Tragična romanca.

***

      Взгляд плыл с каждой минутой всё больше, сильнее размывая очертания букв в лежащем перед ним тексте. Словенец потёр уставшие глаза откидываясь на спинку мягкого кресла. Засиживаться до поздна за своим излюбленым занятием уже стало обыденность, без которой тот не представлял свою жизнь. Тот был рад, ведь сейчас, непонять почему, конечно, но у него было очень много вдохновения, чтобы продолжить писать свою следующую книгу. После месяца некой хандры, которую тот даже объяснить не может.       Немного устало тот вглядывается в начисто белый потолок своей спальни, словно найдя там утешение. Жаль, что эта новая спальня уже начинает ему надоедать, ведь эта квартира, в которую он переехал относительно недавно, но лишь на время, очень хорошая, уютная и... просторная. Хотя её просторность не особо нравилась Любину, ведь тому просто не нужно было столько пространства.       Потягиваясь, тот встаёт с насиженного места, тело после двух, почти даже трёх часов работы немного ныло, но словенец не жаловался, смотря на дюжину и больше исписаных листов. Выполненная работа всегда приносила ему своё особое удовлетворение и умиротворение. Тот акуратно складывает листы в ровную стопку, отлаживая их в ящик своего стола.       Мрак и тишина квартиры приносили чувство спокойствия и контроля, что Колашинац очень любил. Только идилию его обители разрушил слишком громкий на фоне здешней тишины звонок в дверь. Славянин поморщился от этого, прикрывая уши ладонями. "И кого это на ночь глядя принесло?" — даже с больше раздражением спрашивает у самого себя словенец, смотря на циферблат настенных часов: три с половиной ночи.       Но подумать, что этот час, верно, очень поздний, тот не успевает, ведь в квартире раздаётся второй оглушителтный звонок. Любин лишь тяжело вздыхает, выходя в коридор, тогда же звон стихает. Перед тем, как открыть дверь тот смотрит в глазок на того, кто решил нарушить его покой. Фигура, которая стояла на лестничной площадке оказалась очевиднее некуда. И как он не догадался раньше?       Славянин отрывается от глазка, беря ключи с комода и вставляя их в дверь, два поворота и она отворяется, позволяя увидеть ночного гостя во всей красе, или же нет.       —Альбрехт, ты?...— Голос звучал достаточно без эмоционально, но не так привычно, как всегда, слишком измученно и до безумия тихо, словно словенец неосознанно перешёл на шёпот.       Но австриец на пороге молчал, не решаясь заговорить. Сегодня он выглядел... необычно, так сказать. Вряд-ли Любин когда либо видел его в таком скудном расположении духа, а видел он много, если честно. Альбрехт даже не смотрит на друга... знакомого. Но славянин и не просит, просто открывает дверь на распашку, окончательно позволяя тому войти в свою обитель, хоть и временную.       —Проходи уж, чего встал.— Тот отходит от двери, скрываясь в глубине коридора, тёмного коридора, из-за отсутствия освещения. Всё слишком банально, Колашинац, словно вампир какой-то, не любит свет, хотя в отличии от клыкастых тот не терпит вообще любой свет. Германец же, постояв с минуту на пороге, всё же, ступает в темноту чужой квартиры, закрывая дверь за собой на замок. Тот каждый раз ловит некое чувство лёгкого дежавю, которое тот ненавидит, ведь Любин живёт в этой квартире всего какой-то жалкий месяц, а австриец уже к ней привык.       Как, к слову, Альбрехт привык, что словенцу всегда почему-то не сидится на одном месте, учитывая с какой именно периодичностью тот меняет жильё. Ключи от чужой обители приятно звенят в руке, когда тот вытаскивает их из двери, а после и ложит на комод. Тот слегка странно, даже, возможно, неожиданно для самого себя, усмехается, вешая куртку на вешалку. Только зайдя его окутывает запах, что витает возле его товарища. Терпкий, резкий и до безумия, его лично, приторный аромат корицы.       Австрия всегда с неким немым восторгом и упоением вдыхал этот запах. Тот, кажется, уже стал слишком родным ему, словно тот и дня без него прожить больше не мог. Тот всматривается в темноту квартиры, даже так всё плывёт перед глазами. Мотнув головой тот проходит в глубь жилища, ступая ногами по тёплому паркету.       