Ливень

«Когда сердце трескается, мир предлагает новый путь — иногда он начинается совершенно случайно.»

Чёрный Rolls-Royce скользит по дождливому городу медленно, почти размеренно, а его водитель — седой мужчина глубокой старости — сжимает кожаный руль тонкими, сморщенными временем руками, будто держит не просто машину, а самый настоящий экспонат. Мокрый асфальт блестит под редкими фонарями — ровно настолько, чтобы отражать хищную линию капота. Дождь сеет ровными, почти ленивыми струями, но на лакированной поверхности капельки расползаются, как маленькие серебряные призраки, мгновенно исчезающие под порывом ветра. Машина будто не едет — плывёт, мягко прорезая туман, который цепляется за бампер, как робкие прохожие, боясь слишком близко подойти. Колёса шуршат по лужам, разбрасывая воду веерами, и каждый такой всплеск звучит как чёткий, уверенный шаг по пустой ночной улице. Копенгагенские дома тянутся вдоль дороги — тёмные, словно чуть приглушённые дождём. В салоне — теплый приглушённый свет, от которого на стекле остаются мягкие золотистые отблески. Длинные, аккуратные пальцы лениво ловят бегущие по стеклу капли, словно перебирают прозрачные ноты дождя. Сзади, погружённый в полутень салона, чуть наклонившись вперед, сидит молодой мужчина: в тяжёлом тёмном пальто, с чуть промокшими носками дорогой обуви и взглядом, который так тихо скользит по окнам, будто пытается разглядеть в мокром городе собственные мысли. С влажных чёрных волос на ворот рубашки предательски скатываются тонкие холодные капли, и он, поморщившись, проводит рукой по прядям, пытаясь стряхнуть с себя остатки неожиданно настигнувшей непогоды. Пальцы смахивают воду с тонких плеч, мажут влажными ладонями по ткани пальто в области колен, оставляя на шерсти тёмные, быстро исчезающие следы. Жест небрежный, но в нём есть какая-то трогательная усталость: будто он пытается стереть не только раздражающие капли дождя, но и то липкое, прохладное чувство, что въелось в кожу вместе с сыростью улиц и утомительным 12-часовым перелетом из Кореи. Спокойный джаз успокаивает, и пассажир позволяет себе вольность: прикрывает глаза, прислушиваясь к мелодии. Музыка стекает по нему волнами, сглаживая острые края мыслей, и в такт мягкому саксофону его плечи чуть опускаются. Машина осторожно притормаживает у небольшого трёхэтажного домика, вынуждая его открыть глаза и выглянуть в окно сквозь размытую картинку. Фасад — узкий, вытянутый вверх, окрашен в тёплый, выцветший кремово-песочный оттенок, как стены, которые не первый год терпят капризы северного климата. Кирпичи местами проступают под облупившейся штукатуркой, но это не портит дом — наоборот, придаёт ему очаровательную усталость, как лёгкие морщинки на лице, которое прожило интересную жизнь. Окна — высокие, с тонкими белыми рамами, слегка запотевшие от вечерней сырости. На втором этаже в одном окне богемно провисает тюль, слегка приоткрытая створка дрожит от легкого прохладного ветра. На первом этаже горит тёплый жёлтый свет, и в этом мягком сиянии на подоконнике пристроился пушистый чёрный кот — важный, округлый, как маленький ночной страж. Он вытянул шею, стараясь разглядеть сквозь дождевые потёки на стекле хоть что-то стоящее его врождённого любопытства. Узкий балкончик на третьем этаже украшен потемневшими от времени металлическими перилами и горшком с увядшим плющом, который всё ещё упрямо цепляется за жизнь. Жаль — придется выбросить. — Вот и приехали, — голос шофёра, вязкий от старческой хрипоты, мягко разрезает тишину салона. — Добро пожаловать, мистер Ким. Тэхен едва заметно улыбается. Щелкнув ручкой двери, он плавно поднимается с мягкого сиденья, выпрямляясь в полный рост, и выходит из машины, чувствуя, как влажный воздух тут же обнимает его, цепляясь к волосам и воротнику пальто. Пока он делает пару шагов по мокрой брусчатке, шофёр уже неторопливо обходит машину и открывает багажник, скрипнув замком. Водитель уже тянется к чемодану — осторожно, обеими руками, но Тэхен, шагнув ближе, тактично, почти смущённо, останавливает его: лёгкое касание пальцев к рукаву, едва заметный покачанный жест. — Я сам, — произносит он тихо, но достаточно уверенно. И, не дожидаясь возражений, берёт чемодан из рук шофёра. Неловкость в его движениях едва уловима — как будто он не привык перехватывать инициативу, но делает это из уважения. Старичок сдвигает хмурые густые брови, но молчит. Только кивает — медленно, с той старческой грацией, в которой читается принятие и одобрение. Чемодан тяжело ложится в ладони, а дождевые капли тут же начинают стучать по крышке. Мужчина закрывает багажник, выпрямляется и, прежде чем вернуться за руль, задерживает на Тэхене задумчивый взгляд серых глаз. — Знаете, мистер Ким, — говорит он хрипловато. — Иногда дождь — это не просто плохая погода. Моя покойная жена, — старческие губы растягиваются в улыбке, и мужчина моргает несколько раз, стряхивая с ресниц влажную пелену, — она уверяла, что судьба смывает лишнее с нашего пути. Вы уж держите сердце открытым. — Он прикладывает раскрытую ладонь к своей груди — мягким, искренним жестом, будто показывает без слов: сказанное идёт прямо от сердца. — До свидания. Тэхен кивает, прижимая чемодан к боку, и смотрит, как водитель садится в машину, осторожно закрывает дверь и плавно трогается с места. Чёрный Rolls-Royce медленно отъезжает и словно растворяется в опустившемся тумане. Фары скользят по мокрой брусчатке, отражаясь золотистыми мазками. Мужчина поворачивается к двери, делает несколько шагов и, слегка встряхнув пальто от капель, заходит внутрь. Лестничная площадка встречает его тихим, сухим воздухом старого дома. Здесь пахнет деревом, пылью и чем-то уютным — будто чьими-то давними книгами или сушёными травами в кухонном шкафу. Потолок низкий, лампа под стеклянным плафоном светит мягко и чуть желтовато, создавая тени, похожие на акварельные пятна. Тэхен перехватывает чемодан поудобнее, чуть наклонившись вперёд. Он поднимается медленно, слегка цокая каблуками ботинок, боясь уронить собственные пожитки. Наконец, шаги стихают. Добравшись до третьего этажа, он останавливается перед дверью в квартиру, где предстоит отжить хотя бы несколько месяцев и подумать о том, что делать дальше. С тихим шуршанием он кладет чемодан на пол, запустив руки в карманы сырого пальто, нащупывает железный ключ, и вставляет его в замочную скважину. Замок издает короткий, глухой звук, будто старый механизм нехотя проснулся от долгой спячки. Не удивительно — ведь в квартире его бабушки никто не появлялся уже несколько долгих лет. Он надавил на серебристую ручку, и дверь подалась вперед, открывая взгляду мягкую, приглушенную черноту и неожиданно высокий потолок. Из комнаты потянуло сухим, неподвижным теплом и тонким, почти химическим запахом давнего ремонта. Тэхен тянет за собой чемодан, и оставляет у порога, захлопывая дверь за спиной. Он проводит рукой по стене в поисках выключателя. Свет вспыхивает, и одинокая лампочка под потолком зажигается приглушенными желтыми лучами. Снимая пальто, он отряхивает рукав, на который успела тонким слоем налипнуть паутина. Оглядывается вокруг, накинув верхнюю одежду на приоткрытую дверцу шкафа: комната вытянутая, простая, обнажённая до своей старой, немодной сути. Стены покрыты старыми, выцветшими обоями, когда-то, возможно, кремовыми, но теперь принявшими оттенок старой, поблекшей бумаги. На них вдруг застывают тени — резкие, неподвижные. Повсюду дремлет пыль. Она бархатным, серым одеялом укрывает подоконник и спокойно живет на тонких, забытых карнизах. Свет высвечивает миллиарды золотистых частиц, которые кружатся в медленном, невидимом танце, словно звёздная россыпь, запертая в четырех стенах. На полу лежит старый, едва скрипящий паркет, покрытый сеткой трещин. Единственной мебелью является тяжелый, тёмный комод у дальней стены и скромная, неуклюжая кровать, накрытая поблекшим, серым покрывалом. Тэхен отмечает необходимость обзавестись хотя бы небольшой тумбой. Он вздыхает, и этот вздох выдает всю его усталость, накопившиеся за последние месяцы. В этой комнате, пропитанной чужой тишиной и запахом старой пыли, он стоит не просто уставшим, а вынужденным. Он не думает о том, что это его выбор, его желанная гавань или новый старт. Нет. Это остановка, промежуточная станция в месте, где его никто не знает и не ждет. Он закрывает глаза, борясь с головной болью. Копенгаген, эта ветхая квартира, это пыльное одиночество — всё это посоветовал ему психолог. Выбора не было, и он решил попробовать что-то помимо бессмысленных разговоров по душам и самоанализа вперемешку с самокопанием, стабильно, раз в неделю на выходных. С тех пор как мир рухнул вместе со смертью его парня, каждый день превратился в каменный, невыносимый груз, который он несет на своих тонких плечах. Терапия стала единственной, тонкой нитью, связывающей его с реальностью. Очередная попытка привести в чувство, отрезвить: побыть наедине с собой, чтобы утопить в себе липкое чувство вины и тяжелую боль. Ему необходимо обратиться к воспоминаниям детства, к той идеальной тишине, которая еще не знала утрат, и отмыть ею свою израненную память. Ким подходит к окну — высокому, с тонкой белой рамой, которое выглядит как единственный источник кислорода в этой душной комнате. Прислонившись к холодному стеклу, Тэхен надеется увидеть обширную, серую панораму Копенгагена, где дождь смывает острые линии и оставляет только туманную, умиротворяющую акварель. Но его взгляд утыкается не в город. Он встречает неожиданно близкое, чужое окно дома напротив. Расстояние между ними кажется неприлично малым, всего пара метров сырого воздуха, пропитанного запахом мокрого камня. Это не город — это стена. Оно выглядит почти как зеркало его собственного: та же белая, поблекшая рама, те же запотевшие стекла, на которых расплываются мокрые блики фонарей. Но там, за стеклом, горит мягкий, рассеянный свет, и едва заметно провисает тонкая, кружевная занавеска, которая скрывает внутреннюю жизнь от любопытных глаз. Он задерживает дыхание. Ощущение навязчивой близости проникает в него — чувство, что он стоит не в одинокой гавани, а на сцене, где каждый его вздох может быть подслушан. Он чувствует холод стекла через тонкую ткань рубашки, и смотрит на это чужое окно, которое становится его первым, нежеланным свидетелем в этом городе. Мелькает движение. Тэхен инстинктивно прижимается к стеклу, чувствуя на коже влажность. Его взгляд цепляется за пространство между складками ткани, и там, в мягком, рассеянном свете, он различает четкий силуэт мужчины. Тот стоит спиной, отчетливо вырисовываясь на фоне стены, поглощенный разговором по телефону. Он кажется очень высоким, его фигура заполняет собой часть окна, словно мощный монумент. Простая футболка, которую он носит, облегает спину, подчеркивая рельсы мышц и крепкий, атлетический изгиб шеи. Тэхен видит, как двигается его рука, когда мужчина держит телефон, и чувствует скрытое напряжение в его фигуре. Ему вдруг становится интересно: о чем же разговор? Он резко моргнул, будто выдернув себя из чужой жизни, в которую точно не имеет права заглядывать. Тёплый свет в окне напротив чуть дрожит, силуэт мужчины двигается хаотично размахивая руками — но Тэхен уже не смотрит. Внутри поднимается тихое, неприятное чувство стыда , как будто его поймали за чем-то детским и нелепым. Он никогда не любил нарушать чужие личные границы, зачем сделал это сейчас — объяснить не мог. Возможно, несколько месяцев полного одиночества и апатии подтолкнули его к этому опрометчивому любопытству, а может, он наконец начал выбираться? Тэхен выдыхает и отлипает от холодного стекла. Спина сразу отзывается лёгкой дрожью — то ли от того, что он стоял неподвижно слишком долго, то ли от того, сколько неприятных мыслей о самом себе успело промелькнуть. Развернувшись, он делает несколько медленных шагов вглубь комнаты. Тихая реальность втягивает парня обратно. Чемодан стоит у порога, раздутый после долгой дороги, и он не находит иного занятия, помимо разбора личных вещей. Он неторопливо подходит, нагибается, чувствуя легкую боль в спине, перехватывает чемодан обеими руками и переносит его на кровать — аккуратно, как будто боится нарушить тишину старой квартиры и потревожить. Матрас мягко прогибается под тяжестью багажа, а старое покрывало чуть хрустит. Тэхен разворачивает каждую рубашку ладонями, разглаживая складки, и аккуратно укладывает на полку. Футболки складываются в ровные стопки: белые, чёрные, одна мягко-зеленая, которую он почему-то всегда берёт в поездки.. Несколько вязаных свитеров, классические рубашки, нижнее белье. Пальцы работают спокойно, почти машинально, но внутри всё равно дрожит лёгкое волнение. Смена атмосферы, все же, имеет свойство отвлекать от негативных мыслей. Когда чемодан пустеет, он закрывает его и отодвигает к стене. Он стягивает старое, серое покрывало, под которым обнаруживается такой же поблекший матрас, и начинает неторопливо заправлять кровать. Натяжение простыни, четкие углы одеяла — в этом механическом, простом действии есть какой-то странных, терапевтический отдых. Каждая складка, которую он разглаживает ладонью, кажется, чуть разглаживает и складку беспокойства на его собственном лице. Он садится на край, позволяя телу почувствовать удивительно мягкий матрас. Перелет, дождь, смена часовых поясов — всё это тяжёлым свинцом давит на виски. Ким наконец ложится, вытягиваясь в полный рост, и прикрывает глаза. Тишина давит, как плотное одеяло, прерываемое лишь редким, приглушенным звуком дождя и жужжанием включенной лампы в коридоре. Он никогда не умел засыпать в темноте. Внезапно возникает резкий, прагматичный вопрос, который, как холодный сквозняк, проникает в его мысли. Он оставил в Корее все: семью, друзей, большинство личных вещей и, в том числе, работу. Его сбережений хватит ненадолго, а бездействие не только опустошит счёт, но и вновь затянет в липкую трясину апатии. Ким Тэхен — учитель иностранных языков. Для него это не просто профессия: с самого раннего детства парень проявлял заинтересованность к лингвистике, и уже в двенадцать лет практиковал несколько языков, помимо родного Корейского. Но здесь, в Дании, его образование и опыт — всего лишь чистый лист. И тут, словно сквозь туман, проступает единственно очевидная и реальная мысль. Английский. В его голове, благодаря нескольким годам практики и преподавания, язык структурирован и безупречен, как идеально отлаженный механизм. Это универсальный ключ, который может открыть любую дверь, даже в таком холодном, сдержанном городе. Идея подработать репетитором кажется ему отличной и логичной. Решение рождается не как вдохновение, а как чёткий, уверенный план, словно он выстраивает синтаксическую конструкцию в своих собственных мыслях. Это не великий старт, но остановка активного падения в ситуации, в которой он решил оказаться добровольно. Это то, что он умеет делать хорошо, то, что требует минимального эмоционального вовлечения, но максимальной концентрации. Это работа-убежище, работа-терапия, которая потребует от него лишь одного — говорить. Тэхен переворачивается на бок, прислушиваясь к новому, легкому скрипу пружин под собой. Мысли о том, как и где разместить объявления, как найти первых учеников, заполняют вакуум, оставленный болью. Это не решение его душевной проблемы, но шаг, и этого сейчас достаточно. Через тонкую ткань занавесок, скрывающих окно напротив, он видит, как свет гаснет. Город погружается в полную, влажную темноту. Он позволяет себе расслабиться, и в объятиях чистых простыней и тихого, но теперь осмысленного одиночества, Тэхен медленно проваливается в глубокий, спокойный сон. Два дня спустя мир Тэхена не стал солнечнее, но приобрел вертикаль — чёткий, осязаемый распорядок, который не позволял мыслям скатываться в пропасть. Пасмурное небо Копенгагена висело низко, как влажный, тяжелый занавес. Воздух был не холоден, но пропитан инертной сыростью, которая цеплялась за одежду и оседала на брусчатке тёмным, глянцевым блеском. Дождь ушёл, но оставил после себя меланхоличный шлейф: изредка с карнизов срывались тяжелые, запоздалые капли, разбиваясь о тротуар с тихим, водянистым шлепком. Всего спустя пару дней он наконец нашел первого ученика. И, на удивление, им оказался парень пятнадцати лет, живущий в соседнем доме. И вот, Тэхен стоит перед входной дверью дома напротив — того самого, в чьё окно он совсем недавно подглядывал. Сердцебиение ровное, но в груди чувствуется тугая струна — смесь волнения перед первым уроком и странного ощущения волнения, ведь этот дом всего в паре метров от его собственного, к тому же — они соседи. Он поднимает руку и костяшкой пальца едва слышно стучит в полированное дерево двери, не решаясь использовать яркий, громкий звонок. На первый взгляд, как может показаться, дом совершенно обычный, такой же, в котором живет и сам Тэхен. Однако, он принадлежит одной семье: все три этажа совмещены в одну небольшую, но уютную недвижимость. Через несколько мгновений за дверью слышатся торопливые, легкие шаги, и замок щелкает с проворством, не свойственным старым домам. Дверь распахивается неожиданно быстро, и на пороге, окутанный запахом домашней выпечки, появляется парень. Его волосы, цвета воронова крыла, уложены так, будто только что выдержали порыв ветра — естественно небрежно, с прядями, живо падающими на высокий лоб. Черты лица — чистые и скульптурные, с тонким, чуть вздернутым носом и очерченными губами. Но что по-настоящему притягивает взгляд, так это глаза: большие, тёмно-карие, обрамленные густыми ресницами, они смотрят на него с открытой, почти детской добротой. В них нет и тени подозрительности или сдержанности, присущей европейцам; только искреннее любопытство и доброжелательность. Он одет просто — в уютный, мягкий свитер кремового оттенка, который делает его похожим на облако, и свободные темные брюки. При встрече долгожданного гостя, его лицо озаряется широкой, лучистой улыбкой — такой настоящей и обезоруживающей, что серость пасмурного дня отступает на шаг. Улыбка растягивается, приподнимая уголки глаз и создавая милые, едва заметные морщинки возле них. В этом простом, гостеприимном жесте нет фальши, лишь радость встречи и неподдельная дружелюбность, которая мгновенно рассеивает напряжение Кима. Парень наклоняет голову чуть вбок, как любопытный щенок, и его тело делает приглашающее движение — широкий жест рукой вглубь прихожей. Тэхен, невольно застыв под напором гостеприимства, слегка кивает. Он шагает через порог, оставляя позади промозглую сырость и тусклый свет улицы, чувствуя волну тепла, окутавшую его. — Здравствуйте, — произносит он, и его голос, мягкий, но уверенный, тут же заполняет тишину прихожей. Он небрежно указывает движением головы на место у двери, где на ворсистом, плетеном коврике слегка беспорядочно лежит его собственная обувь, несколько пар ботинок заранее приготовленные гостевые тапочки. — Проходите, проходите. Разувайтесь. — Добрый день, — Тэхен, неторопливо и с подчеркнутой бережностью, наклоняется и снимает свои начищенные до матового блеска ботинки. Отставляет их в сторону, и аккуратно помещает ступни в холодные тапочки. Выпрямившись, мужчина протягивает слегка худощавую руку для официального знакомства. — Ким Тэхен, репетитор по английскому. — Чон Боми, — следует приятное, не крепкое рукопожатие. Ладонь парня ощущается мягкой, но теплой, и он тут же отпускает руку, не задерживая его в неловком ожидании. — Пойдемте на второй этаж. Он разворачивается и направляется к лестнице. Тэхен следует за ним, ступая по слегка скользкому, вязаному ковру на ступенях. — Тебе ведь всего пятнадцать лет, Боми? — спрашивает, стараясь придать голосу учительские, но мягкие интонации. Он внимательно смотрит на слегка сгорбленную спину ученика. — С кем ты живешь? — С братом, — Боми отвечает легко, словно для него это самый обыденный факт на свете, не замедляя шага. — С моим старшим братом и его сыном. Его голос, отражаясь от стен лестничного пролёта, звучит беззаботно, и Тэхен отмечает, что в этом доме, очевидно, нет той тяжелой тишины, что давит на него самого. Семейный шум и присутствие близких, даже косвенное, наполняют пространство жизнью. Они доходят до площадки второго этажа, где пол устлан тем же полированным тёмным деревом, что и внизу. Боми ведет его в комнату, расположенную, судя по всему, прямо над прихожей. Дверь распахивается, являя взгляду просторное, светлое помещение. Это, вероятно, была гостиная, но сейчас она приспособлена для учебы и переделана в небольшой кабинет. Стены здесь глубокого, дымчато-серого цвета служат элегантным фоном для всей обстановки. Здесь стоит низкий, широкий стеллаж, заполненный книгами, Рядом с ним, в углу, располагается уютное, глубокое кресло, укрытое горчично-желтым пледом, который словно привносит в комнату теплоту солнечного дня, несмотря на погоду. В центре комнаты доминирует массивный, прямоугольный стол из светлого, почти белого дерева, который кажется одновременно прочным и изящным. Поверхность стола отполирована, и отражает мягкий свет потолочного светильника. На нём уже разложены учебники, тетради и две керамические кружки, от которых поднимается тонкий, ароматный пар. Большое окно занимает почти всю стену. Вид, должно быть, невероятный. Но сейчас оно запотело от разницы температур, и сквозь эту молочную пелену просвечивает пасмурный день. Пока Тэхен осматривает комнату, вглядываясь в детали — небольшую, стильную статуэтку совы на полке и стопку виниловых пластинок — Боми уже садится за стол, жестом приглашая учителя напротив. Ким занимает место, осторожно придвигая к себе стул. Перед ним лежит учебник, который он, будучи профессионалом, тут же открывает на нужной странице. В руках он держит ручку — его рабочий инструмент. — Я не знал, какой чай вы обычно пьете, поэтому заварил