Отныне вы червивы мной

О, как хорошо, как приятно. Аластору нравятся звуки крушения. Поездов, лайнеров, складывающихся как карточные домики небоскребов. Это почти как трещание могучих бортов Титаника — мечта, гений человеческой изобретательности, ушедший под воду. О этот восхитительный звук разбитых надежд, на чьих пиздострадательных обломках Вокс вознамерился построить собственную империю и нового себя. Ну, удачи ему. Аластор не собирается мешать, не дождавшись сперва окончания грандиозной стройки. Ведь чем больше Вокс успеет достичь, чем выше вознесется, тем приятнее будет чуткому избалованному слуху звук его оглушительного падения. Он не будет врываться в ВоксТек, вышибая дверь с ноги, чтобы указать зарвавшемуся демону его место. Все-таки Аластор джентльмен и всегда помнит о хороших манерах. Вокс сам пригласит его войти. Ну, то есть как пригласит. Заарканит, стянув путами, чтобы таскать по безвкусным шоу, демонстрируя прижавшего уши радио-демона всему Аду, как свой личный боевой трофей. Вот так-то, парни. Охота на оленей завершена: Вокс поймал самого лучшего, взял за рога строптивого короля леса. И пока тот вовсю упивается триумфом победы, Аластор прикидывает, как разнесет его до основания, что будет несложно, учитывая, что фундамент этой вавилонской башни, возведенной на осколках разбитого сердечка, такой же хрупкий, как и эго медиа-демона. Да, Аластор знает, что он хуже всех, но это не повод забывать о манерах. Даже когда Вокс забывает о них напрочь, якобы забывая о своем пленнике, хотя Аластор чувствует его пристальный взгляд в каждом мигании плазмы, в каждой наведенной на него словно прицелом камере. Он ощущал его на себе все семьдесят лет. Камеры на каждом углу нависали над Аластором злобными гаргульями, следуя за ним по пятам, и за каждой из них прятался этот отвергнутый горе-любовник, не смеющий явиться лично. Все что ему остается лишь мечтать о совместном волшебстве Варфоломеевской ночи, упиваясь очарованием ночного преследования. И потому особенно забавно смотреть, как Вокс корчит из себя важного занятого начальника, оставляя Аластора без еды, чтобы их новая свиданка прошла как надо и тот больше не воротил нос от его щедрых подношений. Вокс организовывает ужин в лучшем ресторане Пентаграмм-сити, где для него всегда находится свободный столик, даже когда внутри полный аншлаг. Прекрасный вид из панорамного окна портит бездушное отполированное здание VVV, непристойно торчащее среди городской застройки, как петарда среди свечей на праздничном торте, все это так и кричит: «Посмотри чего я достиг! Я сам! Все — сам! Я, я, я я!» Подвергая его публичным унижениям, Вокс ждет, когда вся спесь слетит с Аластора, как бесполезная шелуха, однако ему никогда не хватало терпения для игры вдолгую. Соскучился уже на третий день непрерывных подглядываний. Такой жалкий, думает Аластор, наклоняясь, чтобы подцепить нежнейшее филе черной трески, протянутой ему на вилке. Вначале Вокс даже галантно помог ему усесться, выдвинул для него стул и ослабил путы в надежде увидеть, как Аластор накинется на еду, словно дикарь после трех дней вынужденной голодовки, но когда заметил, что руки, потянувшиеся за приборами по всем правилам затрапезного этикета, даже не дрогнули, стянул провода с такой силой, что послышался треск ребер. — Будь так любезен, доставь мне удовольствие. Единственный дикарь за этим столом сидел напротив, ронял на него слюни и чуть ли в рот заглядывал, ловя каждое слово, каждый раздраженный треск в радиопомехах, чтобы тешить свое эго размером с Юпитер мыслями, что это именно он стал причиной его дискомфорта. Но Аластору нетрудно подыграть ему, если сегодня Воксу вздумалось кормить его с ложечки — пускай. Каждый за этим столом знает, кто здесь готов есть с чужих рук абсолютно добровольно. Нет никакой нужды держать Аластора на привязи. Он сможет покинуть ВоксТек лишь в том случае, если его дорогой пленитель, скрепивший сделку рукопожатием, нарушит оговоренные условия. Так что весь этот шибари-фарс одна только показушная прихоть телевизионного маньяка. Словно Вокс не понимает, что в эти минуты его власть над ним абсолютна и безраздельна, все никак не может поверить в это внезапно свалившееся в руки счастье. У него есть все ресурсы, чтобы опозорить, низвергнув репутацию радио-демона на самое дно. Растоптать, уничтожить и аннигилировать. Чего только стоил тот