Чужая кухня встретила его не ярким светом от лампы, что придавал обстановке небольшой интимности и, может, некого уюта. Любин стоял спиной к проходу, помешивая ложечкой чай в кружках. Тот прекрасно слышал приближающиеся шаги, но даже не шелохнулся, понимая, что в доме ходит тот, кого он сам пустил. Когда австриец зашёл в кухню он даже не обернулся, занимаясь своим делом. Только вот... Колашинац в мгновение кривит лицом, учуяв терпкий и слишком резкий запах алкоголя, который исходит, думается, понятно от кого. И как он на пороге ещё его не заметил?... Странные дела.       —От тебя несёт перегаром.— Констатирует, скорее больше уже для себя, словенец, тот ненавидел резкие запахи, в особенности запах спирта и таких же напитков. Что-ж, в большем здесь поспособствовал чуткий нюх славянина.       Альбрехт же на это замечание никак не реагирует, лишь слегка поднимая уголки губ. Вряд-ли эта картина в чужой кухне их удивляла или озадачивала. Скорее, она уже стала большой обыденностью для обоих, ведь происходила из раза в раз, и именно эту обыденность Любин, к слову, никогда не любил. —Да, ты всегда это замечаешь.       Слегка севший голос германца заставляет обратить на него свой взор, всё таки, в таком состоянии Альбрехт обычно вообще не разговорчив. —А ты всегда напиваешься, это нормально?       Австриец промолчал на колкость, что было, в целом, чистой правдой: напивался он часто. Но так сильно лишь сегодня. Да и, как тут не пить, спрашивается, со Словенией то.       —Не понимаю, зачем ты каждый раз тащишься ко мне, когда пьян?— Спрашивает Колашинац, опираясь о столешницу. В глазах напротив тот видит лишь пелену, через которую не рассмотреть ни одной эмоции. Штоашайссер казался слишком пьяным в этот раз, да и от запаха тошнило, как обычно. Славянин лишь сглатывает вязкую слюну сместе с тошнотой в горле, морщась. —Ответишь что-то или ты пришёл сюда молчать?       Альбрехт лишь угукает и кивает, смотря уже в пол, словно в чём то очень сильно провинился и понимал это. Любин лишь устало массирует виски, понимая, что его друг его доконает окончательно. —Ладно, садись, что ли, чай попьём, а то я устал уже.       —Я... я был удивлён, что ты не спишь так поздно...— Вяло тянет австриец, запнувшись в начале, словенский язык ему никогда не давался, а тут уж куда. Колашинац же лишь поморщился от слишком резкого немецкого акцента, что словно полоснул его по ушам, ей Богу. Обычно они говорят на немецком, но сегодня что-то с самого начала пошло не так. Выбирая из целых ушей и головной боли второе, тот уже на им хорошо знакомом немецком продолжает диалог.       —Прекрати эту пытку, пожалуйста, давай на нормальном.— Австриец лишь кивает, пьяным, затуманеным взглядом рассматривая своего собеседника, который в ту же минуту поставил перед ним чашку чёрного чая. Тот не любил чай, предпочитая ему, что понятно, более горячительные напитки, но... его любил Любин. Потому тот ничего и не говорит, хватаясь заледеневшими от градуса на улице руками за чашу, тепло которой согревает. Только жаль, что заледеневшую от безразличия душу оно не согреет.       —Чем ты был занят?— Спрашивает немного даже мечтательно Штоашайссер, видя своё отражение в тёмной жидкости. Кончиками пальцев тот проводит по краю чашки, не решаюсь сделать из неё глоток. Подпирев рукой щеку, австриец видит, как собеседник устало зевает, прикрывая рот рукой, а уже потом говорит, помешивая чай ложечкой.       —Дописывал главу, ничего примечательного.— Отмахивается Словения, отпивая немного чая, который приятно согревает нутро. Терпкий вкус чёрного чая с корицей слегка перебивает послевкусие разочарования, которое появилось у него на пороге на пару с Австрией. Тот неосознанно принюхивается, после глубоко вдыхая аромат корицы, который хоть на мгновение, но перебивает собой едкий смрад алкоголя, который теперь витал в его квартире.       —Так поздно?