Последний дождь

Штаб Mori-corporation, которым орудовала мафия, давно опустел. Часы, насмехаясь, демонстрировали жалкие три часа, а ночь за окном словно пожирала любой свет, что мог породить людской разум. Тучи захватили небеса в тиски так, что луна даже не пыталась их проломить. Звёзды в страхе пытались не попадаться Йокогаме на глаза, и от былой силы и мощи не осталось даже капли света. А вот капли дождя нещадно лупили земную поверхность, словно вымещали накопившуюся злость. На кого они злились? На солнце или род человеческий? Непонятно. Осаму медленно моргнул, переводя взгляд с часов на окно. Смысла в этом было немного. Чернота была сравнима с той, что он мог увидеть, просто прикрыв глаза. Но он не делал этого, опасаясь утонуть в собственных мыслях. Те всегда были его чутким врагом, выжидая, когда он потеряет бдительность, чтобы нанести свой удар, сломить, разорвать. Разум, что пытается уничтожить сам себя. Какая ирония. Заполненные и нет документы покоились на столе: одни по правую, другие по левую руку. Настольная лампа мягко озаряла стол тёплым светом и была, наверное, единственным источником света в этом здании, где его отключили из-за аварии на подстанции. Работа протекала медленно и держалась на одной шаткой дисциплине, которая и так уже грозилась сломаться, как и карандаш в руке с длинными бледными, словно музыкальными, пальцами. Она стремительно теряла смысл. Прикрыть глаза всё же пришлось, ведь было необходимо сосредоточиться на поверхностном дыхании и собственных подвергшихся ионизирующему излучению чувствах. Ох, он, оказывается, умеет чувствовать? Да, пожалуй боль он хорошо ощущает. До мельчайших лезвий и осколков, из коих она состоит. Больно. Интересно, как люди вообще живут с ней? Жизнь и боль словно верные друг другу супруги, что умрут в один день, трогательно держась за руки. И только смерть разлучит их… Неужели никого не волнует сей факт? Почему от осознания того мы ещё дружно не спрыгнули с десятиметрового… нет, лучше двадцатиметрового обрыва? Почему боятся смерть и осуждают выбор в её пользу? Где логика? А может, все люди — извращённые мазохисты? Или любят терпеть, будто в конце их ждет какая-то награда или они перейдут на следующий уровень. Будто в этом есть смысл. Такое мышление слеплено природой или это нажитый веками генофонд? А может всё дело в нём?.. В том, что он с зачатия, с первых размножений его клеток в утробе матери беспробудно и безнадёжно болен? И ни одно лекарство, существующее и нет, ему не поможет. Потому что сильнее творца творение не станет. Оно может надурить природу, как отвлёкшегося родителя, но рано или поздно и его настигнет жестокая система, которая позволила поверить в его жалкие возможности. О своём замысле она никогда не забудет. Дазай согнулся пополам, оттягивая кулаком рубашку на уровне груди, и силой заставлял себя медленнее дышать. Мысли накатили волной, смывая что-либо оставшееся в нём, превращая в пустую оболочку. Он всегда был пустым и тёмным. Люди же боятся темноты и неопределенности, с которыми он сросся. Однажды он видел два дерева, стволы которых, словно змеи, кружили в тесном танце, опутывали друг друга и через многие годы вросли друг в друга, став единым целым, одним деревом. Пожалуй, оно ему когда-то нравилось. Однако сейчас ему не нравилось ничего. Не было чего-то, за что он мог ухватиться и назвать своим. Личность Дазая Осаму снова расщеплялась. В голове кружил только один вопрос: «Зачем всё это?». Вместе с утверждением: «Я один», они, словно тараканы, расплодились, и через миг разум кишел мерзкими насекомыми, коим уже становилось тесно. А их число всё продолжало увеличиваться… Осаму резко поднялся из-за стола и нетвёрдой походкой вышел из собственного кабинета. Дверь встретилась со стеной, и воздух коридора разрезал звук