обычный, черный. — Боми снова улыбается. — А ты подготовился. — Он улыбается, но умалчивает, что пьет только зеленый. За окном, словно невидимый оркестр, начинает играть дождь. Сначала это робкий, одинокий стук, но он быстро набирает силу. Капли барабанят по стеклу с нарастающей интенсивностью, создавая плотный, мерный фон, который, как ни странно, не отвлекает, а углубляет концентрацию. Звук дождя превращается в звуковой кокон, отделяя их уютное пространство от всего внешнего мира. Тишина, в которой они сидят, напряжена ожиданием и едва ощутимой неловкостью. — Итак, Боми, начнем с грамматики, — звучит его тихий, поставленный голос. — Расскажи мне, что ты знаешь о временах Present Perfect и Past Simple... Тэхен аккуратно закрывает учебник, последний раз проводя пальцами по глянцевой обложке. Он поднимается со стула, и мягкий скрип дерева режет тишину после часа сосредоточенной работы. В его движениях чувствуется легкое удовлетворение от выполненного долга, но и прежняя сдержанность. Урок окончен. Боми тоже встает, его глаза сияют — не только от понимания материала, но и от природной живости. Парень оказался толковым учеником. Дождь за окном стучит ровнее, превратившись в устойчивый, монотонный шепот. — Спасибо вам большое, мистер Ким, — говорит Боми, и в его голосе слышна искренняя благодарность. Тэхен кивает, слегка наклоняя голову. — До завтра. Он делает шаг в сторону двери, но Боми останавливает его легким, почти незаметным жестом руки, который, однако, несет в себе просьбу. — Мистер Ким, — начинает Боми, и его улыбка становится чуть шире. — А не хотели бы вы остаться на ужин? Он готов. И вы могли бы познакомиться с моим старшим братом. Вы ведь к нам теперь часто будете заглядывать. Тэхен замирает. Он чувствует, как в его голове крутятся шестеренки. Он понимает, что это предложение, скорее всего, продиктовано чистой вежливостью и гостеприимством, которое Боми демонстрировал с первой минуты. Отказ может быть воспринят как пренебрежение или как признак того, что он не заинтересован в минимальном человеческом контакте. "Отказывать нельзя," — мелькает мысль в его голове. Он не хочет быть невежливым или, что еще хуже, выглядеть высокомерным отшельником. Не сейчас, когда он только что сделал первый шаг к нормальной жизни. К тому же, в голове резко всплывают слова шофёра, который советовал "держать сердце открытым". Ким ощущает лёгкое, тревожное тепло в груди от осознания, что его вынуждают выйти за рамки строго профессиональных отношений. Ему не хочется знакомиться, не хочется общаться, но искреннее ожидание в больших глазах Боми не оставляет ему выбора. Он чувствует, как тугая струна обязательства натягивается, и он сдаётся. Тэхен плавно поворачивается обратно к Боми, и на его лице появляется слабая, но принимающая улыбка. Он кивает в знак согласия: — Буду рад поужинать. Боми делает приглашающий жест в сторону двери. Они спускаются по лестнице, и теперь Тэхен ощущаетзапах готовой еды более явно: аромат жареного чеснока, чего-то мясного и теплого, домашнего уюта. Этот запах обволакивает его, контрастируя с сырой прохладой, которую он принес с улицы. Парень ведет его на первый этаж, в просторную кухню, объединенную со столовой. Комната залита золотистым, вечерним светом из-под абажуров. Поверхности блестят чистотой, а в воздухе витает атмосфера семейной суеты, хотя здесь пока только они вдвоем. У стены стоит большой деревянный стол на крепких ножках. — Садитесь сюда, мистер Ким, — предлагает Боми, указывая на стул, обитый мягкой тканью. Тэхен подходит к столу и опускается на стул, чувствуя себя немного неуклюжим и инородным в этом чужом, но таком гостеприимном пространстве. Он кладет руки на колени и начинает рассматривать детали: букет свежих, белоснежных тюльпанов в вазе и тяжелые, старинные часы на стене, стрелки которых медленно отсчитывают время. Младший хозяин дома, тем временем, двигается по кухне с потрясающей сноровкой. Он снимает крышку со сковороды, выпуская облако пара и усилившуюся волну аромата, достает тарелки и приборы, накрывая на стол с грацией, которая удивляет Тэхена. Его движения легки и точны, словно он делает это тысячный раз. Когда он ставит перед Тэхеном чистую, белую тарелку и наполняет водой высокий, тонкий прозрачный стакан, он поворачивается к учителю. — Вы так хорошо объясняете, — Говорит, не прекращая заниматься сервировкой. — Как давно вы занимаетесь репетиторством здесь, в Копенгагене? Тэхен следит за тем, как парень переставляет салфетницу. Он задумывается на секунду, формулируя ответ, который не выдаст всю его недавнюю историю. — Недавно, — отвечает тихо. — Буквально с этой недели. Я только приехал. Он понимает, что теперь его очередь задать вопрос, который терзает его с момента их разговора на лестнице. Вопрос личный, но неизбежный, так как он уже согласился на ужин. — А ты, Боми, — спрашивает Тэхен, слегка наклонившись вперед. — Почему ты живешь со старшим братом? Где твои родители? Боми замирает у стола, держа в руках стопку тарелок для хлеба. Его широкая, добродушная улыбка на мгновение меркнет, и в больших, карих глазах появляется тень, которую Тэхен замечает мгновенно. Он чувствует острый, неприятный укол в груди: он оступился, нарушив негласную границу, которую так тщательно оберегал сам. Его собственная боль тут же подсказывает, насколько тяжело было Боми услышать этот прямой вопрос, и мгновенно жалеет о своей прямолинейности. — Приношу свои извинения, — произносит он тихо, его голос снижается до почти покаянного шепота. Он вздыхает, слегка подавшись назад. — Я, кажется, спросил что-то не то. Это не мое дело. Боми аккуратно ставит тарелки на стол. Он медленно выдыхает, и тень уходит так же быстро, как и появилась, уступая место тихой, осознанной печали, а затем — привычной стойкости. Он смотрит на Тэхена, и в его взгляде нет обиды, только понимание и готовность поделиться. — Все в порядке, мистер Ким, — говорит Боми, и хотя его улыбка уже не такая лучистая, она остается мягкой и искренней. — Мои родители... они умерли давно. Еще когда я был совсем маленький, младенцем. Он пожимает плечами — жест, который выдает многолетнюю привычку говорить об этой трагедии без лишних эмоций. — Поэтому меня воспитал мой старший брат, — продолжает младший Чон, и в его голосе теперь звучит гордость и нежность. — И его жена, конечно. Она для меня всегда была как мама. Но... — Он делает паузу, его глаза скользят по чистой поверхности стола. — Недавно они разошлись. Боми смотрит на гостя спокойно и прямо. Он продолжает накрывать на стол, и его действия становятся чуть более резкими и энергичными, словно он прячет остатки грусти в движении. Тэхен остается сидеть совершенно неподвижно. Он чувствует, как тяжелая симпатия к этому юноше оседает в его сердце. Одиночество, которое он считал своим уникальным грузом, вдруг обретает новое измерение. Боми, несмотря на свой позитив, несет на себе собственную, сложную историю потерь и перемен. "Мы похожи," — думает Тэхен. Оба несут груз отсутствия. Только один из них умеет улыбаться. — Ужинать будем только мы? — спрашивает Тэхен, меняя тему, чтобы дать Боми возможность выйти из тягостного разговора. — Нет, сейчас придет мой брат, — отвечает Боми — Он скоро придет. Вам понравится. Тэхен поднимает свою кружку с остывающим чаем, когда тишину кухни разрезает звук поворачивающегося ключа в замке входной двери. Через мгновение дверь открывается, и на пороге появляется мужчина, чья фигура заполняет собой дверной проем. Это Чонгук — старший брат Боми. Он заходит внутрь, нагруженный несколькими крупными пакетами из супермаркета, которые с хрустом ложатся на пол в коридоре. Он выпрямляется, скидывая капюшон и зовет Боми глубоким, немного усталым, но в то же время бархатным голосом: — Боми, я пришел! Помоги мне, пожалуйста! — О, а вот и Чонгук — Боми торопится в коридор, и обернувшись в проходе, добавляет, — Я сейчас вернусь. Репетитор остается сидеть за столом, слушая приглушенный шум распаковки и тихий обмен фразами. Он чувствует неловкость, незаметно прячет кисти рук в рукавах свитера. И тут, словно выпущенная пружина, из коридора забегает маленький мальчик. Тэхен выпрямляется, глядя на него. Судя по всему, малыш — сын Чонгука. Вихрь чистой, неукротимой энергии, несется по полированному полу, его короткие ножки мелькают в просторных штанишках. Но, выскочив на открытое пространство кухни, его стремительный бег обрывается мгновенно и резко. Ребенок застывает посреди комнаты, словно маленький, испуганный зверек, увидев незнакомого мужчину, сидящего за его семейным столом. Его большие, темные глаза — копии глаз Боми, но наполненные детским, нефильтрованным шоком — устремляются прямо на Тэхена. Его маленькие губы приоткрываются от внезапного удивления, и по кухне разносится громкий писк, который затихает так же резко и быстро, как и начался. Малыш смотрит на него, и Тэхен смотрит в ответ. Застывшая тишина ломается резко и громко. Напряжение, которое скопилось в глазах ребенка, вновь разряжается в высокий, пронзительный звук. Мальчик взрывается тревожным писком, который нарастает, превращаясь в дребезжащий, как сирена, плач. Его маленькое лицо мгновенно морщится, глаза наполняются слезами, и он паникует, неуклюже разворачиваясь и шатаясь на месте. — Папа! Папа! — кричит он тонким, отчаянным голоском, ищет взглядом знакомые лица взрослых. В ответ на этот истошный писк, отец мгновенно появляется в дверном проеме кухни. Он несет два последних пакета, которые с глухим стуком падают на пол, к остальным пакетам, которые принес Боми. Тэхен чувствует себя максимально неуютно, когда ребенок разрывается пуще прежнего и начинает топать ножками, оставляя на полу мокрые следы. Чонгук стремительно пересекает несколько шагов и берет своего сына на руки, крепко прижимая к груди. Ребенок цепляется за шею отца, продолжая всхлипывать в его плечо, оставляя на футболке мокрые пятна. Взгляд мужчины — глубокий, внимательный, и чуть нахмуренный — скользит от плачущего ребенка к Тэхену, застывшему за столом, а затем переключается на младшего брата, который неуклюже стоящего рядом с пакетами. — Все, успокаивайся, Тэин, — Он покачивает сына, успокаивая его тихим шепотом в макушку. Затем он делает общий, обводящий жест рукой, требуя пояснений. Киму хочется поскорее пойти домой, он начинает жалеть, что согласился поужинать у своего ученика. И как два брата могут быть такими разными? — Боми? — спрашивает Чон, и в его голосе слышится мягкое, но непререкаемое требование. — Представь нас. Тэхен чувствует себя неуместным и невидимым под пристальным взглядом Чонгука, ожидая, пока Боми нарушит повисшую тишину. Боми делает шаг вперёд, нарушая тишину, наполненную всхлипами ребенка и возрастающей неловкостью, которую Ким ощущает не только всеми фибрами души, но уже и кожей. — Это Ким Тэхен! — Наконец поясняет он, его голос звучит чуть громче, чем обычно, чтобы перекрыть остатки плача и всхлипов. — Он мой репетитор по английскому. Я рассказывал. А, мистер Ким, это мой старший брат, Чонгук, и это Тэин, его сын. Чонгук, держа ребенка на одном бедре, переводит взгляд с Боми на Тэхена. Напряжение уходит из его плеч, как только источник тревоги назван. Усталый, но мягкий взгляд задерживается на лице Тэхена на несколько долгих секунд. — Приятно познакомиться, мистер Ким, — Голос Чона старшего становится глубоким и приветливым. Он пожимает головой в легком, извиняющемся жесте, который включает в себя и плач сына, и неловкую паузу. — Не обращайте внимания на эту маленькую истерику. Он не часто видит незнакомцев в нашем доме. Всё в порядке. Мужчина излучает спокойную, уверенную энергию, которая мгновенно умиротворяет обстановку, но Тэхен не отвечает, лишь кивает и глупо улыбается, крепче сжимая рукава свитера. Чон прижимает плачущего Тэина крепче, а затем добавляет с легкой, мгновенной улыбкой: — А теперь, если вы не возражаете, я умираю с голоду. И Боми, кажется, ты забыл, что у нас целая гора пакетов, которые ждут твоей помощи. Брат тут же кивает и спешит к оставленным пакетам. Отец, не дожидаясь дальнейших формальностей, начинает ловко раздевать сына. Его большие, сильные руки справляются с молнией и кнопками с отцовской легкостью, которую Тэхен отмечает с тихим удивлением. Куртка и комбинезон отправляются на диван, стоящий у стены, и маленький Тэин, оставшись в мягкой домашней одежде, тут же успокаивается, утыкаясь носом в шею отца. Чонгук сажает ребенка на высокий детский стул, пристегивая его одной рукой, пока другой рукой подает ему игрушку. Затем он садится сам, прямо напротив учителя, будто не замечая возникшую между ними неловкость. Стол тут же оживает, когда Боми возвращается. Тэин, занятый своей игрушкой на детском стуле, стучит ей по поверхности стола, раскидывая подскакивающие хлебные крошки, периодически попадающие в тарелку Тэхену. Тот жевал без энтузиазма, но так, чтобы не выказать неуважения. Чонгук откладывает ложку. Он смотрит на него пристально, но доброжелательно, стирая салфеткой уголки губ. Его взгляд оценивает, но не осуждает, а по спине Кима бегут жуткие мурашки. — Итак, мистер Ким, — начинает мужчина, и Тэхен сжимает ложку сильнее. — Как давно вы живете в Копенгагене? Тэхен медленно ставит свою ложку на стол под тарахтенье малыша, и чувствует, как внимание Боми, оживленно жующего бутерброд, тоже переключается на него. — Всего пару дней, — отвечает он, стараясь говорить без лишних деталей. — Я только что обустроился в квартире моей бабушки, в соседнем доме. — О, вы кореeц? — удивляется Чонгук, и в его глазах вспыхивает новый интерес. — Я думал, вы из Азии, но... — Да, — подтверждает Тэхен, выпрямляясь на стуле. — Я из Кореи. — А сколько вам лет, если не секрет? И что привело вас в наш ветреный город, да ещё в такое время года? Тэхен колеблется на мгновение, выдавая лишь факты, не касаясь тяжелых или личных причин. Он никогда не любил рассказывать о себе, и уж тем более отвечать на вопросы людей, с которыми его ничего не связывает. — Мне двадцать пять. Что привело? Небольшая смена обстановки. Мне нужно было пожить в тишине и подумать. Как только он заканчивает фразу, тихий мир за столом вновь нарушается. Маленький Тэин, закончив с едой или просто устав от сидения, ловко выбирается из детского стула. Ребенок начинает бегать кругами вокруг стола, его короткие ножки топают по полу с энергичной, нетерпеливой радостью. Он видит в Тэхене не строгого учителя, а нового, увлекательного участника своей игры. Тэин подбегает прямо к Тэхену и останавливается, наивно улыбаясь беззубым ртом. Он протягивает к учителю замусоленную, ярко-красную машинку. — Би-би! — пищит он, вкладывая всю свою детскую серьезность в этот жест. Мужчина замирает в очередной раз. Разговор с Чонгуком замирает на его губах, и чувствуя на себе взгляд собеседника, Ким чувствует, как к горлу подкатывает мерзкий комок. Мужчина медленно опускает свою руку, его движения неуверенны, но бережны. Он принимает красную, замусоленную машинку из маленькой, пухлой ладони Тэина. Тепло детской игрушки и тепло от пальчиков мальчика передаётся ему, проникая сквозь кожу. — Би-би, — повторяет Тэхен, его голос звучит чуть хрипло, и он смотрит на ребенка, силясь изобразить что-то, похожее на улыбку. Эта вымученная реакция — единственное, на что он способен в данный момент, и она приводит Тэина в тихий, восхищенный восторг. Мальчик обнимает его ногу и убегает восвояси, прячась за лестницу и глупо улыбаясь. Тэхен понимает, что если он останется хоть на минуту дольше, попрощается с зарядом своей социальной батарейки на месяц вперед. Он осторожно поднимается, все еще держа в руках машинку, и избегая прямого зрительного контакта с Чонгуком, чьи глаза непрерывно следят за ним. — Мне уже пора идти, — говорит он, слова звучат внезапно и решительно. Он отодвигает стул. Звук неприятно царапает по полу, привлекая всеобщее внимание. — Что, уже? — удивляется Боми. — Да, — подтверждает, быстро поднимаясь. Он чувствует потребность удалиться до того, как его внутренняя броня даст трещину. — Спасибо за прекрасный ужин, — Ким переводит взгляд на старшего Чона, все еще пристально следящего за ним, и пытается натянуто улыбнуться. — И за гостеприимство. Чонгук кивает, его взгляд становится понимающим и немного изучающим. Он встает из-за стола, его движения спокойны и сильны, даже расслабленны. — Конечно, — говорит он. — Спасибо, что согласились остаться. И... добро пожаловать в Копенгаген, мистер Ким. Боми спешит вперед, чтобы сопроводить гостя, в чьих руках все еще машинка его племянника. Тэхен проходит через прихожую, быстро, неловко обувается в свои начищенные ботинки и натягивает пальто, чувствуя на себе двойной взгляд братьев: младшего — доброжелательный, старшего — тяжелый и изучающий. Он спешит, словно пытается убежать от излишнего внимания соседей, и слегка приподняв рукав пальто, смотрит на часы. — Занятия два раза в неделю, по пятницам и четвергам. — произносит он, не оборачиваясь. — До завтра, Боми. Всего доброго, мистер Чон. И вот он снова на улице. Дверь бесшумно закрывается за его спиной, и влажный, прохладный воздух бьет его в лицо, но впервые за долгое время он несет с собой не только сырость, а запах чужого дома, что впитался в кашемир его пальто. Месяц прошел, словно один долгий, нескончаемый день сурка. Город погрузился в глубокую осень, и небо стало ещё ниже и тяжелее, окрашенное в тона мокрого асфальта и пепла. Для Тэхена это время приобрело чёткий, геометрический ритм. Его жизнь сжалась до двух точек в дождливом городе: тихая, пыльная квартира бабушки и теплый, живой дом напротив. Он сосредоточился на работе — платили хорошо, мужчина даже приобрел новую мебель и обновил зону кухни и гостиной. Каждую неделю Тэхен пересекает те самые, короткие метры брусчатки, и входит в дом, погружаясь в сладковатый, ванильный аромат чужой жизни. Занятия с Боми стали неизменным якорем. Он обнаруживает в себе профессиональное спокойствие, которое позволяет ему абстрагироваться от личной боли и сфокусироваться на чистой, логической структуре английского языка, и в этом упорядоченном мире ему становится легче дышать. Практически каждый раз, когда он заканчивает урок, в коридоре появляется старший брат семьи Чон. Его присутствие становится неизбежной переменной, которую Тэхен научился вписывать в дни занятий в этом доме. Чонгук возвращается с работы или из магазина, но чаще всего — из детского сада с сыном на руках. Ким замечает почти сразу: любимое место ребёнка — не кресло, не диван, не игрушечный уголок, а сильные руки его отца. Стоит малышу смутиться при виде ещё чужого человека — он мгновенно тянется к широкому, надёжному плечу, будто к собственному тихому убежищу, где чувствует себя невероятно защищенным. Он сам не понимает, зачем вообще взял ту крошечную машинку — подарок Тэина, вроде бы незначительный, детский. Но всё-таки принёс её домой, аккуратно поставил на полку, периодически протирая от вездесущей пыли. Фигура Чона всегда кажется мощной и уверенной, а глаза скользят по Тэхену спокойно, сосредоточенно, с таким ровным, почти выверенным уважением, что по спине у Кима порой пробегают мелкие, предательские мурашки. Они с обмениваются короткими, функциональными приветствиями: вежливый кивок, тихое "здравствуйте" и ничего больше. Иногда Боми, двигаемый привычным гостеприимством, предлагает учителю остаться на обед или ужин, но тот тут же отказывается. Его отговорки всегда одинаковы — "другие занятия", "нужно готовиться" — и звучат спешно, словно он отгоняет назойливую муху, что неудивительно: Он стремится сбежать из этого дома, не допуская возможности привязанности или углубления контакта в дружеское, неформальное общение. Он чувствует едва ощутимое, странное облегчение от того, что Чонгук не настаивает. Старший брат уважает его границы: он не задает вопросов о его прошлом, о причинах переезда, о тихой, угловатой грусти, которая окружает Тэхена, как невидимый, холодный ореол. Их отношения застыли на комфортной дистанции — два взрослых мужчины, признающих существование друг друга, но не вмешивающихся в чужое молчание. Он наблюдает, как Тэин становится смелее. Ребенок выбегает в коридор, размахивая новой игрушкой, и его писклявый смех догоняет Тэхена уже на пороге. Ребенок воспринимает Тэхена не как чужака, а как еще одну константу в своем маленьком мире, настолько же привычную, как его забавный дядя или любимая игрушка. Сначала это были робкие подходы, когда Тэин несмело ставил свою машинку на край стола, надеясь на мимолётный взгляд или короткое "би-би" от учителя. Но со временем, границы имеют свойство растворяться. Теперь, пока Боми собирает учебники или готовит чай, Тэхен позволяет себе минуту расслабления. Он опускается на пол, чтобы покатать с Тэином мяч, или протягивает руку, чтобы поправить смешную, съехавшую шапку-вертушку на голове мальчика. Иногда, когда Тэхен сидит за столом, просматривая записи или диктуя текст, Тэин подходит к нему, тихий, как тень, и залезает на его колени. Маленькое, теплое тело ложится на бедро Тэхена и часто мужчина замирает, но не отталкивает его. Он осторожно обхватывает ребенка одной рукой, и чувствует тяжесть, которая вызывает улыбку. Малыш кажется все более милым, не таким шумным и раздражающим, как месяц назад. В такие моменты, хаотично бегая за сыном по всему дому и подбирая игрушки, в проеме двери, облокатившись на дверной косяк, появляется Чонгук. Он никогда не вмешивается, замечая эту тихую сцену — строгий учитель, в чьих глазах теплится спокойствие, и беззаботный ребенок, уютно устроившийся на его коленях. Он старается ловить украдкой, тихонечко стоит, и порой его глаза задерживаются на Тэхене дольше, чем положено. В его взгляде нет удивления или ревности, лишь глубокое, сосредоточенное наблюдение. Он видит осторожность в длинных худощавых пальцах Тэхена, видит, как