ярче звезд

— Поднимайся, — твердил себе Джисок, но голос, раздававшийся внутри черепушки, и близко не был похож на его собственный. — Поднимайся, жалкий ты слабак. Поднимайся! Он отодрал свою тушку ото льда, не обращая внимания ни на холодную, ломящую боль, прилипшую к боку, ни на звон в ушах, ни на мучительное жжение, скапливающееся в колене. Он просто позволил своему телу рухнуть в объятья рефлексов и унестись в отработанную дорожку шагов. Лезвия заскрипели по льду, прорезая музыку, что металась по арене клавишно-струнными аккордами в бешеном темпе, соперничающим с дико бьющимся в груди сердцем. Джисок мелодии явно проигрывал: последнее падение выбило его из колеи, и теперь он отчаянно пытался угнаться за музыкой, сбиваясь с ритма. Он не видел ничего, кроме слепящей поверхности катка и прожекторов, бьющих по глазам, но даже сквозь боль чувствовал на себе взгляды зрителей, судей и тренера. Все они смотрели на него и ни капли его не жалели, не сочувствовали неуклюжим приземлениям — на лед и самое дно турнирной таблицы. Пусть он и стоял на ногах и кое-как делал чоктау, крюки и выкрюки, цепляясь на поворотах и почти соскальзывая с ребер коньков, но уже слишком сильно облажался и не знал, сможет ли хоть что-нибудь исправить. А нужно ли было что-то исправлять, в самом-то деле? Джисок, выйдя из дорожки шагов, перешел к заключительному элементу — комбинированному вращению. Принимая позицию Бильман, он поднял правую ногу выше головы, и в тот же момент по конечности пронесся огонь. Легкие сковала морозная агония, и пришлось изо всех сил сжимать зубы, лишь бы не скорчить нелицеприятную рожу. Вращения у него считались одними из самых зрелищных среди мужчин-одиночников и всегда получали высокие баллы, но сегодня он показывал далеко не лучший результат. Впрочем, какая уже разница? Сейчас он хотел только одного — чтобы это все поскорее закончилось, потому что терпеть больше не было сил. Наконец, музыка озарила помещение последним аккордом. Джисок застыл в финальной позе с опозданием в секунду. Зрители вежливо зааплодировали. Пара завернутых в пленку букетов и плюшевых игрушек упали на лед, и на миг сердце защемило сильнее, чем колено: он сильно разочаровал тех, кто пришел сюда ради него. Сходя со льда, он старательно избегал взглядов камеры и тренера. Галина молча протянула ему чехлы для коньков, подождала, пока он защелкнет их на лезвиях, затем вручила бутылку воды с олимпийкой и двинулась к уголку слез и поцелуев. — Ваша взяла, — услышал он собственный голос, опускаясь на мягкую скамью рядом с женщиной. — С меня хватит. Галина мельком зыркнула на него, но сохранила молчание. На табло зажегся результат. Сама по себе сумма баллов уже ранила, но еще больнее кусалось число, обозначающее место, которое он занял в общем рейтинге, — десятое, с учетом того, что впереди оставалось еще трое фигуристов. Если ни один из них не облажается сильнее него, то он даже в десятку не попадет. Второй год подряд он подводил страну и получал отстойный результат на чемпионате мира. В этом году все было еще хуже, чем в предыдущем, потому что следующий сезон — олимпийский. Если бы Джисок вошел в десятку, то заработал бы для Южной Кореи хотя бы одно дополнительное место в мужском одиночном катании на Олимпиаде, но в итоге не смог справиться даже с этим. На что он вообще годился? Кому вообще он был нужен? Джисок мечтал лишь поскорее исчезнуть отсюда, как только погаснет красный огонек на камере и внимание зрителей переключится на следующего фигуриста, однако не успел даже собраться с силами, чтобы встать, как вдруг почувствовал на колене холодную, паучью хватку Галины и едва удержался от того, чтобы крупно вздрогнуть. — Так значит, этим летом ты не собираешься в Портленд? — спросила она, цокнув языком, и покачала головой, заставляя черные завитки волос встрепенуться. — Жаль. Ты был по-настоящему талантливым фигуристом. Она встала и ушла, не дожидаясь, пока Джисок хотя бы попытается сформулировать ответ. Он остался сидеть на скамье, глядя куда-то в сторону катка, но ничего перед собой не видя. Его онемевшие пальцы впивались в бутылку с водой, пока из динамиков вырывалась «Турандот», а сбоку маячил представитель Союза конькобежцев Южной Кореи, который жестом давал понять, что пора бы уже освобождать уголок слез и поцелуев. Джисок встал, на что колено мгновенно отозвалось жгучей резью. Сделал шаг — и нога его подкосилась.