вечерний выпуск с фейком про его хвост, взорвавший рейтинги по просмотрам. А ведь Вокс мог отрезать его, прицепив как брошку на лацкан пиджака, и устроить демонстрацию отсутствующего хвоста в прямом эфире. Да он мог бы просто прикончить его там, посреди хаоса и руин, в который превратилась центральная улица после их стычки, и дело с концом. Но нет. Он не может так с ним поступить. После всего, что Аластор с ним сделал, после того, как проехался катком по нему и его чувствам, он все еще не может переступить эту черту. — Может быть, я смакую? — произносит Вокс с нежным оскалом. — Характер у тебя не сахар, да и сам ты не лавка сладостей, но… И Аластор не может перестать смеяться. — Да-а, — тянет он издевательски. — Прелесть дерьма всегда в сортах. — Воу, Ал, ну зачем ты так о себе. Аластор закатывает глаза и скучающе крутится на стуле. У них всегда отлично получалось зубоскалить и бросаться друг в друга шпильками. Это подстегивало, будоражило и задевало что-то внутри радио-демона. Что-то прогнившее в нем еще при жизни должно было окончательно догнить здесь, но после встречи с Воксом эта червоточина вдруг начала подавать признаки жизни, трепыхаться как бабочка нанизанная на иглу. Мерзость. Отвратительная убогая мерзость. Никогда не страдая отсутствием фантазии, заключая сделку с Воксом, он ожидал кровавого ультиматума, самой изощренной мести, воплощение всех его кровожадно-влажных фантазий. Аластор представлял такой парад боли и унижений, что оказавшись посреди дешевенького карнавала, ознаменованного как шествие триумфатора, ощутил что-то похожее на досаду. Ему ли жаловаться, но… чужая доброта порой хуже всяких пыток. Аластор не может вынести этого. Едкий сарказм, оставленный по ту сторону камер, больше не ласкает уши, это (!) Вокс ласкает его уши, шепча в них какую-то нежную пошлятину, пока Аластора едва ли не трясет (от злости, конечно же!). — Бэмби, ты так дрожишь. И Я и не знал, что ты такой чувствительный. И Не бойся, милый, никто не узнает… И здесь никого нет, кроме меня. В этом-то и проблема. Осознает ли он, как ужасно это звучит? Если бы Вокс поставил перед ним ультиматум: выбирай, тебя пускают как шлюху по всем этажам ВоксТека, или тебя ебу только я. Аластор выбрал бы первое тупо ему назло. — Ты озабоченный, мерзкий инцел, — угроза в голосе демона трещит сквозь радио-помехи. — Отпусти меня. Сейчас же! — Не могу, — отчаянно трясет головой Вокс. — Не могу тебя отпустить. Ты же лучше всех знаешь, что не могу. Он даже не пытается трахнуть его. Раздеть, нагнуть и разработать все его дырки. Вокс только жмется бедрами, гладит, заставляя мех на теле подниматься дыбом, беспомощно цокать по кафелю разъезжающимися копытами. Вокс запускает пальцы в пушистые уши, нежно обводит у основания, отчего те бесконтрольно дергаются, а сам Аластор теряется на пустых радиочастотах. — Ты прекрасен, — воркует Вокс после всего. И, блять, лучше бы он его изнасиловал. Устроил олений гэнгбэнг в прямом эфире. Да что угодно, но только не это. Он даже не знает, как обозвать эти приступы одержимой нежности, которым Вокс его теперь подвергает время от времени. Просто отвратительно. Аластору отвратительна его искренность. Он, блять, искренний как граната, на которой сам же и подорвался, когда впервые в жизни решил открыться перед кем-то. Его доверчивость прилетела в сердце шрапнелью, а теперь он жмется этими осколками вслепую, переступая черту мрака и теней и вплетая себя в самое нутро. Отвратителен его идеально сваренный по утрам кофе. То, как он ползает перед ним, обнимая за ноги и вжимаясь мокрым от слез лицом в колени. Как тихо подходит со спины и прижимается так, словно это их последний день в Аду. Отвратительна его пугающая нежность, которая режет больнее архангельских клинков. Отвратительна его забота и готовность отдать Аластору все. Вообще все. Аластор терпеть не может, когда он берет его ладонь в свою, а затем невесомо целует, заглядывая в такие сердитые и красивые глаза. Ему невыносимо, когда Вокс включает музыку, ставя коллекционную пластинку на старом граммофоне, и когда танцует с ним в комнате, похожей на лавку древностей, заваленную старинными радиоприемниками, хотя сам Вокс терпеть не может чертов новоорлеанский джаз за его хаотичность и непредсказуемость в каждой ноте. Но больше всего Аластор ненавидит то, как вкусно он готовит его любимую джамбалайю. — Вкусно? — спрашивает