их удара. Через несколько метров шаг стал увереннее, а вскоре Осаму перешёл на бег. Спустился по лестнице, перепрыгивая ступеньки, на первый этаж, завернул за угол, едва не поскользнувшись, и выскочил на сырую улицу. Пиджак намок от дождя первым, а за ним и вся остальная одежда. Руки тряслись, но сомнений не было. Внутри ничего не было, кроме отчаянной жажды избавиться от врага. А кто это, если не ты сам? Вытянутое из кармана лезвие нежно прикоснулось к коже. Осаму провёл им вдоль запястья длинной стороной и смотрел, как кожа едва заметно двигается под ним. Провёл по уже зажившим белёсым шрамам, что остались с ним до конца жизни. Но в голове в кои-то веки пусто. Не было ни воспоминаний о попытках освобождения от цепей жизни, ни белого света больничных ламп, который пациенты так часто путают со светом в конце тоннеля на тот свет. Было забавно слышать их истории о том, как они побывали там учитывая, что это лишь фантазии всё ещё функционирующего мозга. А всё же любопытство того, что его встретит на том берегу реки, разгорелось в неистовой степени. Острым концом лезвия Осаму примерился и немного усилил давление. Проступила первая капля крови. Готовясь одним резким взмахом полоснуть остриём, он закрыл глаза. — Дазай! — раздалось за спиной столь неожиданно, что Осаму случайно дёрнулся и проложил алую дорожку на запястье — недостаточно глубокую, чтобы убить, но и недостаточно поверхностную, чтобы кровь не пошла или хотя бы быстро остановилась. Рука в перчатке упала ему на плечо, разворачивая. В следующую секунду его голова откинулась в сторону от удара кулаком. — Придурок! Что ты хотел сделать?.. Чуя опустил взгляд на чужое запястье, сочащееся багровыми ручьями. Его собственная кровь отлила от лица, а губы в шоке приоткрылись, шепча на грани слышимости: — Твою мать… Дрожащими руками он снял перчатки и зажал рану, в панике шаря по себе взглядом в поисках того, что можно было порвать и использовать для остановки крови. Дазай наконец перевел на него взгляд, стараясь игнорировать учащенное сердцебиение, и глухо сказал: — Чуя, шея. Рыжеволосый непонимающе нахмурился, а затем облегченно протянул руки к бинтам на шее напарника, торопливо их разматывая. Взору предстала странгуляционная борозда, которая мягко соприкасалась с огромным шрамом. От увиденного Чуя ощутил как не может вдохнуть воздуха и пытался контролировать предательские руки. Затягивая бинты на запястье Осаму, он тихо просил прощения, срываясь на ругательства. — Чуя, хватит нервничать. Это небольшая царапина, мне ничего не будет, уж поверь. Чуя зажмурился и действительно постарался ровно дышать. Он все еще держал чужую руку с перевязанным запястьем. — Зачем, Дазай, — спросил он, не глядя на кареглазого. — Зачем ты снова это делаешь? Осаму нарочито удивленно на него посмотрел: — Я не хочу жить. Чуечка этого еще не понял? Взгляд Чуи не сулил ничего хорошего, и, добродушно улыбнувшись, Осаму продолжил: — А Чуя знает, что если совершить самоубийство в ливень, а потом кровью от трупа, смешавшуюся с дождевой водой, полить розы, то, несмотря на вид семян, они всегда будут алыми? И пахнуть железом, — он склонил голову к плечу и легко улыбнулся. — Можешь проверить. — Черт подери, Дазай! — разъяренно выкрикнул Чуя, отбрасывая раненную руку. — Перестань! Зачем ты это делаешь?! Осаму перестал играть эмоции, пустые глаза впились в визави острыми иглами, и если бы Чуя не был одним из членов Исполкома, если бы он не пережил все, что пришлось на его жизнь, он бы испугался. Осаму не своим голосом, медленно, словно распробовал каждое слово, ответил: — Я. Хочу. Сдохнуть. Пойми это, наконец. Я не хочу видеть этот идиотский мир ни завтра, ни послезавтра, ни через года. Мне плевать на то, что будет с моим трупом. Пусть хоть машина переедет и размажет кишки по