*⁎*⁎*

— А вот и итоги соревнований среди мужчин-одиночников на чемпионате мира по фигурному катанию… Увы, наш чемпион, Квак Джисок, показал очень разочаровывающий результат, заняв лишь тринадцатое место. — Сонбин-щи, как это скажется на нашем участии в Олимпиаде? — Если бы Квак смог войти в десятку, то в этом году у нас бы была возможность отправить еще одного фигуриста на отборочные и побороться за вторую олимпийскую путевку. Но, поскольку Квак был единственным представителем Южной Кореи на этом чемпионате и не вошел в десятку… — Эх, жаль. — Да, очень обидно. Похоже, на следующем национальном первенстве нас ждет настоящая битва, учитывая, что в этом сезоне разрыв в оценках между Кваком и серебряным призером Ли Джуёном был крайне небольшой. — О, обо мне говорят! — воскликнул Джуён, рывком выпрямившись на диване, с которого до этого плавно сползал все ниже и ниже. — Значит, пора вырубать телик и ложиться спатеньки, — отозвался Сынмин с каменным выражением на лице, протянув руку к пульту, лежавшему между ними, и в самом деле погасил экран, не дав комментаторам закончить обсуждение системы квалификации. — Вот же… даже в десятку не попал. — Он старался, — упрямо возразил Джуён. — Он упал три раза! — Кажется, ему было больно, — подал голос Хёнджун, сидевший за обеденным столом позади. Все это время он ни на секунду не оторвался от телефона, так что можно было подумать, будто он и не слушал трансляцию вовсе, но Джуён понял, что тот, скорее всего, следил за реакциями людей в Twitter. — Наверное, опять с коленом что-то. По-моему, оно так и не зажило нормально. Джуён нахмурился: он знал о травме Джисока только то, что мельком рассказывал Чонсу, а Чонсу, в свою очередь, было известно лишь то, что Джисок счел нужным ему поведать. — А короткая программа вчера вроде норм была. Слова «вроде норм» тут подходили как нельзя кстати, потому что идеальным прокат уж точно назвать было нельзя. Джуён видел, как Джисок исполнял ту же программу на чемпионате страны — и там она была безупречна. По правде говоря, он считал это лучшей короткой программой в мужском одиночном катании со времен Юдзуру Ханю: одновременно и нежная, и мощная, включающая завораживающие вращения, прыжки, от которых замирало сердце, и дорожку шагов, гипнотизирующую до онемения. Джуён не припоминал, чтобы кто-нибудь еще настолько сильно вживался в музыку, как Джисок — в «Павану» Форе. Казалось, словно его тело и правда было выковано из нот. Вчерашняя программа тоже была впечатляющей, но чистой не вышла. После шаткого приземления во время четверного сальхова он не смог выполнить связку, и это стоило ему очков. В итоге он ушел со льда, заняв шестую строчку, что уже было достаточно болезненно, но опуститься после произвольной программы аж до тринадцатого места, наверное, было настоящей катастрофой. — За один день может измениться все, — хмуро сказал Гониль, впервые за несколько минут открывая рот. — Особенно с такими травмами. Особенно если кататься, не давая ноге зажить. Он машинально провел одной лодыжкой по другой, и Джуён без труда понял, о чем тот думает. Слишком хорошо знал, как кончилась спортивная карьера Гониля. — Ну, — неуверенно начал Джуён, — теперь у него хотя бы будет время отдохнуть. Сезон же кончился. Сынмин закатил глаза. — Слюнтяй ты, Джуён-и, — пробурчал он. — Все никак не пойму, зачем ты с ним по-дружески обходишься, если он тебя видит соперником, да и только. В следующем сезоне точно рычать начнет, раз уж вы с ним вдвоем будете биться за путевку на Олимпиаду, а Союз конькобежцев уже оказывает ему поддержку. Джуён пожал плечами, глядя на отражение в темном экране: там он сидел на диване между Сынмином и Гонилем, а Хёнджун виднелся за столом позади. В комнате горел только торшер, стоявший у телевизора. На электронных часах, ютящихся на кухонной стойке, красовались цифры 01:28. Честно сказать, он сильно беспокоился, но, вероятно, не по той причине, по которой бы стоило. — Поживем — увидим, — тихо проронил он. Между Ли Джуёном и Квак Джисоком складывалась целая история. Иначе и быть не могло в таком-то виде спорта. Джисок, вероятно, назвал бы их знакомство злополучным, но Джуён с самого начала думал, что оно было предначертано звездами. Джисок считал Джуён наивным, а Джуён полагал, что Джисок просто слишком зациклен на победе и одержим стремлением к совершенству. Конечно, они были соперниками, но разве это автоматически делало их врагами? В детстве они не раз сталкивались на соревнованиях среди новичков. Квак Джисок представлял Ыйджонбу, Ли Джуён — Тэгу. Раз за разом они менялись местами на пьедестале: то один возьмет золото, то другой. Оба, с похожим телосложением и равным талантом, сулили большие надежды. Джисок на год раньше начал соревноваться на юниорском уровне: с Джуёном они родились в один год, но по разные стороны июльской отсечки. Для Джуёна тот сезон оказался самым скучным в жизни. Кататься он любил, но куда больше — соревноваться с Джисоком и делить с ним пьедестал, даже если в итоге на шею ему вешали серебро. Среди новичков они оба были настоящими звездами, но переход в юниоры и выход на международную арену сбил с них спесь, дав понять, что таких талантов — пруд пруди. Тем не менее, в памяти Джуёна сильнее всего отпечатался восторг, а не разочарование: ему, тринадцатилетнему, посчастливилось выступать за границей и соревноваться с иностранными спортсменами. По