Sashimi

      — Нет, ну ты послушай, что этот гений выдал, — начал Джонни, отлипая от столешницы и начиная лениво кружить по кухне. — Он мне говорит: «Кейдж, твоя улыбка стоит миллион, но в этой сцене мне нужна скорбь вселенского масштаба. Представь, что у тебя отобрали любимую игрушку». Игрушку, Кенши! Будто мне пять лет.       Кенши лишь хмыкнул, не отрывая взгляда от внушительной тушки дорадо, лежащей на доске. В руке блеснул остро заточенный сантоку. Одно плавное движение, и лезвие скользнуло под углом, отделяя бледно-розовое филе от серебристой кожи.       — Я ему сказал, что скорбь я сыграю, но если он еще раз назовет мой «Порше» игрушкой, будут проблемы, — Джонни отправил дольку персика в рот, которую только что стащил со стола. Ну, пока Кенши не видит и упускает это из виду.       Но вот Кейдж ничего не упускает, ни малейшей детали. Взгляд тянется за руками Кенши, что перевернули филе, а теперь выбирают пинцетом мелкие кости. Это гипнотизировало, в горле пересыхало при виде напряженных рук, так умело обходившихся с рыбой.       — Ты меня вообще слушаешь? — усмехнулся Джонни, хотя впору ему самому этот вопрос задавать, а не адресовать его Кенши.       Такахаши утвердительно мычит, не смотрит на мужа. Так сосредоточен, но сделал вид, будто не заметил приближения, хотя Джонни знал: он чувствует его присутствие кожей. Бывает даже и за километр.       Блеск стали, запах моря и соевого соуса, сладость персика, на мгновение перебившая все мысли о продюсерах, съемках и контрактах, тихий гул ночного города за окном…       Два шага — и Джонни оказывается за спиной, делает последний шаг и сокращает дистанцию, прижимаясь грудью к чужой спине.       «Какой «чужой»?» — мелькнула и тут же погасла глупая мысль. Разве она может быть чужой? Джонни знает этот разворот плеч лучше, чем сценарии своих лучших фильмов. Знает, как перекатываются под кожей мышцы, знает, как чуть опущены и ссутулены плечи после особо напряженного дня, знает, как Кенши ворчит, когда Джонни обнимает его со спины на людях, но втайне наслаждается моментом. Знает каждый шрам, что был изучен вдоль и поперек, а после зацелован.       Руки Джонни скользнули по животу японца уверенно и властно, сцепляясь в замок чуть ниже солнечного сплетения. Прекрасно знает, как Кенши не любит, когда к нему подкрадываются со спины, но ничего не может с собой поделать. Слишком соблазнительно выглядит — глаз не оторвать, на месте не устоять.       Мышцы спины под тонким хлопком футболки напряглись, реагируя на вторжение в личное пространство, но тут же расслабились.       — Джонни, — голос Кенши прозвучал хрипловато и предостерегающе. — У меня руки в рыбе и нож в руках.       — М-м-м, — тянет Кейдж, полностью игнорируя предупреждение. Он уткнулся носом в изгиб шеи Кенши, туда, где под кожей билась жилка, и с наслаждением вдохнул.       Кенши застыл, растопырив пальцы испачканных рук над доской, чтобы не задеть дорогую рубашку Джонни. Потому что это не какой-нибудь масс-маркет, а брендовый-люксовый-дизайнерский бутик.       Кейдж пользуется моментом, прижимаясь еще плотнее, всем телом ощущая тепло, исходящее от Кенши, и оставляет влажный, тягучий поцелуй чуть ниже уха, срывая тихий, судорожный выдох. Откровенно мешает, потому что филе надо бы прополоснуть, а Джонни прилип как пиявка и не собирается отстраняться.       Да уж, Кенши знает его слишком хорошо.       Мир перед глазами на секунду плывет. Запах Кенши бьет по рецепторам сильнее любого элитного виски, который Джонни когда-либо пробовал. Аромат терпкого юдзу, морской соли и чего-то животного, тяжелого, сугубо личного. Запах спокойной силы. Кейдж трется щекой о напряженные мышцы шеи, чувствуя, как легкая щетина царапает его нежную после бритья кожу, и от этого контраста внутри скручивается тугой, горячий узел.       Блять, как же это было хорошо.       Каждый вдох Кенши отдается вибрацией на ладонях. Это пьянит, хочется выматериться от избытка чувств, от того, насколько этот момент охуенен в своей простоте.       Джонни мажет губами по коже, пробуя на вкус — солоноватую, влажную. Большие пальцы сами собой скользят под край футболки, касаясь обнаженных ребер, очерчивая косые мышцы пресса. Кейдж жмурится, позволяя ощущениям накрыть с головой, чувствуя, как Кенши в его руках замирает, становясь податливей. Вселенная могла бы сейчас схлопнуться, и «кина» бы больше не было.       — Слушай, а рис мы вообще поставили? — лениво, почти скучающим тоном пробормотал Джонни.        Он шепчет где-то в районе плеча Кенши; действия Кейджа красноречивее любой болтовни. Ладони бесстыдно ползут выше, скользя по напряженному, ребристому прессу. Пальцы, привыкшие к другой «работе», сейчас очерчивают каждую мышцу под кожей с собственнической наглостью, подбираясь почти к самой груди.       Джонни прикусывает язык, чтобы не сморозить очевидную вульгарную глупость, что вертится на кончике языка. Мол, он не прочь поужинать и самим Кенши, а не рыбой…       — Пять минут, Джонни, — сдается Кенши. — Дай мне закончить, и я весь твой.