расслабляется его обычно напряженная линия плеч, и замечает, как мягкость, которую он скрывает от всего мира, проступает в складках у его глаз, когда он смотрит на Тэина. Мужчина никогда не походит, не прерывает эту негласную, хрупкую нежность. Всегда делает вид, что поглощен телефоном или изучением картины на стене, висящей в их доме уже несколько лет подряд. Он наблюдает незаметно, и в его голове начинает складываться более полный и мягкий образ Тэхена, чем тот, что скрывается за спешными отказами от ужина, побегами из его дома и молчанием в ответ на его вопросы. Чонгук замечает, что под холодным фасадом таится тихая забота, но упрямо игнорирует тот факт, что этот скрытый огонь с каждым днем интригует его все сильнее. Ночь опускается на Копенгаген тяжелым, бархатным покрывалом, В старой квартире Тэхена царит густая, полная тишина. За окном разбушевался сильный, холодный ветер, стёкла дрожат, как если бы кто-то пальцем проводил по их тонкой коже. Мелькающие тени от фонаря за окном рвутся по комнате резкими вспышками, то гаснут, то снова бросаются на стены, делая комнату похожей на живой аквариум из света и темноты. Он сидит на своей скромной кровати. Зелено-белое белье, которое он заправил в первый день, выглядит резким пятном света в полумраке комнаты. Единственный источник освещения — мягкая лампа на прикроватной тумбе, которую он все же купил. Желтоватый круг света падает на одеяло, создавая четкую границу между его обителью и тенями, которые пляшут в углах. Он одет в свободную, темную толстовку, и его длинные ноги подогнуты под себя. На коленях лежит потрепанный блокнот, перетянутый резинкой. Рядом — несколько угольных карандашей. Мужчина рисует: Его тонкие, аккуратные пальцы двигаются по шероховатой бумаге медленно, но уверенно. Слышно, как завывает в щелях и хлопает неплотно закрытая створка в чужом доме, заставляя периодически вздрагивать. Иногда он подносит к пухлым губам руки, касаясь подбородка холодными костяшками пальцев, словно задумываясь. Раздается стук. Не громкий, не требовательный, а настойчивый, короткий стук в деревянную дверь его квартиры. Поздняя ночь. Кто может стучать в его дверь в такой час? Соседи по подъезду? Вряд ли одинокая бабушка со второго этажа надумала бы наведаться к нему. А может, семейная пара с первого? Но зачем? Он сосед хороший — не шумный, не конфликтный человек. Ким медленно встает с кровати. Свободная толстовка обвисает на нем, и он чувствует прохладу воздуха, пробравшегося в комнату сквозь оконные щели. Его волосы, разлохмаченные от того, что он постоянно проводил по ним рукой во время рисования, падают на лоб непослушными, темными прядями. Он делает несколько шагов по холодному паркету. Босые ступни чувствуют каждую неровность и трещинку старого дерева, холодок пробегает по пяткам. В голове проносится ряд вопросов: Кто? Что случилось? Мысль цепляется за самые невероятные варианты. Второй стук, чуть более громкий и настойчивый, вырывает его из раздумий. Он останавливается у двери. Сердце начинает бить глухо и тяжело о ребра, легкая тревога читается во всем теле, что мгновенно становится невероятно напряженным. Он медленно припадает глазом к дверному глазку. Искажённое стекло размывает изображение, но фигура за дверью мгновенно узнаваема. Его сердце пропускает удар, ускоряя свой ритм до неровного, тревожного трепета. Дрожащими пальцами он отодвигает щеколду. Замок поддается с сухим, металлическим щелчком, который кажется оглушительным в ночной тишине. Дверь распахивается, и в лицо ударяет прохладный, сырой сквозняк, пахнущий озоном и мокрым камнем. На пороге стоит никто иной, как старший Чон собственной персоной. Он выглядит так, словно сама буря принесла его сюда и бросила к чужому порогу: ветер растрепал его волосы, и теперь слегка влажные, черные пряди хаотично спадают на лоб, блестя в тусклом свете лестничной лампы. На плечах его куртки темнеют пятна от дождя, а дыхание тяжелое, сбивчивое — будто он не шел, а бежал по ступеням, перескакивая через две сразу. От него исходит холод улицы и какая-то пугающая, живая энергия тревоги. Тэхен застывает, инстинктивно поджимая босые пальцы на ледяном паркете, чувствуя себя мучительно обнаженным. Их взгляды сталкиваются, и Чон неловко прочищает горло. Он смотрит на Кима широко распахнутыми глазами, и в этом взгляде смешивается всё: остатки торопливости, внезапная неловкость и глубокое, почти осязаемое удивление. Он никогда не видел Тэхена таким. Таким мягким, домашним и настоящим. Слова, с которыми он бежал сюда, словно колючки, застревают в горле: он смотрит на босые, стройные ноги Тэхена, на его тонкие запястья, выглядывающие из рукавов, и в глазах на секунду мелькает что-то странное — будто он увидел то, что ему видеть не полагалось, но отвести взгляд уже невозможно. Тишина в коридоре становится густой, слегка ватной и опускается на кожу, прилипая к одежде. Слышно только, как где-то внизу хлопает форточка и как Чонгук переводит дух, пытаясь собрать мысли в кучу. Первым тишину, звенящую от напряжения, нарушает Тэхен. Он зябко ведет плечами, чувствуя, как холод из подъезда кусает открытую кожу шеи, но еще больше его пробирает от взгляда мужчины напротив — темного, мечущегося, полного незнакомой, пугающей глубины. — Мистер Чон? — голос Тэхена звучит хрипло, он едва узнает его сам. Слова царапают горло. Он делает неуверенный шаг вперед, забыв о том, что стоит босиком. — Что случилось? Мужчина делает судорожный, рваный вдох, словно воздуха катастрофически не хватает. Он проводит широкой ладонью по мокрому лицу, стирая капли дождя вместе с усталостью, но тревога в его глазах никуда не исчезает. Она лишь сгущается, становясь осязаемой, будто земля уходит из-под ног. — Боми, — выдыхает он, и это имя срывается с его губ тяжело, как камень. Чонгук смотрит прямо в глаза Тэхену, и в этом взгляде плещется отчаяние, которое он больше не в силах скрывать за маской спокойного старшего брата. — Он ушел из дома. Ещё вчера вечером. Сказал, что прогуляется, и… — Голос ломается, он сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют. — Он так и не вернулся, Тэхен. Его нет уже сутки. Эти слова повисают в воздухе тяжелым, свинцовым грузом. За спиной Тэхена, в глубине квартиры, порывы ветра с новой силой бьют в оконное стекло, и этот звук теперь кажется не просто шумом непогоды, а зловещим напоминанием о том холодном, огромном мире, в котором где-то потерялся мальчик с добродушной улыбкой. Эти слова звучат страшнее, чем любой гром, который сейчас разрывает небо над Копенгагеном. У Тэхена внутри что-то обрывается с тонким, болезненным звоном. Образ Боми — этого солнечного мальчика с улыбкой, способной разогнать тучи, — мгновенно вспыхивает в сознании, а затем гаснет, поглощенный мрачной, холодной неизвестностью ночного города. В эту секунду Тэхен забывает обо всем. Забывает о том, что стоит на ледяном полу босиком, и холод уже давно сковал его пальцы. Забывает о своей нелепой, растянутой толстовке, в которой он тонет, и о волосах, превратившихся в воронье гнездо. Весь его тщательно выстроенный мир отчуждения рушится под напором чужой беды, которая вдруг кажется невыносимо личной. Он видит, как дрожат плечи мужчины под намокшей тканью куртки, видит, как тот пытается вдохнуть спертый воздух коридора, словно утопающий. И действует на чистом, оголенном инстинкте. — Заходи! — выдыхает он, и его голос, обычно тихий и ровный, срывается на хриплый, панический приказ. Он выбрасывает руку вперед. Его тонкие, длинные пальцы впиваются в рукав куртки Чонгука: Ткань насквозь мокрая, ледяная и тяжелая, пропитанная запахом дождя и городской пыли. Ким резко дергает мужчину на себя, буквально втягивая его из внешнего хаоса в свое убежище. Чонгук, не ожидавший такой силы от этого хрупкого на вид человека, поддается инерции. Он делает два тяжелых, неуклюжих шага вперед, переступая порог. Тэхен, все еще не выпуская его рукава, второй рукой хватается за ручку двери и тянет ее на себя. Тяжелая деревянная створка захлопывается с оглушительным, сухим хлопком, который эхом разносится по квартире и мгновенно отсекает завывания ветра. И тут мир сжимается до размеров крошечного, полутемного квадрата прихожей. Они не просто останавливаются — они сталкиваются. Резко и неизбежно. Тэхен оказывается прижат спиной к только что закрытой двери, а Чонгук, не успев затормозить, нависает над ним темной, массивной скалой. Оба замирают. Тэхен чувствует жар, исходящий от чужого тела, который пробивается даже сквозь слои мокрой одежды. Он ощущает запах — резкий, свежий аромат озона, мокрой шерсти и чего-то глубоко личного, мускусного, принадлежащего только этому мужчине. Этот запах ударяет в ноздри, кружит голову, смешиваясь с ароматом древесного угля и старой бумаги, который пропитал самого Тэхена. Он стоит так близко, что Киму приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо. В полутьме глаза Чонгука кажутся бездонными, черными омутами, в которых плещется не только страх за брата, но и внезапное, ошеломленное осознание чего-то еще: неожиданного, немного неловкого и непонятного самому себе. С его мокрых волос срываются капли дождя. Одна из них, холодная и тяжелая, падает прямо на скулу Тэхена, стекая влажной дорожкой вниз, к шее, теряется в аккуратных ключицах под внимательным взглядом мужчины. Он сглатывает, и Тэхен вдруг замечает, как привлекательно поднимается и опускается адамово яблоко. Время растягивается, становится вязким, как смола. Они стоят, замерев. Тэхен все еще держит пальцы на рукаве Чонгука, сжимая ткань, но теперь это выглядит не как попытка втащить гостя, а как возможность удержаться самому, чтобы не сползти по двери от слабости в коленях. Взгляд Чонгука скользит по лицу Тэхена. Он словно впервые видит его по-настоящему. Не строгого репетитора в застегнутой на все пуговицы, идеально выглаженной рубашке, а живого человека. Он смотрит на растрепанные волосы, на бледную кожу, на тонкую шею, выглядывающую из ворота огромной толстовки. В глазах Чонгука мелькает что-то странное, темное, почти голодное — смесь благодарности, отчаяния и внезапно вспыхнувшего, неуместного влечения, которое пугает их обоих. Кажется, сделай они еще одно микродвижение — и их губы или носы соприкоснутся. Это «почти» ощущается острее, чем само прикосновение. На секунду Тэхену кажется, что мужчина подается вперед, совсем чуть-чуть, ведомый странными, непривычными эмоциями. Сердце Тэхена пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле, заглушая шум дождя за стенами. Но затем реальность обрушивается на них с отрезвляющей ясностью. Осознание того, насколько это неправильно, насколько близко и странно, бьет их одновременно, как разряд тока. Тэхен судорожно разжимает пальцы, выпуская мокрый рукав, словно обжегшись. Чон моргает, будто выходя из транса, и резко, неуклюже отшатывается назад: он делает широкий, неловкий шаг, едва не споткнувшись о собственные ноги в тесном пространстве. Звук подошв о паркет кажется слишком громким. — Прости... — выдыхает Чонгук, и его голос звучит низко, хрипло, и кажется, немного надломленно. Он проводит ладонью по лицу, стирая несуществующую дождевую воду, и старается не смотреть ему в глаза, уставившись куда-то в сторону вешалки. Тэхен вжимается лопатками в дверь, пытаясь слиться с деревом. Его щеки горят, несмотря на прохладу квартиры: он обхватывает себя руками, пряча ладони в длинных рукавах толстовки, пытаясь вернуть себе хоть какое-то ощущение защищенности. Пустота, образовавшаяся между ними после этой вспышки близости, ощущается физически болезненной и холодной. — Ничего, — шепчет Тэхен, и его голос дрожит. — Все... все в порядке. Проходи. Они стоят в полумраке, два напуганных человека, пытаясь отдышаться как после бега на месте, и каждый из них понимает: что бы ни случилось дальше, та невидимая стена, отстраненные взаимоотношения, которые они строили месяц, только что рухнули, раскрошившись в пыль. Тэхен, чувствуя жгучую неловкость от своей полунаготы, стремительно направляется к стулу, где висят его домашние треники, движения становятся резкими и суетливыми. Он поворачивается спиной к гостю, стараясь скрыть бледность своих ног и дрожь в руках. Шуршание ткани в тишине комнаты кажется оглушительным, когда он натягивает мягкий хлопок, завязывает шнурок на поясе. — Тэхен, мне... мне не к кому больше пойти, — произносит он, и каждое слово дается ему с трудом. — Тэин сейчас спит дома. Один. Я уложил его, но я не могу... Я не могу сидеть и ждать. Полиция бездействует, а я — переживаю. Тэхен замирает, поправляя край толстовки. Он слышит в голосе этого сильного мужчины чистое, оголенное отчаяние. — Я хочу попросить тебя... — Чонгук вновь сглатывает, его горло сжимает спазм. — Пожалуйста, посиди с Тэином. Просто побудь в доме, пока он спит. Если он проснется... он знает тебя. Он не испугается. Хозяин дома медленно поворачивается. Теперь, когда он одет, он чувствует себя увереннее и видит, как Чонгук ждет ответа, как его плечи опущены под тяжестью ответственности. — Я заплачу, — вдруг быстро добавляет он, и в его голосе появляется суетливая, деловая нотка, попытка вернуть контроль над ситуацией через привычные рыночные отношения. Он шарит рукой по карманам, словно ищет кошелек, хотя его куртка насквозь промокла. — Я заплачу любые деньги, Тэхен. Двойной тариф, тройной... Сколько скажешь. Просто помоги мне. Эти слова — о деньгах — висят в воздухе фальшивой, звенящей нотой. Они кажутся Киму нелепыми и даже слегка обидными в контексте той беды, что стоит у порога. Он смотрит на Чонгука и видит не постороннего человека, а брата его подопечного, который сходит с ума от волнения. Он делает шаг навстречу, входя в круг света лампы: зрачки отражают желтоватые отблески. Его лицо серьезно, а взгляд — тверд и ясен. — Не смей, — тихо, но весомо произносит он, останавливая судорожные движения рук Чонгука, касается чужого тела. — Прекрати, убери это. Мужчина замирает, глядя на него с удивлением. — Мне не нужны твои деньги, Чонгук, — продолжает Тэхен мягче. — Это не работа. Боми — мой ученик. А Тэин... он ребенок. Я помогу тебе. Просто так. Он берет с полки ключи от своей квартиры, демонстрируя готовность действовать сию же секунду. — Идем, — говорит он, проходя мимо, к выходу. — Тэин не должен проснуться в пустом доме. А ты... иди и найди Боми. Между ними завязывается новый узел — не взаимовыгодный, а человеческий и прочный, как канат. Тэхен выходит в темную прихожую первым, готовый принять на себя часть чужой ноши, совершенно просто так и просто потому, что сердце, которое он так долго считал мертвым, вдруг ожило и отозвалось на чужую боль. Они спускаются по скрипучей лестнице в молчании. Чонгук толкает тяжелую входную дверь, и Копенгаген мгновенно напоминает о своем суровом нраве. Ночь встречает их ледяным дыханием. Ветер, который из окна казался просто шумом, здесь, на улице, превращается в физическую силу. Он бьет в лицо мокрым полотенцем, швыряет горсти мелких, колючих капель, проникает под толстовку и заставляет штаны мерзко прилипать к ногам. Улица пуста и темна, лишь редкие фонари сражаются с мраком, отбрасывая на мокрый асфальт дрожащие, жидкие блики. Чонгук останавливается у края тротуара, где припаркован его черный автомобиль — тот самый, на котором он возит сына и племянника каждое утро в детский сад и школу. Машина сейчас выглядит как спящий зверь, покрытый глянцевой пленкой дождя. Мужчина резко поворачивается к Тэхену. В свете уличного фонаря его лицо кажется высеченным из камня, но в глазах плещется живая тревога. Дождь мгновенно начинает рисовать дорожки на его щеках, смешиваясь с испариной. Чонгук судорожно шарит в кармане своей куртки. Он достает связку ключей — металл тускло блестит, ловя скудный свет. Вот, — Повышает голос, чтобы перекричать шум ветра. — Это запасной комплект. Верхний замок — два оборота. Нижний — один. Код от сигнализации... — Я разберусь, — перебивает его Тэхен, стараясь звучать максимально уверенно, чтобы стать тем якорем, который сейчас так нужен этому человеку. — Не трать время. Чонгук протягивает руку и встречает раскрытую ладонь. В тот момент, когда холодный металл ключей ложится на кожу Тэхена, чужие пальцы — горячие, влажные и дрожащие — касаются ледяной ладони. Это прикосновение длится всего долю секунды, но для Тэхена время сжимается и замирает. Он чувствует шероховатость подушечек пальцев Чонгука, и тот не отдергивает руку мгновенно, Он сжимает пальцы Кима вместе с ключами — короткий, отчаянный жест. — Тэин спит в своей комнате, — быстро говорит он, глядя Тэхену прямо в глаза: взгляд прожигает насквозь. — Если он проснется... Скажи ему... скажи, что папа скоро придет. — Я скажу, — кивает Тэхен, сжимая ключи в кулаке до боли. Металл врезается в кожу, и эта боль отрезвляет, прогоняя посторонние мысли. — Я буду рядом с ним. Он не испугается. — В холодильнике есть молоко, если он захочет пить. И... — Чонгук запинается, его голос слегка дрожит, то ли от волнения, то ли от попыток перекричать непогоду. — Тэхен... спасибо. — Иди, — твердо произносит Ким, делая шаг назад, разрывая контакт. Чонгук кивает, резко, собранно, и разворачивается. Подбегая к машине, рывком открывает дверь и ныряет в темный салон. Двигатель оживает с низким, утробным рокотом, который на мгновение заглушает шум дождя. Вспыхивают фары — два мощных луча разрезают ночную мглу, высвечивая миллионы падающих капель Тэхен стоит на тротуаре, под проливным дождем, в своей намокшей толстовке, и смотрит, как машина резко срывается с места. Красные габаритные огни удаляются, расплываясь в дождевой пелене, превращаясь в два кровавых пятна, которые быстро растворяются в темноте улицы. Он остается один. Ветер пронизывает его насквозь, но он этого почти не замечает. Он разжимает кулак. На ладони лежат ключи — символ абсолютного, безграничного доверия. Чонгук только что вручил ему не просто доступ к своему имуществу, он вручил ему самое дорогое, что у него есть — безопасность своего сына. Он делает глубокий вдох, втягивая в себя запах мокрого асфальта, и шагает через дорогу. Лужи взрываются брызгами под его ногами. Он идет не к себе, в пыльное одиночество, а туда, где в темноте спит маленький ребенок, которому, возможно, скоро понадобится утешение. Тэхен сжимает ключи крепче и пересекает невидимую черту, окончательно входя в жизнь семьи по-соседству, от которой так старательно бежал. Он закрывает за собой тяжелую входную дверь, и рев ветра мгновенно отсекается, сменяясь плотной, ватной тишиной дома. Здесь, внутри, воздух неподвижен и нагрет, он пахнет уютом и спокойствием, и мужчина старается двигаться медленно, чтобы не шуметь. Он прислоняется спиной к двери и сползает немного вниз, делая глубокий выдох. Его толстовка, насквозь пропитанная ледяным ливнем, липнет к телу, как холодная, тяжелая чешуя. Ткань холодит кожу, вызывая мелкую, неприятную дрожь. Оставаться в этом невозможно — он не только заболеет сам, но и принесет сырость в детскую спальню. Отлепив от себя мокрую ткань, он стягивает толстовку через голову: кожа мгновенно покрывается мурашками от прохлады прихожей. Он остается по пояс обнаженным в чужом доме, чувствуя себя идиотом. Поднимается на второй этаж, стараясь ступать бесшумно, как тень. Ким знает, где находится спальня Чонгука — дверь приоткрыта. Он входит внутрь, немного стесняясь своей наглости: Комната Чона старшего погружена во мрак, но даже в темноте она ощущается сдержанной и строгой. Здесь пахнет им. Это сложный запах: сандаловое дерево, свежий кондиционер для белья и едва уловимая нота мускуса. Тэхен подходит к шкафу, чувствуя себя вором, проникающим в святая святых. Он открывает дверцу: ряды одежды висят аккуратно, по цветам. Протянув руку, наугад вытаскивает простую черную футболку. Ткань на ощупь мягкая, добротная, плотный хлопок, который приятно ложится в ладони. Тэхен натягивает её через голову — и чужая футболка скользит по его коже, мгновенно обволакивая сухим, уверенным теплом. Она, как и ожидалось, оказывается велика. Плечевой шов сползает ниже положенного, подол почти касается середины бедра, словно пытаясь спрятать его целиком. В этой футболке Тэхен чувствует себя ещё более худым, ещё более хрупким чем на самом деле — почти прозрачным, как будто чужая вещь подчёркивает его собственную несмелость. Но самое главное — запах. Стоит ткани чуть прогреться от его кожи, как аромат Чонгука усиливается, поднимаясь мягкой волной: он будто укутывается в чужие объятия — невидимые, но ощутимые. Слегка сжав края футболки, он выходит из спальни и направляется в детскую комнату. Дверь в нее оказывается приоткрыта. Внутри горит маленький ночник в форме луны, заливая пространство тусклым, молочно-голубым светом. Тэхен улыбается, вперив немного сонный взгляд кровать, где разбросав руки и ноги в позе морской звезды, посапывая, спит Тэин. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, он ложится поверх одеяла, с самого края, свернувшись калачиком, и матрас мягко прогибается под его весом. Чувствуя движение, малыш инстинктивно перекатывается ближе к источнику тепла: его маленькая ладошка находит край чужой футболки, и крепко сжимает ткань в кулачке. Тэхен замирает, боясь дышать. Он смотрит на пухлую щеку ребенка, на длинные ресницы, отбрасывающие тени, и слышит, как тот тихо посапывает — Ребенок Чонгука. Ночь тянется медленно, вязко, будто тянет за собой каждую минуту, не спеша отпускать. Снаружи ветер упрямо колотит в стекло, но здесь, внутри детской, всё будто накрыто мягким куполом — коконом. Он лежит тихо, глядя в потолок, не думая ри о чем и почти боясь дышать громче. Сон не идет. Он кружит рядом, как пугливая птица, но не садится на плечо. Он лежит неподвижно, боясь потревожить ребенка, чье горячее дыхание щекочет его бок. В молочно-синем сумраке детской комнаты время, кажется, остановилось, увязнув в тишине и запахе чужого дома. Но от одного Тэхену не скрыться: он закрывает глаза, но темнота под веками тут же взрывается яркими образами. Он вновь словно чувствует лопатками ребристую поверхность двери, и вспоминает лицо мужчины: расширенные зрачки, тяжелое, сбитое дыхание, опаляющее кожу; слегка растрепанные темные волосы и изучающий взгляд, от которого сердце, казалось, участило свой ритм. Это глупое стечение обстоятельств. Он открывает глаза и смотрит в потолок, где пляшут причудливые тени от ночника. Конечно, это просто адреналин: Чонгук был на грани срыва, измотан нервами и напуган исчезновением брата. Тот взгляд, который Тэхен по ошибке принял за искру влечения, был всего лишь случайностью: он, как учитель, понимал, как нелогично работает мозг, находясь в состоянии стресса. Тэхен переворачивается на другой бок, когда ребенок, укатившись на противополоный край кровати, отпускает его. Чонгук не такой. Ему нравятся женщины. У него был брак, у него есть сын: его вселенная построена на понятных, прямых линиях. Он уверенный, самодостаточный мужчина, знающий себе цену и Тэхен понимает: он совсем недолго будет одинок. Он для Чонгука — лишь реппетитор его младшего брата, подвернувшейся под руку в критический момент. Он чувствует, как щеки вспыхивают стыдом. Как он мог допустить эту мысль? Как мог позволить своему телу и сердцу отозваться? Тэхен поворачивает голову к окну, за которым все еще беснуется ветер. Он приехал в Копенгаген не за новыми романами. Он приехал сюда, чтобы собрать себя по кусочкам: сердце — это все еще выжженная земля, руины, под которыми погребена память о погибшем любимом человеке и каждый раз, когда он позволяет себе почувствовать хоть что-то, кроме скорби, то ощущает себя предателем. Почувствовать влечение к Чонгуку — значит предать любовь, которую он еще не отпустил. Это неправильно. Это грязно. Это неуместно. Он сжимает зубы, стараясь выкинуть из головы навязчивые образы. Сейчас он здесь только ради ребенка. Ради Боми и маленького Тэина. Как только Чонгук вернется, Тэхен снимет эту футболку, вернет ключи и уйдет обратно в свою безопасную квартиру. Он возведет ту стену, которая рухнула сегодня вечером, заново. Кирпич за кирпичом. И сделает её еще выше, чтобы ни один случайный взгляд больше не смог её пробить. Его веки медленно, но верно тяжелеют. Усталость, накопленная за весь день, медленно подбирается, растворяет сопротивление, забирает остатки напряжения, которое он так упрямо держал в груди. Под ровное, тихое сопение Тэина, он теряет связь с реальностью, проваливаясь в чуткий, натянутый сон. Утро приходит не с солнечными лучами, а с тихим, размытым светом, который просачивается сквозь плотные шторы детской. Ветер утих, оставив после себя лишь влажную, звенящую тишину, в которой каждый звук кажется ватным. Тэхен выныривает из сна медленно. Первое, что он ощущает — это пустота сбоку. Место, где ночью сопел теплый, живой комочек, остыло. Тэина рядом нет. Это мгновенно запускает волну тревоги, но она разбивается о другое ощущение. Ощущение пристального, физически ощутимого взгляда. Он распахивает ресницы и мир сужается до одного лица. Чонгук находится непозволительно близко. Он сидит на корточках прямо у края кровати, так, что их лица оказываются на одном уровне, а локти мужчины упираются в кровать. Он выглядит измотанным: под глазами залегли глубокие тени, на подбородке слегка проступила темная щетина, которую Тэхен вчера благополучно не замечал. А волосы, вчера мокрые от дождя, теперь высохли и лежат в хаотичном, естественном беспорядке. Но в его глазах, темных и глубоких, больше нет вчерашней паники и рассеянности. Там плещется что-то новое, тягучее и спокойное — благодарность, смешанная с… нежностью? — Доброе утро, — произносит Чонгук. Его голос звучит хрипловато после бессонной ночи, но обволакивающе мягко, словно боится разбить тишину утра. Тэхен вздрагивает всем телом. Он резко садится на постели, инстинктивно подтягивая одеяло к груди, будто выстраивая баррикаду. Сонная дымка мгновенно слетает, уступая место холодной, колючей ясности. Волосы спадают на глаза, и он смахивает их одним точным движением. Вчерашние мысли о тут же всплывают в голове, заставляя его лицо окаменеть. — Доброе.. — Стараясь отвечать сухо, он оглядывается по сторонам в поиске ребенка, — Где Тэин? Он намеренно не смотрит Чонгуку в глаза, фокусируя взгляд на плече мужчины. — Смотрит мультики, скоро пойдет завтракать с Боми, — Он чуть улыбается и не отстраняется, игнорируя холодность Тэхена. — Я нашел его. Боми дома. Всё в порядке. Тэхен кивает — коротко, механически. Новость приносит облегчение, но он не позволяет ему отразиться на лице. Сейчас главное — уйти, но старший Чон смотрит пристально, и голова вновь начинает кружиться. Мужчина опускает взгляд вниз, задерживается в области шеи и стройных плеч. — Я... — он запинается, пока пальцы нервно теребят край одеяла. Он заставляет себя поднять взгляд на Чонгука, но делает это с вызовом, нахмурив брови. — Я прошу прощения. Моя одежда промокла, и я... я взял это без спроса. Я сейчас же переоденусь, и верну её. Тон звучит виновато, и Ким ждет упрека, привычной сдержанности и холодности в ответ, которая поможет ему самому сохранять прежнюю дистанцию. Но тот не злится, наоборот: его взгляд вновь скользит по вороту футболки, открывающему острые ключицы Тэхена, и становится еще мягче. — Тэхен, — осторожно перебивает он, и от звука своего имени, произнесенного с такой интонацией, у Тэхена внутри что-то сжимается. — Всё нормально. Тебе не за что извиняться. Правда. Он чуть подается вперед, опираясь рукой о матрас рядом с коленом Кима, он прогибается, и тот физически ощущает это движение, как вторжение в личное пространство. — Оставь её пока себе, — продолжает мужчина тихо. — Твоя толстовка еще не высохла, я повесил её на сушилку, не ходи в мокром — простудишься. Тэхен поджимает губы в тонкую линию и резко отодвигается к стене, увеличивая дистанцию: — Я дойду и так. Спасибо что сообщили о Боми, Мистер Чон. Он не дает ему времени на раздумья и вскакивает с кровати, отбрасывая одеяло. Быстро покинув спальню, спускается по деревянным ступеням, и каждый его шаг по лестнице — это попытка сбежать, стряхнуть с себя липкую, душную паутину утренней неловкости. Взгляд мужчины все еще щекочет между лопатками, но Тэхен не оборачивается. Внизу, в узком пространстве коридора, к удивлению, путь оказывается прегражден чужой фигурой. Его внешность — это антитеза монументальной, надежной силе Чонгука. Если Чонгук — это скала, то он — ртуть. Он высок, но его фигура лишена массивности; она жилистая, гибкая и хищно-элегантная, скрытая под безупречно скроенным пальто песочного цвета. Его лицо притягивает взгляд своей острой, неклассической геометрией: высокие, резкие скулы, словно вырезанные из слоновой кости, и узкий, точеный подбородок. Но главное — это глаза. Они у него лисьи, вытянутые к вискам, цвета холодного янтаря. Взгляд цепкий, ироничный и сканирующий, заставляющий Тэхена застыть, чувствуя себя пойманным с поличным, хотя не совершил ничего предосудительного. Волосы незнакомца окрашены в сложный, пепельно-стальной оттенок, и одна прядь небрежно, но явно продуманно падает на лоб. Он держит руки в карманах брюк, и от него исходит тонкий аромат дорогого табака и цитрусового одеколона. Когда Тэхен, наконец придя в себя, спускается, мужчина медленно поворачивает голову. Его янтарные глаза скользят по нему сверху вниз, задерживаясь на ногах, а затем поднимаются к лицу. Во взгляде читается лукавое любопытство. — Юджин. Будем знакомы. — Он кивает. — Ким, — Тэхен прочищает горло, — Ким Тэхен. Юджин не говорит ни слова, лишь изящно, чуть театрально отступает на шаг в сторону, освобождая проход, и он, стараясь сохранить остатки достоинства, проскальзывает мимо и оказывается на пороге кухни. Картина, открывшаяся ему там, контрастирует со всем, что он видел в этом доме раньше. За столом сидит Боми собственной персоной. Парень выглядит катастрофически идиотски. Его солнечная аура погасла, уступив место серому, похмельному туману. Боми ссутулился над глубокой тарелкой, от которой валит пар — острый запах супа от похмелья, с нотками кимчи и чеснока, заполняет всю кухню, перебивая аромат кофе. Волосы торчат, как у нахохлившегося воробья; под глазами залегли фиолетовые тени, а кожа приобрела землистый оттенок. Он все еще пьян — это то самое вязкое, утреннее опьянение, когда алкоголь еще не выветрился, а головная боль уже подступает. Боми держит ложку дрожащей рукой и механически, с шумным хлюпаньем отправляет в рот горячий бульон, словно это единственное лекарство, способное удержать его душу в теле. Он даже не поднимает головы на вошедшего учителя, полностью поглощенный борьбой с последствиями своего загула. Тэхен делает попытку проскользнуть мимо, намереваясь слиться с тенью и исчезнуть в дверях, но Юджин меняет геометрию пространства одним плавным, текучим движением. Он отлепляется от дверного косяка, и это действие напоминает ленивый потяг хищника, который вдруг решил, что добыча достойна внимания. Его янтарные, лисьи глаза светятся неподдельным интересом, в котором смешивается светская скука и внезапный азарт. Он делает шаг навстречу, сокращая дистанцию до той грани, где вежливость начинает граничить с дерзостью. — Так вот он какой, загадочный гость Семьи Чон, — произносит Юджин. Его голос — это бархат с лезвием внутри: низкий, обволакивающий, с идеальной дикцией человека, привыкшего, что его слушают. Он не сводит глаз с лица Тэхена, изучая его так, словно перед ним редкий музейный экспонат. — Вы что-то путаете, Мистер Юджин— отвечает Тэхен сухо, стараясь не смотреть в эти гипнотические, желтые глаза. — Я репетитор Боми. — Мистер Ким... — Юджин пробует эти слова на вкус, растягивая гласные. Уголок его губ ползет вверх в лукавой усмешке. Его взгляд медленно, с демонстративной неторопливостью, скользит вниз. Он осматривает черную футболку, которая висит на узких плечах Тэхена, задерживается на том, как ткань собирается складками на бедрах. — Знаете, я всегда считал, что у моего лучшего друга ужасный вкус в одежде. Слишком много черного, слишком скучно. Но на вас... — Он делает паузу, наклоняясь чуть ближе, так, что Тэхен может разглядеть золотистые крапинки в его радужке. — На вас эта его одежда выглядит на удивление... интригующе. Не находите? Тэхен вспыхивает. Кровь приливает к его щекам горячей волной. Намек Юджина прозрачен и остр, он бьет в самую болезненную точку его утреннего смятения. — Отойдите, — выпаливает он, делая шаг в сторону, но Юджин снова оказывается на пути, словно танцуя какой-то свой, одному ему понятный вальс. — Вы перегибаете. — Не так быстро, мистер Ким, — Юджин достает из кармана пальто тонкий, блестящий смартфон. — Боми столько рассказывал о вашем педагогическом таланте. А я, признаться, давно ищу репетитора. Хочу поработать над разговорным английским. Это ложь. Тэхен видит ложь в веселом блеске его глаз: человек вроде Юджина наверняка говорит на трех языках безупречно или вовсе в этом не нуждается. Но это игра, и мужчина настаивает на участии. — Запишите мне свой номер, — просит он, и это звучит не как просьба, а как мягкий приказ, которому сложно сопротивляться. Он протягивает телефон Тэхену, почти касаясь его груди. — Мне понадобятся ваши уроки. — Вы не понимаете, к чему клоните.. — Мистер Ким, — Перебивает, не дав договорить. Тэхен колеблется. Он хочет отказаться, бросить резкое «нет» и уйти, но атмосфера в коридоре сгущается. Он чувствует, что Юджин не отступит, пока не получит свой трофей. Чтобы закончить этот фарс, он нехотя берет чужой телефон. Его пальцы касаются прохладного стекла и быстро вбивают цифры, стараясь не дрожать под пристальным, словно раздевающим взглядом мужчины. Он вообще понимает, что Тэхен — гей? Вероятно, ответ получится положительным, и от этого на душе становится еще более мерзко. Именно в тот момент, когда он возвращает телефон Юджину, а тот накрывает его ладонь своей — теплой, сухой и удерживающей чуть дольше положенного — он чувствует тяжелый взгляд. Чонгук стоит в дверном проеме, ведущем с лестницы. Он переоделся — теперь на нем серые домашние штаны и простая белая майка, открывающая мощные, спрятанные в карманах, руки. Он опирается рукой о косяк, и его бицепс напряжен, вены вздулись под кожей. Чонгук смотрит на сцену перед собой: на друга, с порочной грацией склонившегося к Тэхену, на их соприкасающиеся руки и на свою футболку на теле учителя. Лицо непроницаемо, как маска, но в его глазах горит холодный, темный огонь. Это не ярость, это что-то более глубокое, практически территориальное. Он наблюдает, как его лучший друг — известный ловелас и провокатор — кружит вокруг человека, который провел ночь в его, Чонгука, спальне. Он не произносит ни слова, просто стоит, и его молчание заполняет коридор, вытесняя воздух. Это схоже с молчанием собственника, у которого пытаются увести что-то, что он еще сам не до конца присвоил, но уже не готов отдать. Юджин, обладающий природным чутьем, мгновенно улавливает перемену в атмосфере. Он медленно поворачивает голову к Чонгуку, не убирая руки с пальцев Тэхена. Его усмешка становится шире, острее. Он словно принимает вызов. — Доброе утро, Чонгук-и. Я тут знакомлюсь с твоим... другом. — он вновь неприятно улыбается, — Очаровательный молодой человек. Чонгук медленно переводит взгляд с лица друга на Тэхена. Под этим тяжелым, темным взором Тэхену хочется исчезнуть, испариться, поэтому он резко выдергивает свою руку из хватки постороннего, словно обжегшись. — Телефон свой убери, — глухо произносит Чонгук. Его голос звучит ровно, но в нем слышится скрытая угроза, адресованная не Тэхену, а Юджину. — Оставь его в покое, Юджин. Ему пора. — Как скажешь, — Юджин легкомысленно пожимает плечами, глядя куда-то вверх, пряча устройство с заветным номером во внутренний карман, ближе к сердцу. — Но мы ведь созвонимся, правда, мистер Ким? Тэхен не отвечает. Он забегает в кухню, где Боми бросает короткое «Доброе утро» прежде чем вновь нависнуть над тарелкой, и хватает с сушкилки худи. — Футболку занесу, как только постираю. До свидания. — бросает он в пустоту, не взглянув на мужчин, подхватывает свои ботинки, которые все еще стоят у входа, и практически выбегает за дверь, в спасительную прохладу улицы. Тяжелая входная дверь захлопывается за спиной Тэхена, отрезая его от этого дома, и этот звук действует на Чонгука, как спусковой крючок. Последняя нить сдержанности, которую он сохранял, рвется оглушительным звоном. Он разворачивается на пятках и его лицо, еще минуту назад непроницаемое, теперь искажено темной, клокочущей яростью. Это не просто злость — это выплеск пережитого за ночь стресса, бессонницы и унизительной сцены в коридоре, где он чувствовал себя беспомощным идиотом. Он шагает на кухню, босые ступни печатают шаги по полу. Боми все еще сидит за столом. Он слышал хлопок двери, слышал уход учителя, но даже не поднял головы. Он продолжает механически хлебать суп, ссутулившись, словно пытаясь спрятаться в своей тарелке от всего мира. Его вид — помятый, бледный, с трясущимися руками — сейчас не вызывает у Чонгука жалости. Только холодное, неконтролируемое бешенство. Он подходит к столу и с силой ударяет ладонью по столешнице. Звук резкий, и даже Юджин, стоящий в проходе, вздрагивает. Тарелка подпрыгивает, бульон выплескивается на полированное дерево, а ложка со звоном падает из рук Боми. — Посмотри на меня, — голос звучит низко, угрожающе тихо, но в нем слышится сталь старшего брата. Боми вздрагивает, его плечи поднимаются к ушам, но он упрямо смотрит в стол. — Я сказал, смотри на меня! — рявкает Чонгук, и этот крик заполняет собой всю кухню, отскакивая от кафельной плитки. Боми медленно, с вызовом поднимает голову. Его глаза, красные и мутные, встречаются с пылающим взглядом брата, в них страх смешан с подростковой, колючей бравадой, а брови сдвинуты и нахмурены. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — Чон нависает над ним, упираясь руками в стол, мышцы напряжены до предела, а вены на шее вздулись. — Сутки, Боми! Тебя не было гребаные сутки! Я объехал весь город. Я был в моргах, в больницах, в полиции! Я оставил Тэина с чужим человеком, потому что не мог найти тебя! — Я просто гулял с друзьями, — бурчит младший, его голос хриплый и слабый. — Мы выпили, я уснул у Марка. Телефон сел. — Просто гулял?! — Чонгук срывается. Он хватает пустую кружку со стола и с силой ставит её обратно, едва не разбивая. — На улице шторм! Я сходил с ума! Ты безответственный, эгоистичный мальчишка! Ты хоть на секунду подумал о ком-то, кроме себя? О Тэине? Обо мне? — Хватит меня контролировать! — Боми вдруг взрывается. Алкоголь в крови и чувство вины перетекают в резкую агрессию. Он вскакивает со стула, опрокидывая его, и тот с грохотом падает на пол. — Ты мне не отец, Чонгук! Хватит вести себя так, будто ты мой тюремщик! Я имею право на жизнь! — Ты имеешь право на мозги! — кричит в ответ старший, его лицо в сантиметрах от лица брата. — Я воспитываю тебя, я тащу всё это на себе! А ты ведешь себя как последняя дрянь! Ты приползаешь домой пьяный, пока я унижаюсь перед... Чонгук запинается. Имя Тэхена застревает у него в горле. Боми, несмотря на свое состояние, мгновенно улавливает эту заминку. Его взгляд становится острым, злым. Он видел, как Тэхен вылетел из дома. Он видел, как Чонгук смотрел на него. И он, с жестокостью, свойственной только подросткам, которые знают самые больные места своих близких, бьет на поражение. — Перед кем? — Боми кривит губы в ядовитой усмешке. — Перед своим ненаглядным репетитором? — Закрой рот, — предупреждает Чонгук, и его голос падает до шепота. — Нет, ты скажи! — Боми кричит, его лицо идет красными пятнами, он жестикулирует руками, разбрызгивая свою злость. — Ты поэтому такой бешеный? Не потому что я пил, а потому что у тебя ничего не вышло? Я что, виноват, что мистер Ким тебя отшил?! Мужчина застывает. Кровь отливает от его лица. Правда, брошенная ему в лицо так грубо, так грязно, парализует его. Он смотрит на младшего брата, и в глазах ярость сменяется оглушенной болью. Боми попал в точку. Он озвучил то унижение, которое Чонгук пытался задушить внутри себя. В кухне воцаряется мертвая, звенящая тишина. Слышно только их тяжелое, хриплое дыхание. Младший стоит, его грудь вздымается, и в глазах уже мелькает испуг от того, что он только что сказал. И в этот самый момент, разрывая воздух, пропитанный агрессией, раздается звук, который возвращает братьев в реальность. Мальчик стоит в дверях кухни, прижимая к груди плюшевого медведя: он услышал крики, спустился вниз и увидел самую страшную картину в своем мире: папу и дядю, которые кричат друг на друга с перекошенными от злости лицами. Папа! — уже рыдает Тэин, и его маленькое личико становимтся мокрым от слез. — Не надо! Не кричи! Этот звук разбивает Чонгука окончательно. Вся его ярость испаряется, оставляя после себя только пепелище усталости и стыда. Он медленно поворачивает голову к сыну, и его плечи опускаются, словно под непосильным грузом. И Боми, глядя на плачущего племянника, тоже сдувается, закрывая лицо руками и падая обратно на стул, впечатавшись локтями в стол, осознавая масштаб катастрофы, которую они устроили в собственном доме. Когда первый шквал детских слез чуть стихает, переходя в тихие, икающие всхлипы, рядом появляется Юджин, наблюдающий со стороны: он мягко, но настойчиво кладет руку на плечо Чонгука, который стоит посреди кухни, опустив руки. — Тебе нужно остыть, — тихо произносит мужчина. — Надо поговорить. Он кивком указывает на стеклянную раздвижную дверь в дальнем конце кухни и, не дожидаясь ответа, подталкивает друга к выходу. Они выходят на веранду: она представляет собой застекленную пристройку, которая сейчас, после штормовой ночи, напоминает аквариум, погруженный в холодную воду. Воздух здесь разительно отличается: Он свежий, колкий и влажный, пропитанный запахом мокрой земли и прелой листвы. Пол выложен терракотовой плиткой, которая сейчас кажется темной и матовой в пасмурном свете. В углу стоит плетеная мебель: два глубоких кресла с выцветшими от времени подушками и низкий столик со стеклянной столешницей. На столике забытая пепельница из тяжелого хрусталя и пара журналов, страницы которых слегка покоробились от сырости. Высокие окна, от пола до потолка, окружают пространство с трех сторон, затуманенные конденсатом и исчерченные дорожеами от ночного ливня. Сквозь эту водянистую завесу сад снаружи кажется размытой картиной: потемневшие стволы деревьев, мокрый газон, усыпанный сбитыми ветками, и серый забор, отделяющий их участок от соседнего. По подоконникам расставлены горшки с растениями. Некоторые из них — выносливые папоротники — все еще зеленые, но другие уже тронуты увяданием осени, их листья поникли, касаясь холодного стекла. Юджин подходит к одному из кресел, достает пачку сигарет и с характерным щелчком зажигалки выпускает первое облако дыма, которое медленно растворяется в сыром воздухе. Прохлада остужает пыл Чонгука, и он, оставшись стоять в стороне, облокачивается на стену. Тишину веранды нарушает лишь тихий треск тлеющей сигареты и мерный стук капель по жестяному карнизу. Юджин сидит в плетеном кресле, закинув ногу на ногу: сизый дым от его сигареты поднимается вверх, клубится в холодном воздухе, создавая мутную завесу между мужчинами, и оседает на влажных стеклах. — Ты выглядел так, будто готов перегрызть мне горло, друг — произносит Юджин. Его голос звучит спокойно, без тени обиды, скорее с интересом. Он стряхивает пепел в хрустальную пепельницу. — Неужели из-за этого парнишки? Брюнет медленно поворачивается. В тусклом свете веранды его лицо кажется уставшим и серым, но глаза смотрят тяжело и прямо. — Зачем ты это