счастливой случайности, в свой первый юниорский сезон Джуён оказался на том же этапе Гран-при, что и Джисок, — в японской Нагое. Едва закончилась официальная тренировка, как Джуён уже шагал к Джисоку, сам не вполне понимая, зачем и почему он это делал. — Привет! — окликнул он его. — Кто бы мог подумать, что мы с тобой тут встретимся! Джисок поднял голову, защелкивая защиту на лезвиях, и ухмыльнулся. — Что, не терпится снова мне продуть, да? Слова были боевые, но они разожгли в сердце Джуёна радостную искру, и он не удержался от смеха. — Ладно, отдаю тебе должное, твоя комбинация тройных прыжков теперь довольно стабильна. Но спорим, я прыгну четверной раньше тебя? — Правда, что ли? — Джисок вскинул бровь. — Ты уже начал его тренировать? — Ну… нет, пока нет, — признался Джуён. — А ты? — Я не могу просто взять и сказать тебе это, — фыркнул Джисок. Джуён удивленно моргнул. — Тогда… я тоже не могу! Впервые Джисок рассмеялся из-за Джуёна. Ясный, звонкий звук его смеха долетел до высокого потолка над катком и заставил что-то внутри Джуёна приятно дрогнуть, как если бы тренер похвалил его за лучший прокат в жизни. Улыбка сама собой прорвалась на губы. — Джисок! Смех резко оборвался, и лицо Джисока застыло от пронзительного окрика. Он повернулся и нашел взглядом женщину, что стояла у входа на лед и яростно манила его к себе. Когда он посмотрел снова на Джуёна, его выражение стало ровным и пустым. — Мне нужно идти, — сказал он и, не добавив больше ни слова, опустил голову и поспешил к женщине. Вдвоем, они скрылись за дверью, и Джуён смог уловить только первые ее слова: «Ты сюда не друзей заводить пришел, Джисок, ты здесь, чтобы…» В этот самый момент Джуён особенно сильно был благодарен за то, что его тренер был вечно спокойным и ни на чем особо не настаивал. Может, в этом-то и заключалась разница между Тэгу и Ыйджонбу? Ведь, помимо этого, он был уверен, что с Джисоком у них много общего. Он был уверен, что они вполне могли бы подружиться. Они еще несколько раз оказывались в похожих ситуациях на юниорских соревнованиях: перебрасывались безобидными шутками, пока тренер не окликала Джисока и не уводила его прочь. Позже Джуён выяснил, что этим тренером была его мать. Так же, как и при переходе из новичков в юниоры, Джисок оказался во взрослой категории на сезон раньше, чем Джуён. В их последнем юниорском году Джисок взял золото на национальном первенстве, а Джуён — серебро. Зато на юниорском чемпионате мира Джуён наконец завоевал свою первую крупную международную медаль, финишировав на второй строчке таблицы. Джисок же не устоял после четверного тулупа в произвольной программе (он, конечно же, в итоге первым из них прыгнул четверной, пусть и не идеальный) и в итоге занял третье место. Джуён ожидал, что его последний юниорский сезон пройдет так же скучно, как и сезон в группе старших новичков без Джисока. Однако в конце лета, буквально накануне собственного пятнадцатилетия, прямо перед этапами юниорского Гран-при, он неудачно приземлился после только-только поставленного четверного тулупа, сломал лодыжку и почти весь сезон провел вне льда. Потом, когда нога окончательно восстановилась, проявилось их с Джисоком главное отличие. Рост. Джисок рос ровно и плавно; координация его легко поспевала за изменениями в теле. Джуён же тянулся вверх рывками, будто каждый раз внезапно выскакивал из собственной оболочки и вынуждал себя заново искать центр тяжести, подстраиваясь под очередные необъяснимые сантиметры, которые прибавлялись чуть ли не каждую неделю. Это сводило его с ума. С одним сезоном такой ерунды он бы, наверное, еще смирился, но она продолжалась почти два года. В перерывах между скачками роста и вынужденным отсутствием на льду после травмы ему приходилось заново учиться кататься, прыгать, вращаться. Тело его вдруг стало слишком высоким, слишком широким, слишком длинноруким. Конечности слушались его уже не так, как раньше, а ступни росли с какой-то несоизмеримой скоростью и буквально разоряли семейный бюджет постоянной потребностью в новых коньках. В то время он (вместе с родителями) решил, что, возможно, новый тренер поможет ему вернуться на прежний соревновательный уровень — на уровень Джисока. Родители, казалось, рассчитывали отправить его тренироваться за границу, но у самого Джуёна уже был другой вариант. Четырьмя годами ранее, когда только пробился в юниоры, он увидел, как тогда еще девятнадцатилетний Ку Гониль взял золото на чемпионате страны, а затем и золото Четырех континентов вместе с бронзой чемпионата мира за один сезон. Следующим летом Гониль вывернул лодыжку, порвал связку и вынужден был завершить карьеру. Однако его четверной сальхов казался чем-то нереальным, и Джуён отчаянно хотел научиться прыгать так же. Так что, когда он услышал, что Гониль теперь тренировал новичков и юниоров на катке, принадлежащей семье Хёнджуна, в Сеуле, он довел мальчика до ручки, пытаясь выудить номер телефона Гониля. Потом практически умолял и самого Гониля взять его под свое крыло. Он так и не смог вспомнить, каким образом в итоге уговорил Гониля согласиться, но усилий на это ушло немало. Зато Джуён отлично запомнил, как возмутился спустя год, когда Сынмину оказалось достаточно просто один раз попросить, чтобы получить то же самое. Джисок сменил тренера на сезон раньше, чем Джуён, но, в отличие от него, уехал тренироваться за границу. Его заметили