— Верно, очень поздно. Словенец даже не скрывает, что три часа утра это поздно, даже слишком. Раньше он так не засиживался, но всё когда нибудь меняется. И Любин это понимал.       —Да, сбил режим, которого и не было. Сам понимаешь, я человек не постоянный.       "Понимаю" — тянет про себя Австрия, улыбаясь уже более естественно, словно и не был пьян в хлам. Славянин лишь качает головой на это, ничего не меняется, когда, собственно, могло бы. —И как твоя книга? Уже закончил?       На это Колашинац тяжело вздыхает, подсовывая тарелку с печеньем поближе к австрийцу. Но парня любимое печенье вообще не интересовало, тот даже не посмотрел на него. Любину же не стоит знать, что это угощение Альбрехт терпеть не может, но всегда покорно ест за компанию.       —Нет, ещё нет, лишь заканчиваю седьмую главу из четырнадцати намеченых, возможно, их будет больше, я ещё не решил.— Безразлично, как казалось, тянет словенец, но австриец всё таки смог заметить слегка поднятые уголки губ своего товарища. Увлечение славянина, казалось, слишком далёкое от Австрии, который предпочитал читать книги, нежели их писать, считая, что этот труд просто не для него. А вот для Любина это стало основным занятием помимо работы, учитывая, что тот написал уже достаточно книг, а ещё больше историй.       —Мгм, дашь почитать?— Спрашивает германец, слегка фальшиво улыбаясь. Возможно, книги Словении это именно то, что их связывает, ведь Австрия считает их очень интересными, получая каждый раз экземпляр самым первым и бесплатно.       Славянин лишь смерил того нечитаемым взглядом,тяжело вздыхая в очередной раз. Но с места тот, всё таки, поднялся, молча направляясь в спальню. Альбрехт так же молча проводил его взглядом, пока Любин полностью не скрылся во тьме коридора. Австрия позволил себе блаженно выдохнуть, а после так же глубоко вдохнуть. Как же он обожает этот запах. Вернув себя мнимое самообладание, которое покинуло его на эти мизерные секунды, тот, наконец, берёт кружку с чаем в руку, поднося её ко рту. Чай был сладким с лёгким привкусом корицы, который делал его достаточно необычным и таким подходящим именно Словении, что у Штоашайссера сейчас снесёт крышу.       Тот точно знает, что на его щеках появился предательски румянец, и далеко не из-за алкоголя. Может, в тусклом свете настольной лампы он и не был особо виден. Ну, как минимум, австриец на это очень надеялся, делая очередной глоток чёртового чая. Чувство нарастающего жара приходит постепенно, ровно так же, как и уходит и это, верно, было, действительно, невыносимо. Но стало ещё хуже, когда вернулся тот, из-за которого всё это, собственно, и происходит.       —Вот, это лишь черновики пока, но, думаю, что с ознакомлением и пониманием истории проблем не возникнет.— Тот кладёт на стол перед другом небольшую папку макулатуры. Хоть и казалось, что листов и текста там не так много, но когда германец начал их перебирать появилось уже обратное впечатление — слишком много бумаг.       —Спасибо...— Говорит почти шёпотом Альбрехт, беря в руки первый лист. Словенец же ничего не ответил, усаживаясь обратно на своё место, только одну ногу тот тоже ставит на стул, обнимая её руками.       Штоашайссер с минут пять таращится на текст перед тем, как начать его читать. Словенец же спокойно попивал свой чай в это время, оставив свой ценный текст на попичение друга. Хоть тот и не был до конца уверен, что это хорошая идея, ведь германец несусветно пьян.       —Ты... ты решил написать роман теперь..?— Слегка запнулся в начале предложения Альбрехт, завидев пометку о романтической линии на первой странице. Честно, тот не помнил, чтобы Колашинац когда либо интересовался таким, ни читал, ни писал. Из чего же вылилось такое резкое влечение к такому жанру?       —Да, решил.— Безразлично тянет славянин, поглядывая на настенные часы, точнее на то, как маленькая стрелка медленно приближала их к четырём часам утра. Тот хмыкнул про себя, сегодня сон ему явно не суждён, зато завтра у него выходной, в кои-то веки, потому тот может себе позволить засидеться так долго. —Не объясню почему, можешь даже не спрашивать.       