делаешь, Юджин? — спрашивает он глухо. — Он здесь не для твоего развлечения. — А для чьего? — Мужчина выпускает струю дыма в потолок, и его янтарные глаза сужаются. — Для твоего? Чонгук молчит, сжимая челюсти. Желваки на его скулах сжимаются. — Давай начистоту, Чонгук, — Юджин подается вперед, и его тон теряет светскую вежливость и ленивость, становясь острым. — Зачем тебе Тэхен? Посмотри на себя. Ты любишь женщин. У тебя был брак. У тебя растет сын, которому нужна мать или хотя бы понятная модель семьи. А Тэхен... — Делает паузу, словно подбирая слова, — У него на лбу написано, что ему нравятся мужчины. Ты, конечно, любишь спасать всех вокруг, у тебя этот синдром героя в крови, но здесь это ни к чему не приведет. Ты поиграешь в благородство, почувствуешь себя нужным, а потом что? Вспомнишь, что ты гетеросексуален? Что тебе нужна «нормальная» жизнь? Слова друга падают в холодный воздух веранды, как тяжелые камни, и каждый из них бьет в цель. Чонгук чувствует этот удар. Он знает логику Юджина: Она безупречна и рациональна. — Ты не понимаешь, — выдыхает Чонгук, отводя взгляд к окну, и в его голосе звучит растерянность, которую он так редко показывает. — Сегодня ночью... когда я думал, что потерял Боми, Тэхен был единственным, кто… Он замолкает, не зная, как объяснить то чувство абсолютного волнения, когда их взгляды встретились в темноте, когда мужское тело было так близко, что он мог, нет, он хотел дотронуться, но не сделал этого и и теперь рассуждал: что случись, если бы он рискнул? — Я не знаю, зачем он мне, — признается честно, — Я чувствую к нему что-то. Юджин усмехается, но в этой усмешке нет тепла и дружелюбия. Он тушит сигарету, с силой вдавливая окурок в стекло пепельницы, словно ставит точку в разговоре. — Это называется любопытство, Чонгук. Или похоть, замешанная на одиночестве. Но ты не сможешь дать ему того, что ему нужно. Ты будешь колебаться, будешь оглядываться на Тэина, на общественное мнение, на женщин, в конце концов! — он встает с кресла, поправляя воротник, возвращает себе безупречный, сдержанный вид. — А я, — он смотрит на Чонгука, и в его лисьих глазах загорается холодный, решительный огонь. — Мне плевать на нормы. Мужчина напрягается, делая шаг вперед, словно хочет преградить другу путь, но Юджин поднимает ладонь, останавливая его. — Я хочу начать ухаживать за ним, — заявляет твердо. Это не вопрос разрешения, это факт. — Я приглашу его на ужин. Где он почувствует себя желанным мужчиной, а не бесплатной нянькой. — Юджин, ты... — начинает Чонгук, и в его голосе просыпается ярость. — Не будь собакой на сене, друг мой, — перебивает его мужчина с ледяной улыбкой. — Если ты не готов переступить черту, отойди. Не мешай другим. Он хлопает брюнета по плечу — жест дружеский, но в нем чувствуется превосходство. Затем разворачивается и, стуча дорогими туфлями по плитке, направляется к выходу с веранды, оставляя Чонгука одного в стеклянной клетке, наполненной сигаретным дымом и ядовитым привкусом злости. Две недели растворяются в сыром, монотонном дыхании копенгагенской осени, а время, методично сглаживает острые края той самой ночи. Город снова надевает свою привычную маску — сдержанную, серую и безупречно вежливую, и Тэхен, следуя его примеру, делает то же самое. Боми, притихший, подавленный чувством вины и строгим надзором брата, больше не пытается шутить или отвлекаться. Он сидит, уткнувшись в учебник, словно нашкодивший щенок, боящийся поднять взгляд, и эта покорность создает между ним и учителем безопасную, профессиональную дистанцию. Отношения с Чонгуком откатываются назад — не просто к началу, а куда-то в зону вечной мерзлоты. Это происходит без слов и обсуждений, словно два взрослых, разумных человека одновременно решили забыть то, что вызвало в них чувства и заставило сблизиться. Теперь, когда они случайно сталкиваются в прихожей или на лестнице, воздух между ними больше не искрит и даже взгляды не пересекаются. Они обмениваются короткими, функциональными кивками — идеальными, отточенными и вежливыми движениями, в которых нет ни грамма лишнего тепла. Чонгук снова превращается в монументальную, непроницаемую статую — занятого опекуна, чьи мысли поглощены работой и воспитанием. Его взгляд, скользящий по Тэхену, стал ровным и матовым, словно он смотрит сквозь него, на него — и не замечает. Ким, в свою очередь, убеждает себя, что испытывает невероятное облегчение. Он говорит себе, что это именно то, что ему нужно: покой, дистанция и отсутствие двусмысленности. Он ведь приехал сюда не за этим, влечение к гетеросексуальному мужчине — это последнее, что ему нужно. Он почти верит в то, что его сердце успокоилось, что тот предательский трепет исчез без следа. Он — взрослый человек, и умеет мастерски контролировать свои чувства и эмоции. Однако, если отношения мужчин забаррикадированы молчанием, личные границы Тэхена подвергаются изощренной осаде совершенно с другой стороны. Даже находясь в командировке, за сотни километров от Копенгагена — судя по геотегам, где-то между дождливым Лондоном и деловым Цюрихом — Юджин умудряется заполнять собой пустые вечера Тэхена. Его телефон вибрирует с завидным, иногда пугающим постоянством, принося сообщения, от которых сложно просто отмахнуться: он пишет легко, виртуозно балансируя на грани дозволенного. Мужчина присылает фото ночных городов с высоты небоскребов, сопровождая их едкими комментариями о скуке деловых встреч, и тут же, словно невзначай, интересуется настроением Тэхена. его текстах сквозит та самая светская, хищная уверенность человека, который привык получать желаемое, но готов наслаждаться процессом охоты. Но он не ограничивается словами, а так же вторгается в быт объекта интереса физически. В его старенькую квартирку то и дело стучаться курьеры, держа в руках фирменные пакеты и коробки: одежда, бытовые принадлежности, еда. Юджин кормит его дистанционно, и делает это с безупречным, подавляющим вкусом. Сегодня это может быть доставка из лучшего ресторана паназиатской кухни — сет изысканных суши; Завтра — корзина с редкими, спелыми фруктами и бутылка коллекционного вина, к которой приложена записка с каллиграфическим, явно диктованным текстом: «Скрасить ваше одиночество, Мистер Ким» Тэхен принимает эти дары с растерянностью, граничащей с паникой. Он пытается сопротивляться, пишет сдержанные, вежливые отказы, просит прекратить тратить деньги. Но эти протесты лишь раззадоривают мужчину. Юджин отшучивается, превращая каждый отказ в повод для новой шутки или нового комплимента. Он словно понимает, как Ким сопротивляется, но от этого ему только интереснее. Он чувствует себя странно. С одной стороны — ледяное молчание Чонгука, который находится всего в паре метров, но кажется недосягаемым, да и чужим ему. С другой — горячее, настойчивое внимание его лучшего друга, который находится далеко, но ощущается пугающе близко. Вечерами, сидя на своей кровати и глядя на нераспакованные коробки с подарками, Тэхен понимает, что его тактика невидимки дает сбой. Он хотел спрятаться от мира, но мир — в лице двух совершенно разных мужчин — нашел его сам. И пока Чонгук уважительно держит дистанцию, Юджин методично, кирпич за кирпичом, разбирает его оборону, пользуясь тем, что в сердце образовалась пустота, которую так легко заполнить чужой, пусть и навязчивой, заботой. За окном квартиры Тэхена, как и всегда в это время года, хозяйничает ветер, бросая горсти мелких капель в темное стекло. Но внутри царит сухой, шуршащий покой. Он сидит за своим небольшим столом, окруженный баррикадами из словарей и распечаток и готовится к завтрашнему уроку с Боми. Несмотря на холодные отношения с Чонгуком и неловкость, повисшую между ними, его профессиональный долг остается долгом. Он подчеркивает маркером идиомы, выстраивая план занятия. Работа — медитация, способ не думать о том, что в двух шагах от его стола лежит телефон, который снова может завибрировать от сообщения, навязчивого внимания. Он сосредоточенно выделяет желтым маркером предложения, когда слышит настойчивый стук в дверь. Первая мысль — привычная и смиренная: «Очередной курьер», за две недели он выработал рефлекс. Наверняка, Южин прислал очередную вещь, пытаясь купить его внимание дорогими шмотками, шоколадом или вином. Он вздыхает, отодвигает стул и плетется в прихожую, заранее придумывая вежливую фразу для курьера, чтобы тот унес посылку обратно. Ким щелкает замком и распахивает дверь, не глядя в глазок: но на пороге стоит не курьер, а заказчик собственной персоной. Он выглядит безупречно и вызывающе на фоне облупленных стен коридора: на нем пальто цвета темного шоколада, идеально сидящее на его гибкой фигуре, а в воздухе мгновенно распространяется тяжелый аромат парфюма. В руках мужчины охапка белых пионов — несезонных, редких, с огромными, плотными бутонами, которые источают тонкий, сладковатый запах. — Добрый вечер, Мистер Ким, — произносит он. Его голос, низкий и обволакивающий, звучит так, словно они расстались всего час назад. Янтарные глаза светятся хищным довольством. — Юджин? — Тэхен замирает, держась за ручку двери. Прикрыв глаза, он выдыхает, чтобы снова взглянуть в лицо мужчине, — Что вы здесь делаете? — Пришел спасать вас от скуки, разумеется, — Мужчина протягивает ему цветы с таким видом, будто все это — само собой разумеющаяся встреча, которую они давно планировали. — Собирайтесь. Я забронировал столик в «Noma». У нас есть полчаса. — Нет, — Тэхен отступает на шаг, не принимая букет. — Спасибо, но нет. Я работаю. Я не могу. И я просил вас не... — Тш-ш-ш, — Он делает несколько быстрых шагов вперед, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство прихожей, становится настолько близко к брюнету, что тут вынужден отшатнуться. Игнорирует отказ, словно это просто кокетство. — Никаких «нет». Я две недели терпел ваши вежливые отписки. Сегодня я здесь, я устал после перелета, и я хочу видеть напротив себя самое красивое лицо. Вы едете со мной. Тэхен смотрит на него и понимает: мужчина не уйдет, он будет стоять здесь, шутить, давить своим обаянием, пока не добьется своего. Отказываться на пороге, прямо сейчас — бесполезно, не вежливо и грубо. Как объяснить это соседям? Юджин слишком настойчив и слишком уверен в себе. — Хорошо, — сдается Тэхен, и его голос звучит холодно. Он наконец берет тяжелый, ароматный букет, чтобы освободить руки. Слегка касается чужого рукава, но тут же отдергивает пальцы — Я поеду. Но только на ужин. И только чтобы поговорить. Юджин улыбается. Он заносит букет, кладет его на тумбу в кухне, даже не удосужившись набрать воды в старую бабушкину вазу. Надевает свитер, черные классические штаны, приглаживает волосы. Несомненно, будь это свидание, он оделся бы прилично, возможно, проторчал бы перед зеркалом несколько часов, роясь в гардеробе. Но сегодняший вечер должен поставить точку между ними, дать вздохнуть спокойно и выкинуть из головы лишние переживания. Нужно поехать, сесть за стол и, глядя прямо в глаза, сказать всё прямо: что ему никто не нужен, что эти ухаживания — пустая трата времени и денег, и что, возможно, его сердце уже занято другим. Как только он выходит из квартиры и закрывает дверь на ключ, они спускаются к машине. Автомобиль Юджина — это спортивный зверь серебристого цвета, низкий, с узкими, сверкающими фарами: Внутри салона пахнет дорогой кожей и все тем же парфюмом, от которого Тэхена, признаться, начинает подташнивать. Это замкнутое пространство, изолированное от внешнего мира, где Тэхен чувствует себя в ловушке, как только мужчина галантно открывает дверь, и он садится на переднее сиденье. Город за окном проносится смазанными полосами огней. Внутри, играет тихий, расслабляющий джаз, и он ведет машину уверенно и агрессивно, одной рукой небрежно придерживая руль. Он рассказывает о Лондоне, о какой-то нелепой встрече с партнерами, заполняя пространство своим бархатным голосом, но Ким не слушает: прижавшись к двери, и смотрит на мокрый асфальт и собирается с мыслями, репетируя свою речь для отказа. И вдруг он чувствует прикосновение: теплая, со слегка выпирающими венами, тяжелая ладонь Юджина опускается на его колено. Тэхен вздрагивает — это не случайное касание при переключении передач. Это хозяйский жест, где руки слегка сжимают ткань брюк, поглаживая коленную чашечку большим пальцем. В этом движении столько самоуверенности, столько собственничества, что у него перехватывает дыхание от возмущения. Юджин даже не смотрит на него, продолжая следить за дорогой, словно трогать попутчика — это его законное право. Он заслужил, ведь долгое время задабривал, ухаживал, тратил деньги на этого мужчину. — Вы напряжены, — замечает он мягко, не убирая руки. — Расслабьтесь, Тэхен. Я не кусаюсь. Если вы сами не попросите. Тэхен хочет сбросить чужую руку. Он должен это сделать. Но тело парализовано смесью шока и отвращения к ситуации: он чувствует жар чужой ладони сквозь ткань, и этот жар кажется ему клеймом, мерзким и липким. Мужчина отодвигает ногу, максимально вжимаясь в дверь, но в тесном салоне спорткара бежать некуда. — Уберите руку, — произносит Тэхен тихо, сквозь зубы. Юджин медлит секунду, словно взвешивая, стоит ли давить дальше, но затем, с легкой усмешкой, медленно убирает ладонь, возвращая её на руль. — Как скажете, — Тон кажется легким, но в воздухе остается тяжелый шлейф нарушенной границы. Ким обнимает себя руками, практически уперевшись лбом в стекло, в салоне тепло, но его тело сотрясает легкая дрожь. Ресторан встречает их приглушенным светом, тихим звоном хрусталя и атмосферой богатства. Место для тех, у кого жизнь явно удалась. Тэхену помогают снять пальто и повесить на спинку стула. Юджин здесь — как рыба в воде: его приветствуют, к нему подходит метрдотель, их проводят к лучшему, уединенному столику у окна, с видом на вечерний город. На столе растелена красная скатерть с золотистыми узорами, салфетницы с аккуратно сложенными салфетками и свечи в изысканных абажурах. Тэхен садится, чувствуя себя чужим среди роскоши этого места. Он даже не открывает меню, не касается ничего вокруг себя, словно боится дать мужчине зеленый свет, если сделает хоть что-то. Юджин, не спрашивая, делает заказ за двоих, выбирая вино и закуски с небрежностью знатока. Когда официант удаляется, оставив их наедине, тот подает корпус вперед, подпирая подбородок рукой. Его янтарные глаза сверкают, отражая огоньки свеч, изучая лицо Тэхена: — Ну вот мы и здесь, Теперь вы не убежите. Рассказывайте. О чем вы думали эти недели, пока игнорировали меня? Ким смотрит на него. Он видит перед собой красивого, успешного, уверенного мужчину, который привык брать от жизни всё и всех, кто ему понравится, делать все, что заблагорассудится, и Тэхену совсем не жаль. — Я думал о том, как объяснить вам, чтобы вы поняли, — начинает он, голос звучит твердо, без дрожи, но внутри затаился комок страха: кто его спасет, если этот человек вдруг озвереет? Он кладет руки на стол, сплетая пальцы в замок. — Юджин, — он называет его по имени, делая акцент на каждом слоге. — Я согласился поехать, потому что вы не слышите «нет» по телефону. Но вы должны услышать это сейчас. Мне не нужны ваши ухаживания. Мне не нужны цветы, ужины и подарки. — Вы набиваете цену? — усмехается Юджин, пытаясь перевести всё в шутку и демонстрируя идеальные белые зубы. — Это мило, но... — Я не набиваю цену, — перебивает Тэхен,— Я говорю вам правду. Вы мне не интересны. Ни вы, ни кто-либо другой. Он делает паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. Люди вокруг смеются, звенят бокалы и играет живая музыка — оркестр, который Тэхен всегда мечтал услышать вживую, но они глядят друг другу в глаза в неловком, тяжелом молчании. — Я приехал в этот город не для того, чтобы искать отношения, — продолжает Тэхен тише, но с той пронзительной искренностью, от которой невозможно отмахнуться. — Вы пытаетесь стучаться в дверь, которую вам никогда не открыть. Улыбка Юджина медленно сползает с лица. Впервые за вечер его самоуверенность испаряется. Он смотрит на Тэхена, и в его глазах мелькает удивление, смешанное с досадой. Он не привык к таким отказам. Он привык к играм, приводящим к его кровати, к флирту, к сопротивлению как части прелюдии. Но это — отказ. — Мистер Ким, послушайте, — Он меняет тактику, пытаясь подобраться ближе, его голос становится мягче. — Прошлое — это тяжело, я понимаю. Но нужно жить дальше. Я могу помочь вам... отвлечься. — Мне не нужно «отвлекаться», — Тэхен качает головой. Он чувствует, как внутри поднимается волна усталости от этого разговора, от этого места, от этого навязчивого желания всех вокруг его «спасти» или присвоить. — И я не хочу быть вашим трофеем, Юджин. Я не хочу, чтобы вы трогали меня за колено в машине. Я не хочу ваших подарков. Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое. Он видит, как лицо собеседника каменеет: эго явно уязвлено. Официант в идеально выглаженной одежде подходит с бутылкой вина, готовый наполнить бокалы, но Тэхен не дает ему этого сделать. — Не нужно, — говорит он резко и отодвигает стул. Он встает, выпрямляясь во весь рост, и резко хватает пальто. — Простите за испорченный вечер, — бросает, глядя на застывшего Юджина сверху вниз. — Но я предупреждал. Приятного аппетита. Он разворачивается и идет к выходу сквозь зал, чувствуя спиной ошарашенный, злой взгляд Юджина, но не замедляет шага, не оборачивается и не чувствует вины. Выйдя из тяжелых вращающихся дверей на улицу, он делает глубокий, жадный вдох. Спустя несколько минут раздумий вызывает таски и спешно садится, направляясь домой. Тишина в доме Чонов в этот час — явление обманчивое и хрупкое. На втором этаже, в своей комнате спит Тэин, обнимая плюшевого медведя, и его ровное дыхание — единственный метроном, отсчитывающий мирные секунды. Но внизу, в просторной гостиной, где тени от высокого торшера ложатся на стены длинными, изломанными полосами, покоя нет. Чонгук сидит в глубоком кресле, не включая верхний свет. В его руках — книга, но он не перевернул ни одной страницы за последние полчаса. Его взгляд расфокусирован, устремлен в пустоту, а мысли, словно назойливые насекомые, кружат вокруг одного и того же образа: фигуры в черном пальто, исчезающей в дверях чужой машины. Что между ними? И… было ли? Чонгук зажмуривает глаза, Телефонный звонок разрывает тишину, вытаскивает из тревожных мыслей. Он вздрагивает, тянется к устройству: экран вспыхивает ярким пятном, на нем отображается имя лучшего друга. Секундное колебание. Чонгук чувствует смутный, иррациональный холод под ребрами, предчувствие чего-то неотвратимого и грязного. Он проводит пальцем по экрану. — Я еду к тебе, — голос друга звучит растроенно и спокойно. — Везу дорогое вино. — Юджин, сейчас почти полночь, — начинает Чонгук, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи, он делает покатое движение головой. — Тэин спит, я не... — Я. Еду, — обрывает его мужчина и бросает трубку. Через двадцать минут, которые тянутся для Чонгука как вечность, фары серебристого спорткара, словно два кинжала, вспарывают темноту двора. Рев двигателя стихает, хлопает заранее открытая дверь. Мужчины жмут друг другу руки. Его внешний вид — это кричащий диссонанс с его обычной безупречностью. Пальто расстегнуто, дорогой шелковый галстук ослаблен и сбился набок, а волосы, обычно уложенные волосок к волоску, растрепаны ветром. Но страшнее всего — его глаза. В янтарных, лисьих радужках плещется темная, мутная жижа — гремучая смесь дорогого алкоголя, уязвленной гордости и извращенного, злого азарта. В руках он держит бутылку коллекционного красного вина — Château Margaux, винтаж, который стоит целое состояние. Он прижимает её к груди за горлышко небрежно, как будто держит биту. — Салют, — бросает он с порога, не разуваясь. Грязь с его туфель остается на светлом паркете темными, уродливыми следами-разводами. — Ты пьян, — констатирует Чонгук, и его голос звучит сухо, без осуждения, но с настороженностью. Он складывает руки на груди, оглядывая друга. — Где ты был? Ужинал с Тэхеном? При упоминании этого имени лицо Юджина искажается. Это не улыбка, это оскал, а губы кривятся, обнажая ровные белые зубы. — О, да. Ужин, — Он первым проходит в гостиную, по-хозяйски направляясь к низкому столику. С грохотом ставит бутылку на гладкую поверхность. — Доставай бокалы, Чонгук. Мне нужно смыть с себя этот вечер. Или, наоборот, закрепить его вкус. Я пока не решил. Чонгук молча подходит к бару, достает два широких бокала для бордо, кладет их на стол и садится рядом. Он обхватывает бутылку ладонью, собираясь распечатать ее штопором, но Юджин выхватывает штопор из рук хозяина, срывает фольгу с горлышка нервными, дергаными движениями. Пробка выходит с влажным, чпокающим звуком. Вино льется в бокалы густо, тяжело. Капли брызгают на стол, но мужчины не обращают на это внимания. — За прозрение, — произносит он тост, поднимая бокал. Стекло дрожит в его руке. Он делает большой, жадный глоток, словно это вода, а не изысканный напиток, который нужно дегустировать. Чон не пьет. Он держит бокал в руке, чувствуя холод стекла, и его взгляд, тяжелый и сканирующий, не отрывается от лица друга. — Что случилось в ресторане? — спрашивает он. Внутри начинает ворочаться темное, ревнивое предчувствие. Юджин откидывается на спинку дивана, вытягивая длинные ноги. Он крутит бокал, наблюдая, как красные слезы вина стекают по стенкам, оставляя маслянистые дорожки. — Знаешь, Чонгук, — начинает он тягуче, и его голос вдруг становится обманчиво мягким, вкрадчивым. — Ты был неправ насчет него. Абсолютно неправ. Мужчина напрягается всем телом. Его пальцы сжимаются на ножке бокала с такой силой, что кажется, стекло вот-вот треснет. Он пододвигается ближе, наклоняется и взглядывается в лицо лучшего друга напротив, которое с недавних пор кажется совершенно чужим: — О чем ты? — Помнишь наш разговор