Галина и Кастор Мачаварян — супружеская пара тренеров из США, широко известная… ну, или печально известная, в зависимости от того, кого спросить. Под их руководством выросли одни из самых успешных фигуристов мира, особенно в женском одиночном катании, однако кругом распространялись тревожные слухи о методах их работы, о жестких диетах и изматывающих тренировках. Все, кто уходил от Мачаварянов, так и не сумели полноценно вернуться в спорт. О существовании этих слухов Джуён узнал лишь недавно. Он, честно говоря, был озабочен собственными проблемами. Тем временем, после переезда в Америку Джисок начал стремительно совершенствоваться. Он взлетал в международных рейтингах и собирал восторженные отзывы, а в прессе его называли самым громким именем в корейском фигурном катании после Ким Ёны. Таким образом, пока Джуён, наконец-то нащупав прежний азарт, только пробивался с пятого на третье место на последнем национальном первенстве, Джисок уже метил намного выше, завоевывая свой третий национальный титул. Бронза Джуёна все же позволила ему попасть на чемпионат Четырех континентов, где он собственными глазами увидел, как Джисок откатал две безупречных программы и взял свое первое крупное золото. Где-то между Четырьмя континентами в феврале и чемпионатом мира в марте Джисок повредил колено. Джуён не мог понять, как он вообще не снялся с мирового первенства: было же ясно, что в таком состоянии соревноваться невозможно. Джисока даже не допустили до произвольной программы после провальной короткой. Позднее, Джуён все чаще задавался вопросом: а был ли у Джисока выбор? Следующий сезон, что только закончился, для Джисока начался тяжело: он стал четвертым на обоих этапах Гран-при и не прошел в финал. Сам Джуён, впрочем, взял пятое и третье места на своих этапах, что, по его ощущениям, оставляло их с Джисоком почти на равных. Когда-то это казалось бы само собой разумеющимся. Теперь это ощущалось… странно. Джуён хотел догнать Джисока, но не хотел, чтобы это происходило из-за того, что тому подрезали крылья. Еще больше его поразило то, что на январском национальном первенстве разница между его итоговой суммой и суммой Джисока составила всего три балла. — В следующем году я поеду за золотом, — сказал Джуён, когда они пожимали друг другу руки на пьедестале. — Я, между прочим, уже работаю над четверным лутцем. Вот увидишь! Он думал, что Джисок хотя бы улыбнется. Все-таки он только что выиграл свой четвертый национальный титул, а ему еще даже двадцати нет — радоваться бы надо. Однако он лишь ровно ответил: — Буду ждать. Они увиделись снова месяц назад на Четырех континентах в австралийском Брисбене. Джисок, действующий чемпион, взял бронзу; Джуён стал четвертым. Во время соревнований они не сказали друг другу ни слова, но судьба столкнула их после гала-шоу и последовавшего за ним банкета. Когда Джуён и Сынмин вышли из гостиничного номера, собираясь заглянуть на неофициальную афтер-афтерпати, устроенную канадскими партерами по танцам на льду, они увидели в вестибюле Джисока, который сверлил взглядом торговый автомат. Как и всегда, Джуён не удержался и подошел к нему первым, а Сынмин нехотя последовал за ним. — Эй! — позвал Джуён. — Ты идешь на афтер-афтерпати? Джисок вздрогнул, поднял на них свои широко раскрытые глаза, на мгновение переводя взгляд на Сынмина. — Афтер… афтерпати? — переспросил он. — В клубе в центре, — монотонно пояснил Сынмин. — В клубе? — Джисок наклонил голову, что, учитывая его большие глазища и светлую кожу, делало его похожим на мальтийскую болонку. — А мы вообще достаточно взрослые, чтобы ходить по клубам в этой стране? — Тут, говорят, пить можно с восемнадцати, — ответил Джуён. — Пойдем с нами! Будет весело. Джисок задумался всерьез. Его взгляд метнулся куда-то за плечо Джуёна, в сторону лифтов, будто он ждал, что оттуда кто-то появится. В конце концов он шумно выдохнул. — Ебись оно все конем, — пробормотал он себе под нос. Вслух добавил: — Ладно, почему бы и нет? Они быстро выяснили, что австралийские клубы невероятно шумные. Впрочем, вполне возможно, что все клубы на свете шумные, независимо от страны, но Джуён попал в такой впервые, так что сравнивать было не с чем. Здесь было громко и тесно. Хоть и в стробящих огнях попадались знакомые лица, атмосфера куда меньше напоминала (афтер-)афтерпати и куда больше — предлог повеселиться на чужой территории. Джуён не возражал. Свет, люди, музыка — все казалось новым и захватывающим. Они протолкнулись к бару и взяли по стопке водки, просто потому что могли. Джисок с каким-то странным выражением пялился на свой шот, пока его наливали, но все же послушно опрокинул его в себя, когда Джуён закончил отсчет. Горький вкус алкоголя обжег Джуёна, ледяной струей пройдя по груди, и он увидел на лице Джисока то же самое отвращение, что испытал и сам. — Фу… — процедил Джисок сквозь грохот музыки. — Вот именно! — рассмеялся Джуён. Джисок поднял на него глаза, и на губах его медленно расползлась неуверенная улыбка. Стоя рядом с ним на ровном полу и без коньков на ногах, Джуён впервые по-настоящему заметил, что теперь между ними образовалась ощутимая разница в росте. Джисок на самом деле почти не изменился; он оставался таким же крошечным, будто за то время, пока Джуён переживал бесконечные скачки роста, так и не вырос ни на один сантиметр. Они заказали еще по напитку. Попросили у бармена «чего-нибудь сладкого» и