всей дороге. Мне пле-вать. И на людей, что увидят изувеченное тело, и на их сломанную психику, и на Мори, и людей мафии, и на этот бессмысленный мир. Пусть хоть в моем кабинете бомба взорвется, так, пожалуй, будет даже легче. Никто не помешает и тело разорванное на кусочки никогда не соберут. Чуя запустил пальцы в рыжие локоны и, намного тише, спросил: — Почему ты не думаешь о людях, которым ты дорог? Не Мори или людях мафии, а о твоих людях? Шум ливня едва позволял услышать его, но Дазай, всегда чуткий к любому слову одного единственного человека, который сейчас стоял перед ним, все слышал, а потому, пожав плечами, сразу ответил: — У меня был мой человек, которому было на меня не наплевать. Но и его забрала жизнь. Больше мне не для кого жить. Глаза Чуи вспыхнули синим светом, когда он резко запрокинул голову, глядя ему в глаза: — Ну так включи свою тупую голову и пойми, что ты еще кому-то нужен! Чертов Дазай, как же ты не понимаешь? Осаму отвернулся: — Я устал, Чуя. От того, что я не понимаю людей. От бессмысленности. Накахара долго смотрел на черты лица напротив, когда наконец ответил: — Чтобы жить, не обязателен смысл жизни. — Это будет существование. Мне оно не нужно. — Тогда найди его. Каждый сам может найти свой смысл. Неужели тебе было бы легче, если кто-то или сама жизнь тебе его навязали? Нет, Дазай, это твое право. Твой выбор. Так почему же ты им не воспользуешься? Дазай горько улыбнулся, заглядывая в лицо Рыжика: — Не получается. Я ведь пробовал, Чуя. — Не получалось, потому что ты был один. Прости, Дазай, — прошептал он, сжимая кулаки и отводя взгляд, не в силах видеть боль на родном лице, скрытую улыбающейся маской. — Я так виноват перед тобой. Я ведь… такой же, как и все. Каждая твоя попытка суицида была немым криком о помощи, который все старательно игнорировали. Твой пустой взгляд в стенах больниц вопил о боли, что ломит душу, которую ты сам боялся, и пытался скрыть за фальшивыми масками. И ведь никто не пытался попросить тебя снять их чтобы понять твою душу, довольствуясь тем, что видят. Ведь так намного проще… Ведь все люди на самом деле эгоисты, а я, слепой идиот, был одним из них. Прости, что мне понадобилось так много времени, чтобы увидеть в тебе напуганного ребенка, которого бросили ночью в лесу, когда должны были сказать, что тебя очень любят и ждут, стереть слезы, взять за руку и показать дорогу домой, а после укрыть пледом и дать теплого чаю. Прости, что так поздно увидел твою ранимость, скрытую за фасадом уверенности. Я так часто и сам делал тебе больно, потому что считал, что тебе все равно. Я сам так решил и проецировал свои мысли на тебя, а ты не подавал виду, что снова и снова разрушаешься. Прошу тебя, Осаму, дай мне еще один шанс. Попытайся поверить мне и прими мою руку помощи, она правда искренняя. Я помогу найти твой смысл и обещаю, что больше тебя не оставлю. Я буду рядом. Ты только не уходи. Осаму не сводил взгляда с столь бесценного лица напротив и не чувствовал струящиеся по щекам слезы, что так отчаянно прятались за каплями дождя. Но Чуя все понял и, улыбнувшись, смахнул их с щеки тонкими, изящными пальцами. Осаму сжал чужое запястье и мягко потянул его на себя. — Я верю тебе. Коснувшись пальцами нежной кожи шеи и уложив ладонь на тут же порозовевшее лицо синеглазки, Осаму склонился ниже и потянулся к столь желанным, приоткрытым в шоке губам. Чуя онемел. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы закрыть глаза, сжать в руках воротник пиджака Осаму и поддаться навстречу, доверительно прижимаясь щекой к теплой ладони. Он почувствовал на губах соленый вкус слез, когда сильнее прижался к человеку напротив. Казалось, они сейчас безвозвратно растворятся друг в друге. Но сделать это тем, кто стал друг для друга смыслом жизни, не страшно, верно?