на веранде? Ты выстроил вокруг него целый храм благочестивости. — Юджин щурится, глядя на друга сквозь рубиновую призму вина. Он вновь отпивает, улыбается, облизывая сухие губы, — Чушь собачья, Чонгук. Он не скромник. И уж точно не святой. Чонгук чувствует, как в груди, где-то в районе солнечного сплетения, начинает разгораться холодный, тяжелый шар. Кровь отливает от лица, концентрируясь в мышцах, тело напрягается, и он, положив бокал на стол, упирается ладонями в подлокотники кресла: — Следи за языком, — предупреждает глухо. — Я не хочу слушать твои пьяные бредни. — Бредни? — Юджин резко подается вперед. Его лицо меняется: маска спокойствия слетает, обнажая уязвленное эго, которое жаждет мести. Он не может простить Тэхену того унизительного отказа, того ледяного презрения, с которым мужчина оставил его в ресторане. И сейчас он хочет уничтожить этот идеальный образ в глазах Чонгука, хочет замарать Тэхена грязью, чтобы тот стал противен им обоим. — Брось, мы же мужчины, — шепчет Юджин заговорщицки, и в его глазах вспыхивает злой, торжествующий огонь. — Он ломался для вида. Делал из себя недотрогу, но сегодня строил глазки, как девчонка, и как только мы вышли... как только сели в машину... — Он делает паузу, наслаждаясь эффектом: видит, как каменеет лицо Чонгука, как вздуваются желваки на его скулах, — Он такой же, как все, друг. Даже хуже. Доступный и Дешевый. Мне даже не пришлось особо стараться, чтобы трахнуть его на заднем сиденье. Мир перед глазами Чонгука качнулся. Тонкая нить контроля, которую он держал годами после ухода жены, рвется где-то внутри грудной клетки. Самоконтроль, который он натягивал на лицо каждый раз, проходя мимо Кима, глядя на его бедра, красивую, выраженную талию в классических рубашках, заправленных в штаны с аккуратным ремнем, видя его пухлые губы, растворяется, уступая место звериной, неконтролируемой злости. Картинка, нарисованная когда-то близким другом — грязная, пошлая, физиологичная — вспыхивает в мозгу яркой вспышкой. Он представляет Тэхена — того самого Тэхена, который спал в его футболке, обнимая Тэина, того Тэхена, чьи пальцы дрожали, касаясь рукава его куртки, чьи глаза по-щенячьи смотрели снизу вверх, пока тело было прижато между ним и дверью — в объятиях Юджина. В этом тесном салоне, распластанного, подчиненного, с розовыми от смущения щеками и чужие руки на бледном теле, коснуться которого он множество раз мечтал и сам. Эта мысль не просто причиняет боль, она оскверняет, она вызывает в нем безумие, неконтролируемую злость. Он вновь хватается за бокал, пытаясь отвлечься, переводит взгляд на красное вино. — И знаешь... — продолжает Юджин, не замечая, что уже подписал себе приговор, — он стонал так громко, выгибаясь подо мной, что мне пришлось закрывать ему рот ладонью, чтобы прохожие не услышали... Договорить он не успевает. Бокал в руке Чонгука лопается. Осколки впиваются в ладонь, но он не чувствует боли. Он вообще больше ничего не чувствует, кроме всепоглощающей, черной ярости. Он срывается с места, перелетая через журнальный столик, сбивая его ногами. Бутылка с вином опрокидывается, заливая ковер темной лужей. Чонгук хватает Юджина за лацканы дорогого пальто и с нечеловеческой силой дергает вверх, отрывая от дивана, как тряпичную куклу: — Ты лжешь! Закрой свой поганый рот! Он встряхивает Юджина так, что голова того мотается в разные стороны, Но тот, пьяный и злой, не отступает. Он смеется, глядя в перекошенное лицо друга: — А ты проверь! Спроси его сам! Спроси, как ему понравилось! Он обычная шлю... Кулак Чонгука врезается в скулу Юджина с глухим, влажным звуком удара плоти о кость. Голова дергается в сторону, из разбитой губы брызжет кровь, они оба теряют равновесие и валятся на пол, в осколки стекла и разлившееся вино. Грохот падения сотрясает гостиную. Они катаются по ковру, намереваясь поставить друг друга на место. Многолетняя дружба исчезает, сгорая в пламени ревности за одну секунду. Чонгук, более тяжелый, мощный, тренированный, подминает Юджина под себя. Он садится ему на грудь, прижимая коленями руки друга к полу. В этот момент он не видит перед собой лучшего друга, практически брата и крестного своего сына. Он видит врага, посмевшего коснуться его мужчины своими грязными руками. Один из самых близких людей вмиг разрушил его планы, чувства, которые наконец зажглись внутри, и он больше не видит в Юджине никого, кроме предателя. Чонгук заносит окровавленный кулак для второго удара. Его грудь вздымается тяжелыми, рваными рывками, дыхание вырывается хрипами, в глазах — чернота, неприкрытая агрессия. Он видит, как из рассеченной губы мужчины плещет кровь, слышит хруст носа под собственными ударами, а кровь, хлестающая изо рта и носа, пачкает кулаки и ладони. — Посмотри на себя! — хрипит Юджин, извиваясь под весом мужчины, и улыбается. — Посмотри на себя, Чонгук! Что ты творишь?! Чонгук замирает. Его кулак дрожит в сантиметре от носа Юджина. Капля крови — то ли его собственной, то ли Юджина — срывается с костяшки и падает на щеку лежащего, мерзко скатываясь по ней. — Мы деремся на полу... как дворовые псы... — Он дышит тяжело, жадно глотая воздух, произносит тихо, глядя снизу вверх прямо в безумные, расширенные зрачки, и практически захлебывается вязкой жидкостью, — Из-за кого? Из-за мужика?! И это заставляет брюнета остановиться. — Ты же гетеро, Чонгук! — выплевывает он эти слова вместе с кровью. — Ты натурал! У тебя жена была! У тебя сын спит наверху! И ты сейчас готов убить меня... убить своего лучшего друга... из-за того, что я переспал с парнем? Ты не защищаешь его честь, — шепчет Юджин ядовито, видя, как ослабевает хватка Чонгука. — Ты просто ревнуешь. Ты взбесился, потому что это сделал я, а не ты. Признай это! Слова пробивают последнюю линию здравомыслия Чонгука. Они проникают в самую суть его отрицания, взрывая его изнутри. Он медленно разжимает пальцы, выпуская измятую ткань пальто. Он смотрит на окровавленное лицо Юджина, на свои дрожащие руки, испачканные в красном, на хаос вокруг. Он сидит верхом на друге, готовый размозжить ему лицо, потому что мысль о том, что Тэхен был с кем-то другим, разорвала его душу в клочья. Это не реакция друга, это не реакция натурала, защищающего чьи бы то ни было принципы. Это животная реакция мужчины, у которого отняли желаемое. Чонгук отшатывается, сползая с Юджина. Он тяжело поднимается на ноги, его качает. В голове звенит пустота, но в этой пустоте горит одна-единственная, кристально ясная истина, которую он так долго прятал даже от самого себя. Лежащий тоже медленно садится, вытирая рукавом кровь с подбородка, стекающую ручьями из разбитого носа и рассеченных губ. Он смотрит на Чонгука снизу вверх, и в его взгляде больше нет ехидства и торжества, только усталость и странная, горькая жалость. — Убирайся. Юджин пытается что-то сказать, открывает рот, но Чонгук не дает ему шанса: — Вон! Чонгук делает широкий шаг, хватает его за шиворот, поднимая его с пола рывком, не заботясь о том, может ли тот стоять. Он тащит его к выходу, как мешок с мусором. Юджин не сопротивляется. Он спотыкается, волочит ноги, оставляя кровавые следы на паркете, и улыбается, сплевывая кровывые ошметки. Они проходят через прихожую, и хозяин дома распахивает входную дверь. Холодный ночной воздух врывается в коридор, смешиваясь с запахом крови. Чонгук выталкивает Юджина на крыльцо. Тот едва удерживается на ногах, хватаясь за перила. — Никогда, — Чонгук смотрит на человека, который был ему братом, и видит перед собой предателя и чужака. — Никогда больше не приближайся ко мне. И не приближайся к нему. Если я увижу тебя рядом с Тэхеном... Я тебя убью. И в следующий раз я не остановлюсь. Юджин стоит под моросящим дождем, прижимая руку к разбитой скуле. Он смотрит на Чонгука долгим, нечитаемым взглядом, затем криво усмехается разбитыми губами, кивает и, пошатываясь, бредет к своей машине медленными шагами и садится, с силой захлопывая дверь. В голове брюнета вновь проносятся яркие картинки, но он трясет ею в разные стороны, разгоняя тревожное воображение: это ведь не его дело, трахались они, или нет. Это его не касется, Ким Тэхен не принадлежит никому, в том числе, Юджину — в этом он уверен. Старший Чон смотрит ему вслед, пока красные габариты не исчезают за поворотом, и только тогда он закрывает дверь. Он прислоняется к ней спиной и медленно сползает вниз, на пол, хватаясь окровавленными ладонями за волосы, сжимая их между пальцами. Он сидит в темной прихожей, глядя на свои окровавленные руки, с которых скатываются мерзкие прозрачные капли, и понимает, что его жизнь, его понятная, привычная жизнь закончилась сегодня ночью. Утро следующего дня встречает Тэхена ледяным спокойствием: небо бледно-серое, словно выцветшая ткань, прохлада щекочет щеки. Тэхен идет к знакомому дому, привычно сжимая ремешок своей кожаной сумки. Он старательно вытесняет из памяти вчерашний вечер в ресторане, убеждая себя, что с Юджином покончено, и теперь его ждет лишь спокойная, размеренная жизнь и сегодняшняя работа с Боми. Всю вчерашнюю ночь Ким обдумывал произошедшее, ворочаясь в кровати в разные стороны, Он то и дело бросал взгляд в окно — почти украдкой, морщась от собственного нетерпения, пытался рассмотреть там что-то… точнее — кого-то. Легкое движение шторы, слабый отблеск света — он выхватывал из темноты любые мелочи, как если бы от них зависела разгадка того, что творится у него внутри. Сложив в голове невидимую архитектурную головоломку, он понял: окно напротив принадлежит комнате Чонгука, отттого взгляд самостоятельно, бесконтрольно перемещался на стекло, разделяющее их. Он долго перебирал в голове ту ситуацию в коридоре: Как они оказались так близко? Почему дыхание Чонгука обожгло ему губы так, словно тот действительно мог бы его поцеловать? Он снова и снова возвращался к этому моменту, снова и снова убеждая себя, что всё это — глупость или нервы. Но стоило ему в очередной раз увидеть Чонгука, как волнение накатывало новой волной: они пытались не смотреть друг другу в глаза, но иной раз Ким замечал, насколько мягкий взгляд прячется под наигранной хмуростью. И что бы он ни делал, как бы ни пытался себя заземлить, это чувство поднимало голову снова и снова. А сильнее всего его мучил один вопрос — чувствует ли Чонгук то же самое? Он понимал — как бы ни горело его сердце, реальность не собиралась подстраиваться под его фантазии. Чем дольше он смотрел на Чонгука, тем сильнее приходило осознание: у них ничего не выйдет. У Чонгука есть ребёнок — не просто ответственность, а целая жизнь, выстроенная вокруг человека, которому он нужен каждую секунду. К тому же Чон смотрел на женщин. И Тэхен ломал голову: как можно вообще рассчитывать на что-то, если человек, который вызывает в тебе землетрясение, скорее всего даже не представляет, что можно испытывать подобное к кому-то вроде тебя? Тэхен подходит к массивной двери, поправляет мягкий черный шарф, выдыхает облачко холодного пара и стучит — три коротких, вежливых удара. Он задумывается, переведя взгляд вверх, на чистое небо — холодный, почти зимний воздух ласково гладит его лицо, прогоняя легкую сонливость бессонной ночи. Он, как и всегда, ожидает услышать быстрые шаги Боми, но дверь открывается тяжело и медленно, и на пороге появляется никто иной, как Старший Чон. Тэхен замирает, и приветливая улыбка, привычно заготовленная для ученика, примерзает к его губам. Тэхен вдруг отшатывается, отмечая про себя, что мужчина выглядит пугающе: не тот собранный, спокойный человек, которого он видел обычно. Он словно постарел за одну ночь на десять лет. Под глазами залегли черные, болезненные тени, на скуле наливается темный синяк, а на костяшках правой руки сбита кожа — свежие, красные ссадины. На нем черная домашняя футболка, слегка обтягивающая плечи, и серые спортивные штаны. Ким старается не смотреть в глаза напротив, но все же ловит чужой взгляд, и в этом взгляде нет ни тепла, ни банальной вежливости. Только черная бездонная пустота и ледяное презрение. — Доброе утро, — начинает Тэхен неуверенно, чувствуя, как холодный воздух пробирается под пальто, и кожа покрывается противными мурашками.— Я к Боми... — Его нет, — обрывает Чонгук. Он не открывает дверь шире, загораживая проход своим мощным телом. — Боми нет дома. И занятий сегодня не будет. Тэхен моргает, сбитый с толку. Почему его не предупредили? — Хорошо, перенесем, я могу прийти завтра... — Нет, — Он смотрит на него сверху вниз, и в глазах вспыхивает что-то личное. Тэхен понимает, что-то не так. — Вы не придете ни завтра, ни послезавтра. Боми больше не нуждается в ваших услугах. Мы меняем репетитора. — Что? — Он делает шаг вперед, сердце пропускает удар. — Почему? Что случилось? Мы же... — До свидания, Мистер Ким, — холодно бросает Чонгук и начинает закрывать дверь, будто ни в чем не бывало. Сначала ноги Тэхена, оскорбленно стоящего на пороге, застывают, но спустя несколько секунд в нем просыпается резкое, неожиданное отчаяние с капелькой обиды и злости. Для него это не просто потеря работы: это потеря единственной связи, которая заставляла его чувствовать себя живым последние два месяца. Паника взрывается в груди горячей волной, щекочящее чувство страха просыпается где-то внутри, заполняя собой всю грудную клетку. Он не может позволить вот так просто вышвырнуть себя, не может уйти, не поняв причины этой внезапной ненависти. Действуя на чистом адреналине, Тэхен делает выпад: он выставляет ногу вперед, и ботинок из врезается в проем, блокируя тяжелую створку. Дверь с глухим стуком ударяется о его ногу и боль простреливает лодыжку, но он даже не морщится, переводя взгляд то на Чонгука, то вниз и обратно вверх. Чон замирает, смотря на этот ботинок, а затем медленно переводит взгляд на лицо реппетитора, пока брови ползут вверх вследствие подобной наглости. Он привык, что Тэхен — тихий, вежливый и сдержанный, но сейчас он вновь показывает себя с другой стороны. — Что ты творишь? — Выплевывает Мужчина, и маска безразличия рассеивается так легко, что Ким пугается, подумав, что сделал очередную глупость. — Убери ногу. — Нет! — выдыхает он, глядя ему прямо в глаза, вздернув подбородок. Его трясет, но он не отступает. — Вы не можете просто выгнать меня без объяснений! Я ничего не сделал! Я требую... — Ты требуешь? — голос падает до опасного шепота. — Ты смеешь что-то требовать здесь? Он не отвечает, лишь нервно, неосознанно переводит взгляд на чужие губы, поджимает свои, пытаясь отвлечься, чувствуя, что еще немного, и он либо сбежит, либо заплачет. Чонгук рвано вдыхает холодный воздух, сглатывая ком злости. — Блять, Тэхен... — вырывается сквозь зубы и терпение окончательно лопается. Он резко распахивает дверь, хватает Тэхена за рукава пальто, с силой сжимая локти, и рывком затаскивает его внутрь. Тот влетает в прихожую, спотыкаясь, пока Чонгук с грохотом захлопывает дверь ногой и резко, без предупреждения вжимает Тэхена спиной в прохладную стену. Он больно бьется плечом, издает тихий писк, зажмурившись от неприятных ощущений, и медленно, словно боясь, поднимает взгляд вверх: Чонгук нависает над ним, тяжело дыша. Он так близко, что Тэхен видит, как расширены его зрачки, поглотившие радужку, и кажется, может пересчитать длинные прямые ресницы. Он чувствует запах — тот самый, как в ту самую ночь, сводящий с ума, теперь смешанный с горьким запахом вчерашнего перегара. — Ты хочешь объяснений? — шипит он ему в лицо. Его руки все еще сжимают пальто Кима, удерживая его на месте, словно он боится, что тот исчезнет. — Хорошо. Ты первый. Скажи мне правду. Тэхен смотрит на него широко распахнутыми глазами. Шарф, небрежно наброшенный на шею, сползает на пол, его грудь вздымается от быстрого дыхания. Чувствуя сильные руки сквозь одежду, пальцы, сжимающие его предплечья, он напрягается и приоткрывает рот, шепчет, боясь говорить слишком громко вслух: — Какую правду? — С Юджином, — имя друга он выплевывает, как яд. — Вчера в машине, у вас... что-то было? Вопрос висит в воздухе, дрожащий, грязный, и он чувствует себя обнаженным, когда мужчина опускает взгляд ниже подбородка, цепляясь им за открытую шею. Тэхен вновь замирает. Смысл слов доходит до него с опозданием, но картинка складывается, как только он вспоминает разбитые руки Чонгука, и понимает: Юджин сказал что-то настолько мерзкое, что это превратило их натянутые, но все же имеющие право на существование отношения, в чертов цирк. Обида и возмущение захлестывают всепоглащающей волной. Как он мог подумать? Как он мог поверить? — Нет, — твердо говорит Тэхен. — Не лги мне! — Мужчина встряхивает его, ударяя спиной о стену. Он очень хочет верить, но слова друга проникли слишком глубоко, задели слишком сильно. — Он рассказал мне всё, в подробностях… — Я сказал — нет! — кричит Тэхен, поддавшись вперед, и его голос перекрывает злость Чонгука. Нужно уйти, избежать этого позора, зачем вообще нужно было объясняться перед этим идиотом? Он перехватывает чужие запястья, пытаясь отцепить его руки, но хватка оказывается железной. — Я отказал ему! Я вышел из ресторана и ушел пешком! Я даже не сел к нему в машину после ужина! Мужчина пытается найти хотя бы тень лжи в этих ясных, влажных глазах Тэхена, только сильнее прижимая его к стене, взглядываясь в его лицо: — Ты отказал ему? — переспрашивает тихо, более спокойно. — Почему? Он богат, он красив, он хотел тебя... Почему ты отказал? Тэхен чувствует, как внутри ломается последняя преграда. К черту осторожность. К черту страх. Он видит перед собой мужчину, который сходит с ума от ревности, мужчину, который разбил руки в кровь, защищая то, что считал потерянным. Он перестает вырываться, вместо этого делает шаг вперед, сокращая то ничтожное расстояние, что еще оставалось между ними. Прижимается своей грудью к чужой мощной, широкой груди, тело к телу, и даже под слоями уличной одежды, надеется почувствовать сердцебиение мужчины, ищет любую ниточку подтверждения своей теории: их чувства взаимны. Брюнет медленно поднимает руки и, вместо того чтобы оттолкнуть, кладет ладони на широкие, напряженные плечи Чонгука, скользя вверх, к его шее. Он смотрит прямо в черную бездну его глаз, не моргая, приближается так близко, что чувствует горячее дыхание на своей коже: — Неужели я похож на такого человека, Чонгук? — шепчет Тэхен, и его голос дрожит от напряжения. — Неужели ты думаешь, что я позволил бы ему коснуться меня... После того, как я смотрел на тебя? Его руки на пальто Тэхена разжимаются, но не уходят, а скользят вниз, плавно опускаются на талию, притягивая еще ближе, сжимая до боли, а тот совсем не против — льнет ближе, словно кот, наконец приласканный своим хозяином за такое долгое время. Пальто слегка сползает с тела, а ткань возле талии смята там, где руки сомкнулись крепче, чем предполагалось. — Я отказал ему, — продолжает Ким, склоняя голову так, что губы оказываются в опасной близости от губ напротив. Его теплое дыхание касается кожи мужчины. — Потому что в этом городе... в этом мире... есть только один человек, чьи прикосновения я мог бы принять. И этот человек сейчас стоит передо мной и ведет себя как идиот. Тишина плавит вены. Признание, повисшее между ними, тихо растворяется в звуке дыхания и взгляде Чонгука, где ярость,ю и разочарование окончательно сменяются притяжением — тем самым, которое он так долго запрещал себе чувствовать. Юджин не касался его Тэхена. Последняя преграда — страх, что он не нужен, что он отвергнут ради другого — рушится, открывая дорогу для лавины желания, которую тот едва сдерживал месяцами. — Иди ко мне. — Он больше не думает. Он действует. Его руки отпускают, но только для того, чтобы проникнуть под полы пальто и вновь сжаться на талии Тэхена. Он с силой впечатывает его в стену, Удар спиной о твердую поверхность выбивает из легких Тэхена воздух, но он тут же возвращается обратно вместе с губами Чонгука. Это жажда, которая копилась в каждом взгляде, в каждом случайном касании, в каждом чертовом слове. Губы Чонгука накрывают губы Тэхена жадно, властно, почти грубо. Он целует так, словно хочет выпить его до дна, присвоить, заклеймить своим, впитать этот сладковатый вкус вишневой помады. Язык скользит внутрь, заставляя открыть рот. Тэхен всхипывает, лаская в ответ, пока ладони, прохладные и тонкие, ложатся на горячую, пульсирующую шею и обвивают, прижимаясь еще ближе, не стесняясь, не боясь. Пальцы зарываются в волосы на затылке, притягивая ближе, углубляя контакт до головокружения. Он проводит влажную дорожку по нижней губе мужчины, тихо стонет в поцелуй, выгибаясь, прижимаясь животом к сильному, горячему телу. Становится невыносимо жарко. Чонгук, не прерывая поцелуя, стаскивает с плеч Тэхена пальто. Тяжелая шерстяная ткань падает на пол, забытая и ненужная. Оставшись в тонкой рубашке, он чувствует, как бешено колотится сердце мужчины — так же неистово, как и его собственное. Мускулистые руки скользят вниз, очерчивая изгиб спины, вызывают мурашки желания, заставляют тихо выдохнуть и спускаются к округлым бедрам. Резким, сильным движением он сжимает их и подхватывает Тэхена, заставляя инстинктивно обхватить ногами его торс, оказываясь возвышенным над полом. Чонгук делает два широких шага и усаживает его на высокую деревянную тумбу. Мебель жалобно скрипит под весом двух тел, но этот звук тонет в шуме их сбитого дыхания и мокрого, непрерывающегося поцелуя. Теперь они на одном уровне, и мужчина вклинивается между разведенных коленей, прижимаясь уже твердеющим пахом к чужому, и трение тел вызывает электрические разряды, маленькие молнии, отчего Ким вновь всхлипывает, протягивает тягучий, сладкий, едва сдерживаемый стон. Рубашка задирается, несколько пуговиц, не выдержав, рвутся, и горячие, шершавые ладони Чонгука касаются обнаженной кожи поясницы, оглаживая, сжимая, присваивая, давая понять, чего он все таки на самом деле хочет. Они скользят на живот, плавно перетекают к области груди, и грубые пальцы, внезапно оказавшейся самыми нежными и ласковыми, оглаживают орелоы сосков. Тэхен извивается, закатывает глаза от удовольтвия, усиливая трение, чувствует физически, как тело Чонгука становится более поддатливым, а член еще более твердым. Он запрокидывает голову, открывая горло для поцелуев и тот не мешкая спускается ниже, кусая нежную кожу, оставляя влажные, горячие метки, пока тонкие пальцы исследуют мыщцы на спине, царапая слегка отросшим маникюром. — Чонгук... — выдыхает Ким, и в его голосе слышится удовольствие, о котором он давно мечтал, глядя на этого мужчину. Он наклоняется к уху, опаляя его своим дыханием, неожиданно чувственно целует, и шепчет то, что кажется ему сейчас единственной правдой. — Я твой... — шепчет, касаясь губами мочки уха. — Я хочу быть только с тобой. Я так долго этого ждал. Чонгук вдруг замирает. Его руки на талии Тэхена каменеют. Горячая дымка страсти, застилавшая глаза, мгновенно рассеивается, уступая место ужасу осознания. Слова «я твой» и «ждал» больно бьют по нему. Он слышит в них не просто страсть, а привязанность, Обязательство, Надежду на то, что он не может, не умеет, не имеет права дать. Перед его внутренним взором вспыхивает лицо Тэина, лицо бывшей жены, осуждающий взгляд общества, его собственная запутанная идентичность. Он резко убирает руки, словно тело Тэхена вдруг становится чужим. Он делает шаг назад, разрывая контакт, оставляя того сидеть на тумбе — растрепанного, с распухшими зацелованными губами и затуманенным взглядом. Тэхен моргает, не понимая. Холод прихожей тут же обнимает его разгоряченную кожу. — Чонгук? — зовет он растерянно. Чон стоит напротив, тяжело дыша. Он проводит рукой по лицу, стирая остатки наваждения. Его взгляд мечется, он не может смотреть на Тэхена, не может позволить себе снова его поцеловать, хотя губы все еще чувствуют, все еще безумно хотят. — Это... это ошибка, — хрипит Чонгук. Голос его звучит чуждо, надломленно. — Блять. Мы не должны были. Ким застывает. Улыбка медленно сползает с его лица, сменяясь маской непонимания. Он обнимает себя руками, пряча оголенный торс. Он ничего не понимает. Ошибка? — переспрашивает тихо. — Я не могу, Тэхен, — Чонгук качает головой, делая еще один шаг назад, увеличивая дистанцию. Он снова закрывается, снова надевает эту проклятую маску, но теперь она выглядит жалко. — Я не... я не такой. У меня сын. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Я не могу быть твоим... парнем. Это просто... это сложно. Каждое слово — как удар хлыстом. Тэхен слушает, как человек, которого только что подняли к небесам, чтобы сбросить на скалы. Его сердце, которое он так смело открыл минуту назад, сжимается в кровавый комок. В нем поднимается не слезы, а ярость, чувство, будто его использовали, как игрушку. Использовали, чтобы попробовать. Он слезает с тумбы, и ноги касаются пола. Он, не давая Мужчине опомниться, подходит к нему вплотную, заглядывая в виноватые глаза. Звонкий, хлесткий звук пощечины разрывает тишину комнаты. Голова Чонгука дергается в сторону. На его щеке мгновенно расцветает красное пятно — след от ладони Кима. Он замирает, пораженно глядя на младшего. Тэхен стоит перед ним, его глаза горят сухим, гневным огнем, а грудь нервно вздымается. Он натягивает рубашку как можно ниже, прячет руки в ее рукавах. — Ты идиот, Чонгук, — произносит Тэхен. Его голос дрожит не от плача, а от бешенства. — Ты трусливый, эгоистичный идиот. — Тэхен... — Замолчи, — шепчет, поджимая губы. — Не смей говорить мне про ошибку. Ты сам затащил меня сюда. Ты сам целовал меня так, будто жить без меня не можешь. А теперь ты пугаешься? Он тычет дрожащим пальцем в грудь Чона, туда, где бьется сердце. — Определись уже, нужно тебе это, или нет!— выплевывает он. — Ты играешь в благородного, но ты просто трус, который боится собственных чувств. Я открыл тебе сердце... Я сказал тебе правду... А ты топчешь это, потому что боишься, что скажут люди? Тэхен хватает свое пальто с пола, его руки дрожат, но движения резки и полны достоинства. Он сжимает ткань в руках, сдерживая слезы обиды. — Я не ошибка, Чонгук. И я не игрушка для твоих экспериментов с ориентацией. Пошел ты. Он разворачивается, дергает ручку двери и вылетает из квартиры, не оглядываясь. Дверь хлопает, отрезая его от этого дома, от этих чувств, от этого человека. Чонгук остается стоять в коридоре. Один. Его щека горит огнем, но внутри — ледяная, звенящая пустота. Он смотрит на закрытую дверь, слушает удаляющиеся шаги, и понимает, что только что собственными руками уничтожил единственное настоящее, что случилось с ним за последние годы. Чертов трус. Месяц просачивается сквозь пальцы холодным песком. Тридцать один день абсолютной, звенящей тишины. Узкая полоска брусчатки между домами превратилась в непроходимый каньон, на дне которого похоронены воспоминания о том искреннем, но уже никому не нужном поцелуе. Тэхен больше не ходит в дом напротив. Боми нашел другого репетитора — сухого старичка-датчанина, который приходит ровно в четыре три раза в неделю. Он видит его в окно: как тот стучится, как исчезает за дверью, которая для самого Тэхена теперь заперта наглухо. С Чонгуком они стали призраками друг для друга: Если случайно пересекаются, отводят взгляды с такой поспешностью, словно зрительный контакт может вызвать физический ожог. Единственное что не меняется в его жизни— Юджин, не желающий отступать, с которым все не так уж и плохо, с которым Чон больше не общается, а Тэхен падает в еще большую апатию. В пятницу вечером он буквально вытаскивает его из квартиры: звонок с ультиматумом: «Одевайся теплее, мы едем в Тиволи. И я не принимаю отказов, Ким Тэхен. Ты закис, а я ненавижу кислые лица». Тот соглашается на свидание скорее от апатии, чем от интереса. Ему все равно, где молчать — в четырех стенах или под огнями парка развлечений. Тиволи встречает их океаном огней. Старейший парк Копенгагена в преддверии зимы выглядит как декорация к сказке Андерсена: тысячи гирлянд обвивают деревья, пахнет жареным миндалем, глинтвейном и сладкой ватой. Воздух морозный, колкий, он щиплет щеки и заставляет дышать глубже. Тэхен кутается в объемное бежевое пальто, пряча нос в кашемировый шарф. Он идет рядом с Юджином, разглядывая праздничную суету, и на секунду даже позволяет себе расслабиться, представив, что это — настоящее свидание. Мужчина придерживает его за талию, проверяет, не замерзли ли руки, и от этого тепло и приятно, но на сердце все равно мерзко скребут кошки. Они проходят к лотку с попкорном. — А вот и остальная часть нашей компании, — вдруг буднично произносит он, указывая куда-то в сторону павильона с каруселями. Ким знал, что мужчина позвал друзей, но… В той самой черной кожаной куртке с поднятым воротником, в грубых ботинках, прямо перед ними стоит Старший Чон. Его лицо не выражает никаких эмоций: губы плотно сжаты, среди всей этой праздничной мишуры мужчина выглядит чужеродно. Его руки спрятаны в карманы, а взгляд, устремленный на подходящих Тэхена и Юджина, тяжел и непроницаем. Но он не один. Рядом с ним, цепко держа его под локоть, стоит женщина. Она эффектна той яркой, уверенной красотой, которая сразу бросается в глаза: на ней алое пальто, идеально уложенные темные волосы и помада в тон. Она смеется над чем-то, заглядывая Чонгуку в лицо, и эта картина — их физическая близость, её рука на его рукаве — бьет Тэхена по сердцу. — Сюрприз, мы помирились, — шепчет Юджин на ухо, и в его голосе слышится довольство. — Знакомься, это Соён. Коллега Чонгука. Я подумал, им будет полезно развеяться. Ну и нам не скучно. Тэхен хочет развернуться и уйти прямо сейчас. Бежать до самого выхода, поймать такси и запереться в квартире. Все это — чертово издевательство! Мужчины замечают друг друга: В глазах Чонгука на долю секунды вспыхивает чувство вины. Он медленно сканирует лицо Тэхена, его растрепанные ветром волосы, его побледневшее лицо. Но затем все возвращается на свои места. Он кивает — сухо и холодно. — Добрый вечер, — произносит Ким, и его голос звучит пугающе ровно. Он не доставит им удовольствия видеть его боль, в особенности — эмоции. Соён оборачивается, одаривая Тэхена и Юджина ослепительной, но оценивающей улыбкой. — О, так это и есть ваши друзья? — щебечет она, крепче прижимаясь к боку спутника. — Чонгук-и столько молчал о планах на вечер! Я Соён. — Тэхен, — коротко Юджин, сияя как начищенный медный таз, берет управление на себя: — Ну что, не будем мерзнуть? Предлагаю начать с чего-то бодрящего. Горки! Следующий час превращается в сюрреалистичный кошмар. Они ходят парами: Юджин, который не отходит от Тэхена ни на шаг, то и дело приобнимая его за плечи (и Тэхен, оцепеневший от присутствия Чона, даже не сопротивляется), и Чонгук с Соён. Девушка явно заинтересованая: она активно флиртует, касаясь плеча мужчины, смеясь над его редкими, односложными ответами. Тот терпит. Он ведет себя как джентльмен — подает ей руку, несет её сумку, но его лицо остается каменным, раздраженным. Однако Ким постоянно чувствует на себе его взгляд. Тяжелый, прожигающий затылок взгляд, который он ловит каждый раз, когда отворачивается. Они подходят к «Демону» — старой, но быстрой американской горке. — Я боюсь! — кокетливо взвизгивает девушка. — Чонгук, ты должен сесть со мной и держать меня за руку! Тот молча кивает и садится в вагончик. Соён устраивается рядом, тут же вцепляясь в его предплечье, Юджин галантно пропускает Тэхена в следующий ряд, садясь с ним. Поезд трогается. Медленный подъем на высоту, скрежет цепей, холодный ветер, бьющий в лицо, начать бы пугаться, испытывать эмоции, но Тэхен смотрит в спину мужчины, сидящего прямо перед ним: Он видит широкие плечи, напряженную шею, и вдруг вспоминает, как сжимал его волосы на затылке, пока шершавые, но в то же время нежные ладони оглаживали спину, а губы целовали шею, оставляя метки, которые пришлось скрывать шарфом целую неделю. Юджин ни о чем не догадывался, не замечая, но каждый вечер перед зеркалом мужчина плакал, глядя на свое отражение, чувствовуя себя использованным ими обоими. Когда вагончик срывается вниз, в бездну, и всех охватывает крик, он молчит, пока холодный ветер выбивает из глаз слезы. На крутом вираже его плечо вжимается в плечо сидящего рядом, а впереди он видит, как Соён в панике прячет лицо на груди Чонгука. Это больно, физически больно: видеть, как кто-то другой занимает то место, которое могло быть твоим, если бы не трусость, если бы не правильность, если бы не этот проклятый мир. После горки их шатает. Адреналин немного разбавляет напряжение, но не убирает его насовсем. Ноги трясутся, когда он выходит из вагончика и делает несколько шагов по твердой земле. Они сворачивают на аллею с игровыми павильонами, идут молча, пока Соён болтает с пустотой. Компания внезапно останавливается у тира. Это классический стенд: полки, заставленные плюшевыми игрушками всех мастей, и ряд пневматических винтовок, пристегнутых цепями к стойке. — Выбирай, Тэхен, — широко жестом предлагает Юджин, доставая кошелек. — Любую. Я достану её для тебя. Он скользит безразличным взглядом по полкам. Розовые медведи, гигантские сердечки, миньоны... Все это кажется ненужным пылесборниками. На нижней полке, в тени, сидит плюшевая лягушка. Она нелепая, с немного грустными, широко расставленными глазами и длинными, смешными лапами. Она выглядит такой одинокой и странной среди ярких игрушек, что у Тэхена вдруг щемит сердце. Она напоминает ему его самого — потерянного и никому ненужного. — Вон ту, — тихо говорит он, указывая пальцем, словно стесняется. — Лягушку. — Лягушку? — Юджин фыркает, но тут же усмехается. — Странный выбор, но твое желание — закон. Блондин платит смотрителю, берет винтовку. Он встает в позу, картинно прищуривает один глаз и выглядит уверенно, будто каждый день из игрушечного оружия стреляет. Бах! Мимо. Бах! Пулька ударяет в край мишени, но та не падает. Бах! Снова мимо. Он выпускает весь магазин, но лягушка остается сидеть на месте, глядя на них своими грустными глазами. Черт, — откладывает винтовку. — Прицел сбит. Эта штука кривая. — Ну вот, — капризно тянет Соён, наблюдая за этими нелепыми попытками. — А я хотела вон того белого медведя! Чонгук-и, — она поворачивается к своему спутнику, обвивая его руку. — Попробуй ты! Ну пожалуйста! Выиграй мне мишку, он такой пушистый! Чон стоит, прислонившись бедром к ограждению, и молчит все это время, глядя то на лягушку, то на профиль Тэхена, который с разочарованием (которое он очень уж пытается скрыть) смотрит на не выигранную игрушку. Услышав просьбу девушки, он медленно отлепляется от стойки, выпрямляется и молча достав купюру, протягивает смотрителю, одновременно поднимая со стойки винтовку. Он вскидывает приклад к плечу, и расслабленная поза вдруг исчезает: спина становится прямой, как струна, ноги чуть расставлены для упора. Мышцы под кожаной курткой напрягаются, фиксируя оружие. Тэхен завороженно смотрит на него: сжатые челюсти, сосредоточенный взгляд, палец, мягко ложащийся на курок. Он сейчас невероятно, убийственно красив, глядя в прицел, сосредотачиваясь. Мир вдруг сужается, и он прикусывает губу, быстро моргая. Мишень падает с громким металлическим звоном. Смотритель кивает, впечатленный. — Отличный выстрел, сэр. Какую игрушку? Медведя для дамы? Соён сияет, делая шаг вперед и протягивает руки с длинными, красными ногтями. — Нет, — голос Чонгука звучит низко, перекрывая шум толпы. Он опускает винтовку и поворачивается. Он не смотрит на Соён, игнорируя ее жест. Его темный, тяжелый взгляд устремлен прямо на Тэхена. И в этом взгляде столько невысказанного, столько подавленной нежности и желания, что Киму хочется закрыть глаза и больше никогда ничего не видеть. — Лягушку, — произносит твердо. Улыбка сползает с лица Соён, сменяясь маской недоумения и обиды. Юджин приподнимает бровь, и его усмешка становится горькой — он понимает, что проиграл эту дуэль еще до начала. Смотритель достает нелепую зеленую игрушку и протягивает её победителю, который берет приз за длинную лапу и делает два шага к Тэхену, вторгаясь в личное пространство. — Держи, — Он протягивает игрушку, и Тэхен медленно поднимает руки, хотя в голове — паника, отрицание, недоверие. Его пальцы касаются мягкого плюша, а затем случайно — теплых, шершавых пальцев Чонгука. Он прижимает лягушку к груди, обнимая. Она пахнет пылью тира и немного — его кожаной курткой. — Спасибо, — шепчет Тэхен. Он поднимает глаза на мужчину, и тут же отводит взгляд, борясь с желанием броситься ему на шею. — Чонгук! Что это значит? Зачем тебе эта уродина? А как же мой медведь? Чонгук медленно, словно нехотя, отрывает взгляд от лица Тэхена. Он поворачивается к врзмущенной коллеге, и лицо снова становится непроницаемым. — Прости, — говорит он ровно, без капли раскаяния. — У меня кончились наличные. Это очевидная и наглая ложь. Юджин фыркает, отворачиваясь, чтобы скрыть усмешку. Он видит, как друг только что публично, хоть и завуалированно, сделал свой выбор. — Ты... ты невыносим! — бросает она, резко разворачивается и стучит каблуками прочь от тира, ожидая, что тот побежит за ней. Но Чонгук не двигается с места. Он стоит и смотрит, как Тэхен пальцами перебирает плюшевую лапку зеленой лягушки, и на его суровом лице, в уголках губ, прячется тень слабой, настоящей улыбки. Юджин тут же придвигается к Киму вплотную, его рука по-хозяйски ложится на плечо, поверх бежевого пальто: — Чонгук, друг мой, ты был непроститеьно груб. Чонгук молчит. Он сует руки глубоко в карманы кожаной куртки, сжимая кулаки так, что кажется, слышится треск. Ветер растрепал его черные волосы, бросая пряди на глаза, но этот взгляд — тяжелый, мрачный, из-под насупленных бровей — прикован к длинным пальцам в дорогих перчатках, которые смеют касаться плеча Тэхена, Которые смеют поправлять его шарф. Которые, возможно, касались его и раньше. — Ты не собираешься ее догонять? — не унимается блондин, ведя их прочь от тира по широкой аллее, усыпанной гравием. — Она, кажется, рассчитывала на романтическое продолжение. Соён дама с характером, она тебе это припомнит. — Да плевать. — Внутри него клокочет тошное раздражениена самого себя. Зачем он вообще привел её? Эта жалкая, трусливая попытка спрятаться. Попытка доказать Юджину, Тэхену, а главное — самому себе, что в его жизни ничего не изменилось, и что он все так же может ходить на свидания с женщинами, держать чужую руку и уверяеть себя, что не думает о другом мужчине с утра до ночи. Он не чувствовал вины за уход Соён, лишь мстительное облегчение и нарастающую панику от того, что Тэхен не смотрит на него. Вообще. Это Оказалось самым страшным наказанием. Брюнет идет рядом с бывшим лучшим другом, слегка склонив голову в его сторону. Он улыбается — слабо, одними уголками губ, будто интересуется плоскими шутками собеседника. Он кивает, слушая какую-то историю про Лондон, пока взгляд приклеен к чужому лицу. — …и тогда я сказал ему, что искусство не терпит компромиссов, верно, Тэхен? — Юджин чуть наклоняется, заглядывая в лицо, и их носы оказываются непозволительно близко. Чон отводит взгляд, сжимая челюсти. — Верно, — Он использует Юджина, как щит, прячется за ним от тяжелого присутствия Чонгука, от боли, которую причинило появление его коллеги. Чонгук идет чуть позади, и каждый шаг дается ему с трудом, словно против ураганного ветра. Нарастающая ревность, словно кислота, разъедает внутренности, вызывает тихую агрессию: Он видит, как Тэхен поправляет волосы, и хочет, чтобы это делала его рука; видит, как Тэхен ежится от ветра, и хочет накинуть на него свою куртку, сгрести в охапку и согреть, обвить руками чуть дрожащие плечи. — Холодает, — замечает блондин, и его рука скользит с плеча Кима на его талию, слегка подталкивая вперед. — Нам нужно согреться. Они сворачивают за угол, и перед ними открываются аллея, украшенная арками из омелы и светящихся декоративных сердец. В конце парка стоит ярко расписанная, стилизованная под ретро Будка поцелуев. Конечно, это просто аттракцион для романтических фото, но атмосфера соответствующая: парочки жмутся друг к другу, и ничто не мешает им использовать будку по прямому в названии назначению. — О, посмотри. Кажется, это знак. Мы просто обязаны сделать фото! Тэхен резко останаливается, и прижимает к себе лягушку, словно ища защиты: — Я не думаю, что... — Брось, — Юджин шагает к нему, полностью игнорируя присутствие Чонгука за спиной. Он берет Кима за локоть, его пальцы с нажимом поглаживают ткань пальто. — Это просто забава. Или ты боишься? Говорят, если поцеловаться под омелой, удача будет преследовать тебя весь год. А тебе удача не помешает. Он наклоняется, ожидая ответа, будто показывая, что тот уже принадлежит ему, уверенный в своей правоте и чужом согласии. Тэхен замирает, словно парализованный: нервы дают о себе знать. Он не отстраняется, но в его глазах, на дне зрачков, плещется неловкость: он не хочет целоваться, ни с ним, ни с кем либо еще, по крайней мере, не сейчас. Гордость давит на плечи, он замечает краем глаза как Чон смотрит, не скрывая, прожигает их взглядом. Смотрит, пока мир окрашивается в темный алый, в висках мерзко пульсирует кровь. Почему Тэхен стоит, как не живой, пока Юджин, совсем обнаглев, уже тянется к его лицу, собираясь поцеловать? Он склоняет голову, не к губам — к чуть покрасневшей щеке, спрятанной под тканью шарфа, и протягивает руку, чтобы приоткрыть прохладную кожу. Нет, этого не будет. Чонгук делает уверенный, широкий шаг вперед, вторгаясь в личное пространство: — Колесо обозрения. Юджин замирает и выпрямляется, поворачивая голову к другу, нахмурив светлые брови: — Что? — Колесо обозрения, — Его грудь тяжело вздымалается, он дышит ртом, выпуская клубы теплого пара, не смотрит на друга. Он смотрит на Тэхена. Прямо в его испуганные, расширенные глаза, слегка подмерзшие ресницы, на которых застыли маленькие капельки влажного холода, — Последний круг перед закрытием парка, если не поспешим сейчас, то уже не успеем. Чонгук, ты серьезно? — Блондин складывает руки на груди. — Мы собирались... — Мне плевать, что вы собирались. Мы Идем. На колесо. Не дожидаясь ответа, он разворачивается на пятках и направляется в сторону огромной конструкции: колесо светящийся тысячами огней, медленно вращается, его стеклянные кабинки плывут в ночном небе, как яркие фонарики. Юджин закатывает глаза, но кивает Тэхену в сторону уходящего мужчины: — Ладно. Он, видимо, расстроен, что нас — двое, а он один. Пойдем, колесо обозрения — это тоже романтично! Тэхен кивает, глядя в широкую напряженную спину, что удаляется слишком стремительно — он почти бежит. Колени дрожат, когда он медленно направляется следом за Юджином, а в голове пролетают множество суетящихся мыслей: Чонгук ревнует? Почему он так напряжен? Значит ли это, что им пора поговорить, и готов ли он сам к этому разговору? Он устал. Устал чувствовать нелепость, ощущать повисщее между ними напряжение, замечать, как мужчина старается не касаться, не смотреть. Они подходят к платформе, очереди нет — парк совсем скоро закрывается, и смотритель аттракциона, молодой датчанин в униформе уже начинает закрывать ограждение: — Последний круг! — Сотрудник поднимает руку, — Больше не сажаем! — Мы успеваем! — Чон подбегает к турникету первым, бросает заранее купленные билеты контролеру, даже не глядя. Юджин и Тэхен спешат следом, слегка спотыкаясь об разбросанные по земле обертки и пачки попкорна. Колесо медленно поворачивается. Очередная кабинка — стеклянная капсула с уютными, мягкими сиденьями внутри — плавно подплывает к платформе посадки, двери автоматически разъезжаются, приглашая очередных гостей. Юджин, галантно улыбаясь, делает жест рукой, пропуская Тэхена вперед: — Прошу, mon cher. Тот, зачем-то оглянувшись по сторонам, неуверенно и медленно