получили неоново-зеленые яблочные мартини. Сынмин, который, по собственным же словам, согласился пойти только для того, чтобы присматривать за Джуёном, вскоре был перехвачен знакомым из французской сборной. Они завели сумбурный, но очень оживленный разговор, а Джуён и Джисок тем временем неловко потягивали свои коктейли. Через пару минут Сынмина уже утащили на танцпол, когда диджей включил клубный ремикс какой-то песни BTS, которую Джуён узнавал лишь смутно. Джисок заметил чудом пустующий угловой столик, и они с Джуёном вдвоем пробились к нему через плотную толпу потных, извивающихся тел. Джуён уже чувствовал и водку, и глотки яблочного мартини: у него на лице расплывалась глуповатая улыбка, а внутри зарождалось приятное ощущение, что вращало его так, словно он мягко скользил по льду кругами. Пил он не впервые и прекрасно знал, что стойкость к алкоголю у него на уровне беспеченочной полевой мыши. С другой стороны, мартини стоил целых двадцать австралийских баксов, так что он хотя бы получал прок от своих вложений. — Знаешь, — прокричал он прямо в ухо Джисоку, когда они вдвоем протиснулись к столику (теперь было понятно, почему он пустовал — на дороге стояла огромная ебучая колонна), — ты мой любимый фигурист! Джисок метнул на него изумленный взгляд и резко расхохотался, но смех его мгновенно потонул в волнах моря клубного шума. — Чего? — Правда! — настаивал Джуён. — Я бы, наверное, уже бросил фигурное катание, если бы не ты. — Ты что, уже пьяный? — спросил Джисок. Джуён улыбнулся еще шире прежнего. — Немного, ага. А ты? Джисок изящно отпил крошечный глоток яблочного мартини. — Чуть-чуть. Смешно не было ничуть, но Джуён все равно захохотал. Джисок, наблюдавший за ним, казалось, тоже поддался тому, что бы там в него ни вселилось, и на лице его растянулась улыбка. — Чего ты ржешь? — требовательно спросил он. — Не знаю! — признался Джуён. — Слушай, нам надо поговорить о чем-нибудь, кроме фигурного катания. Мне кажется, мы всегда только о нем и говорили. — Наверное, потому что мы фигуристы и видимся только на соревнованиях. — Мне такое не нравится, — сказал Джуён, хватая Джисока за плечо. — Я хочу видеть тебя и за пределами катка тоже. — Да? Это где, например? В дорогущем австралийском клубе? Джуён снова прыснул со смеху. Он сделал большой глоток своего напитка, что уже почти закончился. И куда он только делся? Джуён даже не заметил, что выпил практически все. — Это неплохое начало, полагаю, — ответил он. — Но я не знаю. Я просто… просто думаю… что мы могли бы быть… типа… — Быть кем? — подсказал Джисок, давясь хихиканьем. — Да не может же быть, что ты уже так надрался, да ну! — Я просто думаю! — громко заявил Джуён. — Думаю, что мы… просто… созданы быть вместе! Джисок молчал с секунду и только лишь хлопал ресницами, глядя на него своими огромными, искрящимися глазами, а потом вдруг расхохотался так резко, что потерял равновесие, едва не опрокинул стакан и оперся ладонью о грудь Джуёна. Тот схватил его за руки и рассмеялся вместе с ним. Да разве мог он иначе? Разве мог он чувствовать что-то кроме радости, раз уж ему снова удалось рассмешить Квак Джисока спустя столько лет? Когда Джисок наконец успокоился и поднял взгляд, глаза его все еще переливались весельем. Лицо его оказалось совсем уж близко, а теплая ладонь все так же лежала у Джуёна на груди, прямо под ключицей. Джуён чувствовал, как клуб вокруг них пульсирует. Чувствовал, как его собственное сердце грохочет под ребрами. Будь он трезв — мысли не превратились бы в действия так стремительно. Трезв он не был, поэтому рука будто сама собой скользнула к шее Джисока. Кожа его была такой же мягкой, как и казалась на вид, и такой же теплой, как и дневной сон. А стоило только взгляду переметнуться с широко распахнутых, моргающих глаз Джисока на его рот, как в Джуёне взметнулась неудержимая потребность. Она оказалась столь же мощной, как и центробежная сила во время винта, и его губы обрушились на губы Джисока. Тот застыл, точно зима, но потом, оттаял, словно весна: приоткрыл губы под джуёновым напором, вцепился пальцами в его рубашку. Поцелуй вышел мокрым, неловким, со вкусом яблочной водки и чего-то запретного, чего-то, чего Джуён много лет отчаянно старался не желать. Потому наконец-то поддаться искушению было еще приятнее. Даже при том, что их губы все еще пьяно тянулись друг к другу, Джуён все равно хотел спросить, чувствует ли Джисок то же самое. Когда они отстранились, оба дышали тяжело. Джуён ощущал себя вдвойне пьяным. Казалось, будто он высосал яблочный мартини прямо у Джисока изо рта. — Я, э-э… — выдавил Джисок, округлив глаза. — Мне нужно… эм-м. В туалет. Мне нужно в туалет! В следующее же мгновение он нырнул под стол и исчез. Ошеломленный и разочарованный, Джуён все ждал и ждал, но Джисок к нему так и не вернулся. Когда Сынмин наконец его нашел, он перекричал музыку, объясняя, что Джисок уже поехал назад в отель. Боль кольнула Джуёна в сердце, но вместе с тем он прекрасно понимал, почему все так закончилось. По крайней мере, думал, что понимал. Когда они с Сынмином и сами направились в сторону отеля и Джуён понемногу протрезвел, эмоции закружились в его голове каруселью, сменяя друг друга. От восторга он пришел к ужасу, затем — к смущению, после которого его накрыла тревога, пока, наконец, в теле не установилось принятие. В конце концов… Джисок точно ответил на его поцелуй.