он, уткнувшись подбородком в ладонь и глядя, как его любимый олений демон уплетает уже вторую порцию. Знает же, гад, что для джамбалайи у Аластора всегда найдется дополнительное место в желудке. Первая ложка… — ох ебать! — была похоже на возвращение домой, на объятия матери. У Аластора против воли слезы на глаза навернулись. И Винсент, в смысле, Вокс, короче, этот ублюдочный сукин сын потянулся к нему и смахнул соленое и мокрое с его меха. Зажмурившись и прижав к голове уши, Аластор тем не менее не был готов признать поражение. — Я не плакал. — Конечно, нет. Просто у меня руки в перце. Да, именно, все дело в перце. Им обоим нравится, когда поострее. Но, черт возьми, как нечестно, что этот ублюдок, так вкусно готовит. (Есть в этом мире хоть что-то, чего он не может?!) Отвратительно, что Вокс больше не отказывает себе ни в чем. Ни в своем ничтожестве, ни в своей отбитой больной любви. Играть на чужой гордости, манипулируя чувствами, признать которые он отказывался все семьдесят лет, уже не так просто, особенно когда объект манипуляций сам же свою гордость перед ним растоптал. Он цепляется за него с такой силой, будто еще мгновение и Аластор исчезнет навсегда. Конечно, все так и будет. Связываться с ним себе дороже. Вокс одержим им — это неоспоримый факт. И Аластор поставил в этой адской рулетке все на его одержимость, но он и подумать не мог, что тот когда-либо добровольно это признает. Это спутало все его карты. Черт, да он сам уже во всем запутался. Аластор мог бы поведать многое о природе одержимости, потому что он знает. Он действительно знает каково это, когда уже невозможно сопротивляться зову крови, похожему на горячую живую пульсацию, когда ощущение переходит в звук и обратно, когда сердце подскакивает к горлу, что хочется то ли закричать то ли проблеваться от избытка нервной энергии и восторга. Точки пульса хаотично блуждают по телу, бьются не находя выхода, пока в ушах достигая крещендо набатом звучит «убей убей убей» и «еще еще еще», призыв, который невозможно заглушить ничем кроме старого доброго кровопролития. Горячие брызги орошающие лицо ощущаются громче любых криков. Вибрации чужой боли заставляют его тело также напрячься, словно достигая катарсиса в этой обоюдоострой агонии, после чего наступает долгожданный покой — и тишина опускается на него, как божья благодать, как первый снег опускается на город в самый темный предрассветный час. Прелесть боли в ее оттенках. Аластор, как истинный ценитель и коллекционер, мог бы написать эссе по каждому из них. Сердце Вокса истекает любовью болью — и это прекрасно. Только посмотрите, как искрится и переливается этот экземпляр! Самый редкий и ценный в его коллекции. И как хорошее вино, с каждым годом, его боль расцветает терпкостью, приобретая все большую ценность. Испив однажды уже невозможно забыть этот вкус. Но что если вино перебродило? Что если, он хватил лишка, и, захмелев, упустил нечто важное. Нет, невозможно. Ведь он знает, таких как Вокс. Он видит его жалкую душонку насквозь. Жадный и ненасытный в своей сути. Сколько не дай — все мало. Чем больше жрет, тем голоднее становится. И Аластора бы сожрал не подавившись. Так что единственный способ прописаться в его гнилом сердце, это впиться в него осиновой занозой. Ужалить так, чтобы не зажило до конца дней. Чтобы боль сочилась из него как ключевая вода из живого источника. Чтобы Аластор пил из него с такой же жадностью, с которой Вокс смотрит на него, устраивая полноценный ритуал поклонения его телу. И как все семьдесят лет кряду Аластор отгоняет от себя глупые тревожные мысли, а что если… иссхонет? Нет. Нет, нет, нет. Никогда. В этом смысле Вокс никогда его не разочарует. Никакого тебе партнерства, уважения и взаимности. Только гнилые яблоки соблазна подкинутые в его вечно голодное чрево. — Бэмби, тебе хорошо? Нет. — Ты такой красивый, когда злишься. Ни за что. — Малыш, твои колени разъезжаются и трясутся, когда я чещу тебя за ушком. Это приглашение? Еще слово и он нарушит собственный же уговор. Он, блять, сделает это, чего бы ему это в последствии не стоило. — Винсент? Услышав, как Аластор зовет его по имени, антенны на голове демона начинают искриться. Прильнув к нему всем телом, едва ли не задыхается. — Да, любовь моя? — Будь добр, захлопни свою пасть. Никакой взаимности, еще раз повторяет про себя Аластор, сдвигая предательски дрожащие колени.