шагает на металлическую платформу, так же, словно не торопясь, подходит к дверям кабинки: тянет время, надеется не успеть, не желает разделять со спутником столь тесное, закрытое пространство. Он лучше опозориться и задержит колесо, чем прыгнет в одну кабинку с этим напыщенным мужчиной. Вдруг он чувствует чьи-то руки чуть выше локтя — сильная хватка, знакомая и крепкая до боли. Он зажмуривает глаза, залетает в кабинку, падая на сиденье — Чонгук, схватив, буквально швыряет его внутрь и шагает следом. Прежде чем Юджин успевает хоть что-то понять и поддаться вперед, он разворачивается и нажимает на кнопку закрытия дверей изнутри: стеклянные створки начинают съезжаться, пока Юджин, как идиот, стоит на платформе с поднятой ногой, с лицом, вытянутым от изумления. Его взгляд встречется с глазами Чонгука через сужающуюся щель, и губы, раскрывшись в непонимании, шепчут: — Ты что творишь, псих? — он вдруг бросается к дверям, стучит по ним кулаками, но те уже сошлись с мягким, герметичным щелчком, отрезая мужчин. — Эй! Колесо трогается и начинает свой подъем, отрываясь от земли. Тэхен, сидящий на скамье, наблюдает сквозь стекло, как фигура Юджина становится все меньше и меньше, пока не становится едва различимой: Он стоит на платформе, разводя руками и что-то крича смотрителю, но посторонние звуки остаются снаружи. Воцаряется тишина. Он медленно переводит взгляд на Чонгука: тот стоит у дверей, уперевшись в них руками, тяжело дышит, и в этом крошечном пространстве его дыхание слишком громкое, а происходящее кадется слишком реальным. Воздух наполняется запахом знакомого парфюма, и ладони Кима резко потеют — он проводит ими по коленям, но это не помогает. Мир снаружи — огни парка, люди, навязчивость Юджина, Соён, проблемы, прошлое — все это стремительно уходит вниз, превращаясь в размытые пятна. Они остались одни, подвешенные в стеклянном коконе между небом и землей, из которого некуда бежать. Чонгук медленно разворачивается, и, больше не избегая, смотрит прямо в лицо Кима темным, до боли, до дрожи откровенным взглядом, и он вновь чувствует себя раздетым под слоями теплой одежды. — Нам нужно поговорить, — Голос Хриплый, отчего мурашки покрывают уже успевшую согреться шею, — И на этот раз ты никуда не сбежишь. Он делает шаг вперед. Пол под ногами слегка покачивается, реагируя на движение, но он, кажется, этого даже не замечает. — Не подходи, — шепчет Тэхен. Его голос дрожит, ломаясь на середине слова. Это защитная реакция: он слишком устал от этих эмоциональных качелей. От холода, от жара, от отвержения и внезапных вспышек страсти. Чонгук замирает. Он останавливается в центре кабинки, послушно выполняя просьбу, но его взгляд продолжает удерживать Тэхена, словно физическая хватка, не позволяет сдвинуться, вздохнуть. — Тэхен. Нам нужно поговорить. Сейчас. Здесь. Пока мы не спустились вниз. — О чем? — горько усмехается, и эта усмешка больше похожа на гримасу боли. Он крепче обнимает лягушку, пытаясь спрятаться за ней. — О твоей девушке? Ты привел её, чтобы показать мне,чтобы тыкнуть меня носом в то, что я — ошибка? Мужчина морщится и проводит ладонью по лицу, словно стирая напряжение. — Нет, — выдыхает он. — Господи, нет. Тэхен, послушай меня. Он поднимает взгляд, теперь в нем нет ни агрессии, ни попытки доминировать. Только обнаженная, обезоруживающая честность и искренность. — Соён... она не моя девушка. Она просто коллега. Я позвонил ей сегодня утром, в панике. Я попросил её пойти со мной, потому что... — он запинается, подбирая слова, которые будет труднее всего произнести. — Потому что я трус. Тэхен моргает, сбитый с толку этим признанием: — Трус? — Я испугался, — продолжает, и его голос становится тише, осторожнее. Он делает маленький, почти незаметный шаг вперед. — После того вечера... в прихожей... когда я выгнал тебя... Я не мог спать. Я не мог дышать. Каждую секунду я видел твои глаза. Я чувствовал вкус твоих губ на своих губах. И это напугало меня до смерти. Мужчина сжимает руки в кулаки, но тут же разжимает их, демонстрируя пустые ладони — он сдается. — Я всю жизнь жил по правилам, Тэхен. Школа, армия, брак, ребенок, развод, работа. Всё понятно, всё разложено по полкам. Я — надежный отец, правильный мужчина. А потом появился ты. — Он смотрит на Тэхена с такой нежностью, что у того перехватывает дыхание. — Я пытался спрятаться за Соён. Я думал: «Вот, смотри, Чонгук, вот женщина. Красивая, сексуальная. Будь с ней, и всё вернется на круги своя». — Чонгук горько смеется, качая головой. — Но это не сработало. Ни на секунду. Я стоял там, внизу, она держала меня за руку, а я... я хотел освободиться и подойти к тебе. Я смотрел, как Юджин касается твоего пальто, и я хотел убивать. Знаешь, кто звонил мне, пока мы ехали сюда? Моя бывшая жена, Юна. Обычно я всегда отвечаю, ради Тэина, ради приличия... Но сегодня я сбросил. Потому что в моей голове только ты. Нет места ни для кого больше. Я больше не могу притворяться, Тэхен. Я сдаюсь. Тэхен слушает его, затаив дыхание. Колесо поднимается все выше, город внизу превращается в россыпь драгоценных камней, но для Тэхена существует только этот мужчина в кожаной куртке, который выворачивает перед ним душу наизнанку. Он сжимает мордочку игрушки, отчего она забавно скукоживается. — Чонгук... — Я люблю тебя, — произносит Мужчина. Эти три слова взрываются в тишине кабинки, и звучат не романтично, не так, как Ким представлял себе ночами. Они звучат как факт, как тяжесть, упавшая с плеч. Он вздрагивает, вскакивает с места, и лягушка выпадает из его ослабевших рук на пол. Он отшатывается, упираясь лопатками в стекло, словно эти слова могут сделать физически больно. — Не надо, — в его глазах вспыхивает паника. — Не говори так. Не смей играть со мной. Ты не любишь меня, ты просто запутался! Ты чувствуешь вину, ты ревнуешь, это просто прихоть, Чонгук! Завтра ты проснешься, посмотришь на Тэина, вспомнишь о своей бывшей жене и снова выставишь меня за дверь! Я не переживу этого второй раз! — Он отворачивается, глядя в черное окно, пытаясь скрыть слезы, которые предательски жгут глаза. — Я уже говорил, повторю дважды: я не твой эксперимент. Позади него раздается шорох. Не звук шагов, а что-то другое, мягкий, глухой звук ткани о металл пола. Он замирает, и медленно поворачивает голову. То, что он видит, заставляет его сердце остановиться. Чонгук стоит на коленях, прижав руки к телу. Гордый, сильный, всегда сдержанный Чон Чонгук опустился на колени прямо на грязный металлический пол кабинки. Он не обращает внимания на неудобство, на унизительность позы, лишь смотрит на Тэхена снизу вверх, и в его глазах нет ни капли стыда. Только безграничная, всепоглощающая мольба и преданность. — Посмотри на меня, — просит он тихо. Ким медленно, словно во сне, отлепляется от стекла, пока ноги предательски дрожат. Он смотрит на мужчину у своих колен и чувствует, как его собственные стены, которые он так старательно строил, рушатся в пыль. Мужчина протягивает руки. Его ладони раскрыты, они дрожат крупной дрожью: — Я не экспериментирую, Тэхен. Я знаю, что я причинил тебе боль. Я знаю, что я вел себя как последний ублюдок. Я отталкивал тебя, потому что боялся силы того, что чувствую. Но сейчас... — Он делает паузу, сглатывая ком в горле. — Сейчас я стою перед тобой на коленях, и мне не стыдно. Потому что ты — единственное, что имеет значение. Он подается вперед, не вставая с колен, и берет безвольно опущенные руки Тэхена в свои. Контраст температур обжигает. — Прости меня, — шепчет, прижимаясь щекой к ладоням Тэхена. Он закрывает глаза, и он чувствует, как горячее дыхание касается его кожи. — Прости меня за трусость. Прости за Соён. Прости за то, что заставил тебя сомневаться. Дай мне шанс. Один шанс доказать тебе, что я не уйду. Что я не испугаюсь. Тэхен смотрит сверху вниз на черную макушку Чонгука. Он чувствует, как дрожат широкие плечи мужчины, видит эту абсолютную, обнаженную уязвимость. Слеза скатывается по щеке, затем вторая, и вот он, сжав губы, позволяет себе сдаться в ответ. Он больше не может сопротивляться. Не может бороться с очевидным. Этот мужчина, стоящий перед ним на коленях в кабинке колеса обозрения над ночным Копенгагеном растопил его сердце, заставил улыбаться, плакать, волноваться и биться сильнее. Тэхен высвобождает одну руку из хватки, но только для того, чтобы запустить пальцы в его волосы. Он гладит мужчину по голове, по затылку, ощущая жесткость темных прядей. — Ты идиот, Чонгук, — шепчет Тэхен сквозь слезы, и в его голосе звучит бесконечная нежность. — Какой же ты идиот... — Твой идиот? — спрашивает тот с робкой полуулыбкой, хотя глаза влажные от подступающих эмоций. Тэхен шмыгает носом и кивает. Он тянет Чонгука за руки вверх и просит тихо: — Встань. Пожалуйста, встань. Чонгук поднимается с колен. Он вырастает перед Тэхеном, снова становясь большим и сильным, но теперь эта сила не давит, а словно защищает. Они стоят вплотную. Колесо начинает спуск, но они этого не замечают. — Я прощаю тебя, — говорит Ким, глядя в любимые темные глаза. — Но если ты еще раз... Чонгук не дает ему договорить. Он обхватывает лицо Тэхена ладонями, смотрит на него секунду, словно запоминая каждую черточку, каждую слезинку на ресницах, а затем целует. Это не жадный, страстный поцелуй, как тогда, в прихожей. Этот поцелуй нежный, глубокий, осторожный. Губы Чонгука двигаются мягко, словно извиняясь за каждую секунду боли, которую они причинили. Он сцеловывает соленые слезы с щек Тэхена, целует уголки его глаз, виски, лоб. Он закрывает глаза и обвивает руками шею Чонгука, прижимаясь к нему всем телом, и чувствует, как бешено бьется чужое сердце — в унисон с его собственным. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук в Тэхеновы губы, снова и снова, словно молитву. Целует, чтобы вновь признаться, чтобы вновь повторить, — Я люблю тебя, Ким Тэхен. — И я тебя, — выдыхает он в ответ, утыкаясь носом в сильную грудь, вдыхая запах чужого тела. Когда колесо завершило круг и качнулось, останавливаясь у платформы, реальность снова попыталась вторгнуться в их мир. Через стекло они увидели Юджина: тот стоял внизу, скрестив руки на груди, злой и промокший — начинался дождь. Он явно ждал объяснений и скандала. Чонгук бросает быстрый взгляд вниз, а затем на Тэхена. В его глазах вспыхивает заговорщицкий огонь. — Я не хочу с ним разговаривать. Не сейчас. — Сбежим? — губы трогает улыбка. — Сбежим. Как только двери разъезжаются, они не идут к выходу, где стоит друг. Чонгук перехватывает руку Тэхена, переплетая пальцы в крепкий замок, и резко дергает его в противоположную сторону — к служебному выходу. Они выскакивают за ограждение аттракциона и ныряют в толпу уходящих людей. Небо над Копенгагеном разверзается. Это не дождь — это стена воды, ледяная и яростная, которая мгновенно отрезает их от всего мира. Они бегут. Бегут рука об руку по мокрой, скользкой брусчатке, и этот бег похож на полет. Вода заливает глаза, пальто тяжелееет, пропитываясь влагой насквозь, но им все равно. Смех, нервный и счастливый, рвется из груди Тэхена, смешиваясь с шумом ливня. Чонгук не отпускает его ладонь ни на секунду, его хватка — стальная, уверенная, он ведет, он защищает, он увлекает за собой в новую жизнь. Они влетают в подъезд старого дома, перепрыгивая через ступеньки, и оказываются перед дверью квартиры Тэхена. Дрожащими от холода и адреналина руками Тэхен пытается попасть ключом в замок. Чонгук нетерпеливо накрывает его ладонь своей, помогая повернуть металл. Щелчок. Дверь распахивается, Они вваливаются внутрь, в темноту и тишину прихожей, Чон захлопывает ее ногой. Тэхен прислоняется спиной к двери, пытаясь отдышаться. С его волос капает вода, стекая по шее за воротник. Он смотрит на мужчину, который стоит напротив, такой же мокрый, с прилипшей к груди футболкой, и чувствует необыкновенное спокойствие. — Ты весь мокрый, — шепчет Чонгук. Его голос вибрирует, тихий, хриплый. Он делает шаг вперед. — Ты тоже. Он протягивает руку и касается мокрой щеки Кима, стирая каплю дождя большим пальцем. Его прикосновение горячее, контрастирующее с холодной кожей, пускает волну мурашек по спине. — Тэхен... — выдыхает, и в этом имени — вся его сдержанная нежность и любовь. — Ты дрожишь. Он, словно не сумев сдержаться, наклоняется и накрывает его губы своими. Этот поцелуй имеет вкус дождя и соли, он глубокий, влажный, отчаянный. Мужчина целует жадно, сминая губы, проникая языком внутрь, словно пытаясь выпить дыхание Тэхена. Его руки лихорадочно скользят по мокрому пальто, пытаясь избавиться от лишних слоев разделяющей их одежды. Тэхен помогает ему. Пальцы путаются в пуговицах, ткань сопротивляется, но желание сильнее. Тяжелое бежевое пальто падает на пол мокрой грудой. Следом летит кожаная куртка. Оставшись в промокшем свитере, он чувствует, как горячие ладони Чона забираются под ткань, касаясь ледяной кожи живота. Контраст температур вырывает у него громкий, судорожный вздох. — Твоя кожа... — хрипит он, прижимая его к себе теснее. — Ледяная. — Согрей меня, — умоляет Ким, запрокидывая голову, подставляя шею под горячие губы. Взгляд следит из под прикрытых ресниц. Он не заставляет просить дважды, и подхватывает Тэхена под бедра, поднимая его с легкостью, словно тот ничего не весит. Мужчина инстинктивно обхватывает ногами его торс, скрещивая лодыжки за спиной. Он несет его в спальню, и не прерывая поцелуя, опускает на кровать, прямо на белое покрывало, и нависает сверху темной, мощной фигурой. В комнате царит полумрак, небольшой беспорядок, разбавленный лишь серым светом уличных фонарей из окна. Чонгук осторожно гладит горячими руками, поднимая свитер все выше, пока наконец не снимает его совсем, и следом стягивает с себя футболку. Они замирают на несколько секунд, глядя друг на друга. Тэхен смотрит на Чонгука — на его широкие плечи, на мощную грудь, на мышцы, перекатывающиеся под смуглой кожей, на шрамы и родинки. Он прекрасен в своей грубой, мужской силе. Чонгук же смотрит на Тэхена как на божество: его взгляд скользит по тонким запястьям, по впалому животу, по изящным бедрам, скрытым под тканью штанов, разведенным в стороны. — Ты невероятный, — выдыхает Чон с искренним восхищением. — И ты.. Красивый... — шепчет в ответ, проводя ладонью по груди Чонгука, чувствуя, как бешено бьется его сердце. Он опускается, накрывая тело своим. Кожа к коже. Тэхен чувствует тяжесть Чонгука, и эта тяжесть — самое приятное ощущение в его жизни, она заземляет, дарит чувство защищенности. Руки Чонгука начинают исследовать каждый сантиметр тела: ладони, грубые и нежные одновременно, оглаживают бока, сжимают ягодицы, проводят по внутренней стороне бедра, заставляя Тэхена вздрагивать и выгибаться навстречу. Губы оставляют горячие метки на ключицах, на груди, спускаясь ниже, к солнечному сплетению. Тэхен кладет ладонь на уже твердый орган мужчины, и слегка сжимает его, заставляя едва слышно прохрипеть тихий, сдерживаемый стон. Пальцы начинают со звоном расстегивать ремень, и он слегка отталкивает чужой торс, заставляя выпрямиться. Он смотрит на лежащего расширенными в удивлении глазами: — Что ты делаешь? — Хочу сделать тебе приятно, Чонгук-и, Тэхен улыбается, облизываясь, и ему от этого голову сносит. Он поднимается, стягивает штаны, оставшись совершенно нагим, и Тэхен делает то же самое, сползая на пол, становясь на колени. Он обвивает ладонью пульсирующий орган, усеянный красивыми венками, и начинает двигать рукой вверз-вниз, надрачивая его. Когда головка выглядывает сквозь тонкую нежную кожу, он проводит по ней языком, словно пробует на вкус. Подняв голову, сталкивается взглядом с Чонгуком: он наблюдает из под полуопущенных ресниц, слегка приоткрыв рот, сдерживая тихие стоны, откинув голову назад. Челка падает на лоб, а адамово яблоко двигается, вторя тяжелому дыханию. Он, не разрывая визуального контакта, обвивает мягкими горячими губами член, лаская круговыми движениями языка головку, следом покрывает поцелуями всю длинну, проводит мокрую дорожку, вылизывая каждый сантиметр. И наконец, закрыв глаза, втягивает щеки, начиная всасывать и двигать головой вперед-назад. Чувствует тяжелую, но не наставивающую ладонь на волосах: пальцы перебирают волосы, гладят, слегка надавливают, направляют. И это так чертовски заводит, что он, больше не стесняясь, касается себя, мастурбируя. — Хорошо, Тэ. — Чонгук оттягивает назад, за волосы, заставляя выпустить член изо рта с громким, пошлым причмокиванием. Тот ударяет Тэхена по губам, и тот облизывается. — Вставай. Он поднимается, расстроенный: — Я хотел еще. — Теперь я сделаю тебе приятно. Он тянет его за руку, заваливая на кровать, садится, разводя ноги в разные стороны. У Тэхена голова кружится, когда он касается подушек, расслабляясь, чувствует легкую боль в коленях. Мужчина впивается в его губы, пока руки касаются красивого, прижатого к животу члена. Он мягко оглаживает, трется своим, и внтури Кима все словно взрывается. Он обвивает руками чужую спину, гладит, царапает, закусив губу, стараясь не стонать, сдерживается изо всех сил. Чонгук опускается ниже, обводит языком соски, отчего орган Тэхена дергается в его руке, и он сильнее сжимает ладонь, заставляя громко, надломленно вскрикнуть от эйфории. — Чонгук... пожалуйста... — его голос вновь срывается на стон. — Я больше не могу ждать. Он поднимается на руках, глядя в глаза Тэхену. В его взгляде — бездна нежности, любви, восхищения. И Тэхену невероятно хорошо. — Смотри на меня, — требует он хрипло. Тэхен тянется к прикроватной тумбочке, достает смазку, громко хлопнув дверцей. Именно ее он использовал, когда представлял этот момент, и этот факт заставляет щеки залиться краской. Мужчина, открыв колпачок, выливает немного на пальцы, но масса капает, попадая лежащему на живот, стекает с пальцев на член и отблескивает в легком свете, отчего Чонгука ведет. Он осторожно вставляет палец, растягивая Тэхена, подготавливая, пока тот извивается, неконтролируемо стонет, глядя в лицо напротив. Он входит медленно, давая Тэхену привыкнуть, заполняя его собой. Тот вскрикивает, вновь закусывая губу, его ногти впиваются в плечи Чонгука. Ощущение наполненности ошеломляет, вытесняя все мысли. Есть только этот момент. Только это чувство единения, когда границы тел стираются. Чонгук начинает двигаться. Сначала плавно, почти осторожно, ловя ритм дыхания Тэхена, но затем, слыша сладкие, несдержанные стоны, ускоряется, не сдерживаясь, хватая его за красивые бедра, вбивается в поддатливое, влажное тело. Темп нарастает. Звуки шлепков кожи о кожу, сбитое дыхание и скрип кровати наполняют комнату. Он мечется на подушках, его голова запрокинута, открывая горло, мужчина чувствует каждый толчок, каждое движение внутри себя, чувство эйфории накатывает волнами, заставляя закатывать глаза. Чонгук нависает над ним, его лицо искажено удовольствием и напряжением, рот приоткрыт в едва слышном стоне. Капля пота срывается с его виска и падает на грудь Тэхена, скатываясь по бугорку к соску. Чонгук переплетает свои пальцы с пальцами лежащего, прижимая его руки к кровати, фиксируя его, властвуя над ним безраздельно. Ты мой, — рычит Чонгук ему в губы, целуя глубоко и жестко, кусая губы. — Скажи это. — Твой... я твой... всегда был твоим... — шепчет он в бреду, отвечая на поцелуй, обвивая ногами талию, притягивая его еще глубже, еще ближе. Он трется об чонгука, поддается навстречу, усиливая трение, пока его член до боли приятно касается чужого живота. Удовольствие накатывает волнами, скручивая внутренности в тугой узел, Мир сужается до точки соприкосновения их тел. Тэхен чувствует, как приближается край. Его дыхание становится рваным, прерывистым. — Не закрывай глаза, — просит Мужчина, ускоряя темп, вбиваясь резко, с силой. — Я хочу видеть, как ты кончаешь. Взрыв накрывает их одновременно. Яркий, ослепительный, выжигающий сознание. Тэхен кричит, выгибаясь дугой, его тело сотрясают судороги наслаждения, пока белесая жидкость фонтанирует на чужой живот, грудь, при этом попадая на него самого. Чонгук глухо стонет, замирая, крепко прижимая Тэхена к себе, изливаясь в него, отдавая всего себя без остатка. Он осторожно достает пульсирующий член, истекающий смазкой, и поднявшись выше, берет Тэхена за голову, сжимая волосы — Тот совсем не против, открывает рот, чтобы вновь принять Чонгуков член. Он снова вылизывает, словно леденец, высовывает язык, обвивает его ладошкой, и продолжает мастурбировать, слегка надавливая, пока сперма продолжает изливаться на его язык, губы, попадает на щеки, и он послушно глотает, облизываясь. — Хороший мальчик. — Хвалит, поглаживая по голове. Они падают на подушки, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетенные конечностями. Сердца колотятся в унисон, гулко отдаваясь в ребрах. Чонгук скатывается в сторону, но тут же притягивает Тэхена к себе, укладывая его голову на свою грудь. Он натягивает одеяло, укрывая их обоих. Он лежит, слушая, как постепенно успокаивается сердцебиение мужчины и водит пальцем по мускулам на плече мужчины, чувствуя абсолютное, всепоглощающее спокойствие. Тот целует его в макушку, крепче обнимая за плечи. — Ты заберешь лягушку? — сонно, с улыбкой в голосе спрашивает Тэхен, уткнувшись носом, вспоминая нелепую игрушку, оставшуюся кармане в мокрого пальто. Чонгук издает низкий, вибрирующий смешок, от которого у Тэхена мурашки по коже. — Заберу, — шепчет он, зарываясь носом в волосы Тэхена. — Но только вместе с хозяином. — Он целует его в макушку — нежно, собственнически. — Я больше никуда тебя не отпущу, Ким Тэхен. Даже не надейся. Тэхен улыбается в темноту, закрывая глаза. Он знает, что завтра будет сложный день. Придется объясняться с Боми, разбираться с Юджином, выстраивать новую жизнь. Но это будет завтра. А сейчас, в объятиях мужчины, который перешел ради него через собственные страхи, он наконец-то чувствует себя дома.