*⁎*⁎*

Если бы в феврале у Джисока спросили, каким он видит свое будущее к июлю, он вряд ли бы смог внятно ответить. Может, пробормотал бы что-нибудь уклончивое — мол, вернется в Портленд, что в штате Орегон, США, и начнет готовиться к приближающемуся олимпийскому сезону. Он уж точно не угадал бы, что будет ютиться в однокомнатной квартире своего двоюродного брата в Сеуле, днями без конца ломая голову над тем, сможет ли когда-нибудь снова встать на лед, а ночами — сомневаясь в том, хочет ли он этого вообще. Сейчас он застрял где-то между этими двумя состояниями, лежал на спине на полу и смотрел в белый потолок, который закатное солнце окрашивало в мутно-желтый. Чонсу ушел в секцию, где подрабатывал и учил младшеклассников стоять на коньках. Кухня находилась у Джисока за головой, а кровать — у ног. Где-то слева монотонно гудел напольный вентилятор. Джисок не возражал бы и спать на полу (как видно), но Чонсу упрямо настаивал на том, чтобы делить с ним кровать. Уверял, что с кем-то под боком даже спит лучше. Джисок ему верил: тот с детства тянулся к людям, а его ладонь неизменно цеплялась за руку Джисока, когда они были на катке, на котором и выросли. Даже так, Джисок чувствовал себя неловко. Если бы у него было куда уйти, он бы ушел — хотя бы затем, чтобы Чонсу не пришлось ухаживать за ним, как за инвалидом, ребенком или домашним питомцем. Однако никуда уйти он не мог. — Можешь, — напомнил он себе. — Просто не хочешь. Ну, ладно. Он действительно не хотел. Не хотел возвращаться домой, а поехать к тете с дядей — родителям Чонсу — тоже не мог: оттуда слишком близко до его собственного дома, и мать без труда утащила бы его к себе с пинками и воплями. А он совсем не считал себя выше того, чтобы пинаться и вопить в свои двадцать с хвостиком. Мать — тоже, поэтому стоило ему хоть чуть-чуть заупрямиться, мол, не хочу назад в Портленд, не собираюсь умолять Мачаварянов снова взять меня по свое крыло, как она тоже начинала брыкаться и орать, пока он не сдавался и не делал то, что ей было нужно. Но на этот раз он не сдастся. Он будет кричать и лягаться, пока окончательно не вырубится, а потом — очнется и начнет заново, потому что он не собирался возвращаться. Он даже не был уверен, хочет ли продолжать кататься. Не знал, чего вообще хочет. В теории он был уже достаточно взрослым, чтобы самому искать жилье, прокладывать свой путь, принимать решения, но сейчас Джисок понимал, что попросту не умеет ничего из этого. Он умел лишь стоять на льду, и от знаний о фигурном катании в данный момент было мало толку. Но все же… наверное, лучше бы было, чтобы рядом с ним кто-то оставался. Даже если заботливость Чонсу временами переходила в назойливость, тот хотя бы следил за его растяжкой, заставлял кушать и не позволял пропускать ни одного сеанса физиотерапии и ни одного визита к врачу. После провального выступления на чемпионате мира колено Джисока, по сути, просто отказалось жить и перестало позволять ему хотя бы нормально ходить. Врач в ословской больнице сказал ровно то, чего он и ожидал: у него был серьезный разрыв надколенного сухожилия на правой ноге. Почти то же самое сообщил и доктор в Портленде чуть больше года назад, только тогда разрыв был незначительным, а прогноз — хорошим. При должном отдыхе и реабилитации операция бы, скорее всего, не потребовалась. Разница между «незначительным» и «серьезным» заключалась в том, что теперь операция была нужна обязательно, если Джисок хотел сохранить полноценную подвижность ноги. Он сразу улетел в Корею, где его передали врачам национальной сборной Союза конькобежцев. Те зашили ему сухожилие, запретили появляться на льду при любых обстоятельствах в течение минимум шестнадцати недель и отправили на реабилитацию, где он с тех пор и гнил. Прошли ли уже эти шестнадцать недель? Джисок толком не отслеживал. Не был уверен, что это вообще важно и что ему не все равно. У него не было тренера, он не ступал на лед со дня отъезда из Осло и не чувствовал в себе того рвения вернуться, которое должен был ощущать. Какой смысл был в том, чтобы продолжать считать себя фигуристом? «Знаешь, ты мой любимый фигурист! Я бы, наверное, уже бросил фигурное катание, если бы не ты». — Тогда если я брошу сейчас, — пробормотал Джисок длинным теням на потолке, — ты уйдешь вслед за мной, Ли Джуён? Лежащий рядом с ладонью телефон завибрировал, а Джисок долго не решался его проверить. Здравствуй, Джисок. Если ты намерен снова выйти на лед, постарайся не усложнять себе жизнь. Любое действие имеет последствия. — Любое действие имеет последствия, — повторил он вполголоса. Рука у него опустилась на пол, а телефон выскользнул из пальцев, перекувыркнулся и покатился по половицам. Тук-тук-тук. День, когда он получил травму, еще был свеж в памяти и стоял перед глазами так ясно, будто Джисок снова переживал его в полном объеме — в ярких красках, со звуком и целым комплектом 4D-ощущений. Точнее, тот миг, когда месяцы изматывающих перегрузок на слабеющее колено достигли критической точки и заставили его лопнуть. Это случилось на Glide24 — катке в Портленде, где Джисок тренировался вместе с другими фигуристами со всего мира, которые приезжали учиться у Галины и Кастора Мачаварян. До чемпионата мира оставалось три недели, и Джисок мучился с четверным флипом — своим коронным прыжком, своим надежным добытчиком баллов, который обычно приносил ему высокие надбавки за исполнение. Он до сих пор не понимал, почему