действий. В его обращении с Терренсом не было страсти, не было даже злобы. Была лишь холодная функциональность. В другой раз, возвращаясь с тренировки по квиддичу, Гарри прошёл мимо пары, сидевшей на скамье у озера. Драко что-то писал в пергаменте, его брови были сведены в сосредоточенной складке. Терренс, сидя рядом, что-то болтал без умолку, жестикулируя. Драко не поднимал на него глаз. Внезапно он резко поднял голову, и его взгляд на секунду встретился с Гарри. Гарри не отвёл глаз. Он просто смотрел, его лицо было спокойным, почти безучастным. Он видел, как в серых глазах Драко мелькнуло что-то — не ярость, не ненависть, а скорее… недоумение. Быстрая, почти неуловимая тень, будто он увидел что-то, чего не ожидал. Затем его лицо снова стало непроницаемым, и он опустил взгляд на пергамент. Гарри продолжил свой путь, не оборачиваясь. Это мимолётное недоумение не вызвало в нём ни радости, ни надежды. Оно было просто фактом. Как смена погоды. Рон и Гермиона, видя его постепенное возвращение к жизни, старались не упоминать о Малфое. Они заполняли его время болтовнёй, играми в шахматы, планированием летних каникул. Их поддержка была тихой и ненавязчивой, и Гарри был за это безмерно благодарен. Он понимал, что рана, оставленная Драко, ещё не зажила. Иногда по ночам он всё ещё просыпался от эха того отчаяния, что терзало его раньше. Но теперь это были лишь отголоски. Призраки ушедшей бури. Он больше не был тем мальчиком, который плакал в тёмных коридорах, чья жизнь вращалась вокруг взгляда и прикосновения его мучителя. Он снова становился Гарри Поттером. Со своими друзьями, своими целями, своей жизнью. А Драко Малфой оставался там, где и был — запертый в своей башне из высокомерия и холодной ярости, играющий в свои игры с кем-то, кто был не более чем бледной тенью того, кого он когда-то так отчаянно пытался зацепить. И для Гарри это больше не имело значения. Вода, наконец, отступила, оставив после себя тишину и твёрдую почву под ногами.