Австриец кивает, мысленно восхищаясь ровным и очень красивым почерком собеседника. На душе становилось очень тепло и хорошо, когда тот читал строки выведеные этими сильными руками, которые сейчас держали кружку горячего чая. Тот даже загляделся на некоторые слова, настолько привлекательной он считал их пропись, даже если зроду не знал значение слова "Smrad" и, похоже, никогда не узнает. —Хорошо.       Расфокусированый взгляд цепляется за имена персонажей, потом за их краткую историю, которая была выписана в виде некого черновика на отдельном листе. София и Александр, красивые имена, что австриец тоже подмечает, более внимательно вчитываясь в саму историю, хоть и краткую. Удивительно, как ловко Любин смог изобразить любовь на фоне безудержной депрессии главного героя, что лишь глубже затягивает эти отношения в свою пучину. Хотя даже так Альбрехт понимал, что история закончится достаточно трагично, прямо так, как любит словенец.       "Может именно потому вам никогда не быть вместе?" — Спрашивает внутренний голос. Интересно, про кого это он.       Австриец встряхивает головой, сбрасывая мнимую усталость и... некое отчаянье, скрытое глубоко внутри. Странно, что оно решило оскалить зубы только сейчас, намереваясь сожрать германца с концами. Может, тому причиной его явная схожесть с главным героем, которого уже давно поглотило то же самое отчаянье? Или же эта история напомнила ему всю печальность уже его положения? Когда прямо напротив сидит предмет едкого, разрушительного, неуталимого обажания, но он даже не смотрит на тебя.       Рецепторы снова улавливают знакомый, до одури дурманящий аромат корицы, который пропитал Колашинаца, словно уже до костей. Казалось, что для такого эфекта ему надобно каждый день обливаться этими ядрёнными духами, которые австриец до скрежита зубов обожал. Как и самого Словению.       —Ты уже придумал, как закончишь историю?..— Австриец уже не уверен в своей вменяемости, заливая ноющую боль алкоголем, да так, что когда-то он точно перельётся за край.       —Да, вполне, всё таки, им обоим бы в психушке полежать.— "И мне с ними заодно." — мысленно отзывается Штоашайссер. Пьяное сознание уже плохо соображает, а австриец теряет нить с реальностью и адекватностью, похоже, раз к нему приходит мысль, что казалась просто безумной сейчас. —Думаю, что Александра туда, всё таки, положат, а с Софией сложнее, ведь мне...       Такой излюбленый голос тонул в сознании, словно они были под водой.       —Любин.— Тянет слишком чётко и громко на фоне спокойного и размереного голоса Колашинаца. Словения аж вздрагивает, переводя на друга взор своих сапфировых, самых драгоценных глаз. В то мгновение взгляды встречаются, и в глубине алых очей друга тот видит странное, непривычное Альбрехту уныние и отчаяние.       —Да?— Отзывается славянин, на его лице за этот вечер появляется первая внятная эмоция, некое странное, отвратительно-давящее на самого германца беспокойство, очевидно, что за собеседника. И Альбрехт ненавидел это до скрежета зубов и до боли в висках.       Австрия не отвечает, молча поднимаясь с места и медленно подойдя к товарищу. Словенец же не препятствует, даже тогда, когда на его плечо тяжёлым грузом ложится чужая рука. Вторая же рука ложится на стол, прямо возле руки славянина, что кончиками пальцев Альбрехт мог чувствовать мнимое тепло от чужой конечности. Жаль, ведь у Любина всегда холодные руки. А взгляд ещё холоднее, ведь сейчас, когда Штоашайссер со всей внимательность вглядывался в эти тёмные, словно океан глаза, тот мог смело сказать, что не видит ничего, лишь зияющую бездну пустоты, которая уже давно поглотила все эмоции его друга. И Австрия знает, что ещё секунда и эта бездна поглотит и его, сожрёт без остатка, или же, может, уже давно поглотила? Тот не может найти ответа. Лишь подаётся вперёд, видя, как зрачки в глазах напротив расширяются от удивления, а в глазах тухнет лишь только появившаяся искра, безумия, похоже.       