тогда просто не мог нормально приземлиться. Галина велела ему прыгать снова и снова, пока он не выполнит чистое приземление пять раз подряд. Философия Мачаварянов оставалась до предела проста: мало было натренировать элемент до того момента, когда он получается; нужно было тренировать его до того момента, когда он уже не может не получиться. Ошибки были недопустимы, а все, что не дотягивало до идеала, считалось ошибкой. Такой подход совпадал с мировоззрением самого Джисока и, что важнее, с мировоззрением его матери. Наверное, потому она и согласилась отправить сына на Glide24. Так что он прыгал, прыгал и прыгал. Где-то в глубине души он понимал, что это бесполезно, безрассудно и опасно. В фигурном катании была одна особенность: центробежная сила от бешеных вращений в воздухе никуда не исчезала сама по себе. Ей нужно было куда-то выйти, поэтому при приземлении одна нога принимала на себя нагрузку, превышающую вес фигуриста в несколько раз. Чем больше было оборотов — тем больше была и сила, а значит, тем тяжелее выходило и приземление. Про четверные прыжки говорили, что при них сила удара достигала веса спортсмена, помноженного на семь. Поэтому так важно было приземляться чистой, скользящей дугой и переводить часть нагрузки в ускорение. Большинство фигуристов не вникали в физику процесса так глубоко, как Джисок, но он любил думать, что его интерес к естественным наукам и их понимание помогали ему расти. В такие дни мозги не спасали. Он не знал, было ли дело в коньках или в том, что за ночь он то ли набрал, то ли сбросил немного, но каждое приземление сопровождалось высоким остаточным вращением, неправильным положением свободной ноги, попыткой исправиться или и вовсе падением. С каждым новым прыжком он злился сильнее, Галина громче кричала ему повторить, а силы быстрее уходили ледяной кашицей, что он постоянно вытирал с лезвий. Мышцы его болели, в ушах звенело, а внутри все закипало от ебучей ярости. Почему, черт возьми, у него ничего не получалось? Со злости он поторопился с разбегом, вонзил зубец в лед и взмыл в воздух на секунду раньше, чем нужно. Ось его была в неправильном положении, накренена, будто сама Земля. Он преждевременно развернулся, пытаясь спасти приземление, но опустился слишком прямо и слишком жестко. Вся сила от удара устремилась в единственное доступное ей место — в колено. Джисок даже не почувствовал, как его тело грохнулось на лед, и не заметил, как из легких вышибло воздух. Он лишь услышал глухой, неприятно пустой звук, когда его голова ударилась о каток, но и его заглушила раскаленная добела боль в колене, пока сам он лежал, хватая ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба. — Поднимайся. Перед глазами у него все плыло, но он смог разглядеть возвышавшуюся над ним Галину. Кудри волос образовывали темный ореол вокруг головы, выделяя ее на фоне люминесцентных ламп под потолком. Сквозь звон в ушах Джисок смутно слышал, как другие фигуристы подъезжали ближе и кружили вокруг него, словно хищные птицы. — Поднимайся! Джисок попытался, но мир вокруг завертелся, а резкая боль полоснула его по правой ноге раскаленными кинжалами. Она пронзила колено, поднялась к бедру и пробила живот, вызывая тошноту. Едва собрав дыхание в кучку, он тут же потерял его и снова повалился на лед. Галина, цокнув языком, обернулась. — Помогите ему, — сказала она и, не дожидаясь реакции, укатила кричать на кого-то другого. Джисок любил фигурное катание всем сердцем, однако после того дня оно стало ассоциироваться только с болью. Стоило выйти на лед — и она уже была гарантирована. Ни обезболивающие, ни уколы кортизола не могли заглушить ее полностью. Казалось вполне закономерным, что только теперь, после, вероятно, самого долгого отсутствия на льду в его жизни, колено наконец перестало болеть. Однако легче ему все равно не стало. — Ну? Что сказал врач? Джисок поднял взгляд на Чонсу, когда тот протискивался в дверь, звеня ключами и шурша пакетами. — Поздно ты. — Заехал за ужином. Ты чего в темноте сидишь? Ты где вообще? — Немного пошаркав рукой, Чонсу нащупал выключатель в кухне и частично залил светом свою скромную однушку. Глаза его упали на Джисока, что все так же лежал на полу, глядя на Чонсу вверх ногами. — Ты чего на полу делаешь? — Гнию, — отозвался Джисок. Чонсу закатил глаза, поставил пакеты на кухонный стол и принялся их разбирать. Овощи, яйца, рамен быстрого приготовления, готовые ттоки, банка соуса… Джисок без труда догадался, что у них будет на ужин. — Ладно. Ответишь теперь на первый вопрос? Джисок пожал плечами и поднял правую ногу прямо в воздух. На нем были шорты, открывавшие шрам от операции на колене, который темнел на фоне остальной кожи и бросался в глаза. Джисок согнул ногу, разогнул, потянул носок — ничего не болело. — Он сказал, что я могу возвращаться на лед. Главное — аккуратно и без резких нагрузок. — Серьезно? Джисок, это же отличные новости! — Послышались быстрые шаги, а затем лицо Чонсу нависло над ним. На лбу его пролегала тревожная складка. — Это правда хорошие новости, Джисок! Ты должен радоваться. — Должен, да? — согласился Джисок. Чонсу протянул руку, обхватил поднятую лодыжку и слегка встряхнул ее. — Что случилось? — спросил он. — Ничего. У меня все отлично. — Джисок. — Да правда же! — Тогда почему ты гниешь на полу, а не стоишь на льду? Джисок выдернул ногу из его хватки и лениво пнул в сторону лица, но Чонсу легко увернулся. — Потому что мне