Но Альбрехта больше это не волнует, не сейчас и не сегодня, когда тот чувствует на своих устах терпкий вкус того отвратительного чая, который нравится Колашинацу. Тот тяжело, даже томно, выдыхает в поцелуй, подмечая мягкость чужих губ. Чужой запах вблизи становится до невыносимого приторным, дурманя и до того затуманеный разум. Возможно, ему лишь показался страх в этих васильковых глазах. Скорее всего, ведь исчез он так же быстро, как и появился.       Славянин же застывает в ступоре, не решаясь что либо сделать, чтобы прекратить эту пытку, ведь было, действительно, именно такое чувство. Пытали этой чёртовой вонью пойла и дорогого одеколона германца, который словенец просто ненавидит. Тот чувствует отвратительный вкус алкоголя на языке и как верно к горлу подступает тошнота. Запах, ядрённый, сильный, вызывает головную боль, от которой Колашинац лишь морщится.       Австриец же, вдоволь насладившись чужими устами, отстраняется, не решившись продлить эту сладкую пытку. В глазах напротив тот видит отчуждённость и холод, который грозится заморозить австрийца вместе с этой чёртовой квартирой. Но Словения молчит, не проявляя ни одной эмоции, может, оно и верно, ведь вряд-ли германец их заслужил.       Минута, две, они так же смотрят друг другу в глаза, сидят на той же кухне, а на столе той самый чай и угощение, так, что же изменилось за эту самую минуту? Почему же стало на тон мрачнее и почему ему сейчас так грустно, нежели радостно? Может, дело в том, что это не имело никакого смысла, ведь, как не крути, но им обоим предельно ясно, что они не любят друг друга. И это, верно, самое трагичное, что есть в их совместном романе.       Альбрехт ничего не говорит, лишь отходит обратно к своему месту, в то время, как словенец своё покидает. —Я спать, можешь остаться, если хочешь, можешь уходить. Мне всё равно. И этот голос тонет. Исчезает, просто не пробивается через звук треска, стоящий в ушах австрийца. А треснула тут лишь несущая балка его внутреннего мира, из-за которой теперь упадёт и всё остальное. То, что он так тщательно выстраивал эти десятилетия, вынашивая эту любовь, словно и не догадываясь, что она бессмысленна, рухнет в какую-то одну жалкую секунду по велению славянина.       Словно в помутнении тот наблюдает самый страшный момент их истории, когда Словения, больше не говоря ни слова, покидает кухню, возвращаясь в свою спальню, куда Штоашайссеру, что понятно, вход воспрещён. Тот лишь опускает голову, с некой тоской и принятием понимая, насколько именно плачевна их ситуация и насколько же он сам жалок. Колашинац ничего не сказал про этот поцелуй, но, всё равно, оставил явное понимание того, что именно думает по этому поводу и австриец его точно понял. Понял на всю свою оставшуюся жизнь, которая без Словении потеряла свои краски, вкус и запах. Стала той, которой он всегда боялся.       Тусклый свет лампы теперь кажется слишком ярким, что аж режет полные слёз и боли глаза. Чай на столе, который он так и не допил уже явно остыл, да и он уже вряд-ли его хочет. Всё в миг стало бессмысленным, а его внутренний мир разрушился, хороня Австрию под своими массивными обломками. Тот тяжело вздыхает, всхлипывая, слёзы германец даже не пытается остановить, ведь быть сильным не для кого. Словения, всё равно, его никогда не полюбит, ровно так же, как и сейчас не любит.       Тот берёт свою кружку со стола, подходя к раковине. Тёмная жидкость медленно, но верно стекает в неё, точно в пропасть, откуда больше нет дороги. В голову приходит забавная до искреннего безумия мысль, что он и этот напиток в чём-то схожи: ведь, что он, Австрия, никогда не полюбит этот чай, так и Колашинац никогда не полюбит Австрию. Как-то грустно получается, но это их реальность, которая острыми когтями, словно у дикого зверя, оставляет глубокие царапины на сердце австрийца, жутко скалясь.

"Именно потому вам никогда не быть вместе."

      И Штоашайссер согласен с этим. Зная, что его горе лишь не больше будничной, назойливой проблемы для словенца. А любимый Любином чай для Австрии лишь не вкусный напиток, который тот готов вылить в раковину. Они не подходят друг другу, но судьба решила бить на поражение и под её прицелом теперь оказался Альбрехт.

***