негде кататься и у меня нет тренера. Чонсу заметно смягчился. — Зато у тебя есть коньки и друзья. Хан Хёнджун, наверное, был для Джисока самым близким другом после Чонсу. Немного грустно было это признавать, потому что они не особенно-то и дружили. Познакомились еще в детстве, на соревнованиях среди новичков, а потом Ханы на время переехали в Ыйджонбу, где Хёнджун тренировался под руководством Квак Чонсук, матери Джисока. Когда Хёнджун уехал в Сеул, а Джисок — в Америку, они поддерживали связь. Джисок никогда никому бы не признался вслух, но если бы Хёнджун катался лучше его, то никакой дружбы у них бы попросту не завязалось. Его конкурентная жилка (и мать) не позволила бы ему приблизиться к Хёнджуну так же, как и к Ли Джуёну. Однако, хоть Хёнджун и катался умело, он не горел этим делом. Фигурное катание оставалось для него только хобби. Настоящую страсть он вкладывал в совершенно другие вещи, потому-то и выбрал не путь к медалям и мировым аренам, а учебу на звукорежиссера и подработку на катке, который его семья открыла в Сеуле. Чонсу, в свою очередь, хоть и вырос на льду бок о бок с Джисоком, никогда не участвовал в соревнованиях. Характер у него для этого совсем не подходил, но, похоже, рождение в этой семье приговаривало человека к пожизненной связи со спортом. Поэтому, когда он искал подработку, уже учась на спортивного журналиста в Сеуле, Джисок свел его с Хёнджуном, который помог ему устроиться сюда и начать обучать малышей основам фигурного катания. Чонсу потребовалось всего пара минут переписки в KakaoTalk, чтобы уговорить Хёнджуна пустить Джисока на каток, если тот захочет потренироваться сегодня вечером. Он должен был остаться наедине со льдом, чтобы снова почувствовать его под собой. — Ты теперь мой менеджер, что ли? — спросил Джисок, жуя ттокпокки. — Можно и так сказать, — вздохнул Чонсу. — Чего я только ради тебя не делаю, Джисок. Честное слово. Джисок пожал плечами и шумно проглотил еду. — Я тебя ни о чем не просил. — Он снова сглотнул, уставившись в тарелку. — Но… я ценю твою помощь. Чонсу на секунду замолчал. — Прости, — наконец ответил он. — Что ты сказал? Я не расслышал. — Да ладно, все ты слышал, — закатил глаза Джисок. — Я ценю твою помощь! Хорошо? Ценю, что ты меня у себя держишь, присматриваешь и все такое прочее. Спасибо. Чонсу тихо хмыкнул и потянулся через стол, чтобы потрепать его по волосам. — Ну, ты же милый. Ради такого и не жалко. — Фу, хён, я твой двоюродный брат. — Милый как щеночек, придурок! Странное чувство накрыло его с головой, когда он запихнул коньки в сумку и запрыгнул в автобус, направляясь к катку. Странным казалось и само ожидание выхода на лед. В животе у Джисока будто застрял пузырь, и непонятно было, то ли это предвкушение, то ли страх. Каток (с абсурдным названием Xdinarink, которое, пожалуй, было самым странным, какое Джисок только встречал) оказался неприметным, похожим на коробку зданием в промышленном закутке. Казалось, что внутри едва хватало места на лед, раздевалки и пару залов для ОФП. Было десять вечера, и фасад горел под прожекторами, вмонтированными вдоль крыши. Хёнджун уже ждал его у боковой двери. Он поднял руку и приветливо улыбнулся, когда Джисок к нему подошел. — Хёнджун! — Джисок поздоровался ответной улыбкой. — Давненько не виделись. Как поживаете? — Без происшествий, — ответил Хёнджун. — Хорошо, наверное. — Он пожал плечами. — Я бы спросил, как ты, но… видел трансляцию Чемпионата мира. Джисок поморщился. — Ага, так себе. — У каждого в жизни бывают взлеты и падения, — искренне сказал Хёнджун. — Ты собираешься возвращаться в Америку? — Эм, ну… — Джисок неловко пожал плечами. — Там и так непонятно было, смогу ли я вообще снова выйти на лед. А у Галины и Кастора полно других фигуристов… им некогда возиться со мной, понимаешь? Так что… я сейчас… сам по себе. Посмотрим, как пойдет. Брови Хёнджуна сошлись на переносице. — Понятно, — заключил он. — Ну… рад, что ты смог отдохнуть и восстановиться. — Он протянул ему ключ на простом металлическом колечке. — Это от вот этой двери. Запасной, так что можешь держать у себя сколько нужно. Я тебе доверяю. Выключатели слева от входа. Джисок взял ключ и расплылся в улыбке. — Спасибо, Хёнджун. Тот кивнул. — Мне пора, но… смотри там, аккуратнее, хорошо? Как Джисок и подозревал, Xdinarink оказался очень компактным. Сразу чувствовалось, что это не общественное место: не было здесь ни бортиков, ни трибун. Две стороны катка почти упирались в стены, а разделяла их только узкая резиновая полоса по краю льда. На двух других сторонах располагались минимальные зоны для зрителей и ниша, в которой пряталась замбони. Раздевалки и туалеты выглядели чистыми, в небольшой комнатке отдыха стояла крохотная кухонька и мягкий диван, а в залах со зеркальными стенами царил странный покой. Осмотревшись и утолив свое любопытство, Джисок положил сумку на лавку и сел, чтобы впервые за четыре месяца снова надеть коньки. Все казалось… привычным, и именно эта привычность делала вещи странными. Руки сами протянули шнуровку, затянули ее крепко, как привыкли за последние пятнадцать лет. Движения были такими же естественными и незаметными, как и дыхание. Оставаться на катке в одиночестве было действительно странно, особенно в незнакомом месте. Странно было выходить к кромке льда, и совсем уж странно — шагать на него правой ногой вперед, сгибать колени, чтобы подтолкнуть себя, и не чувствовать боли. Пузырь в животе вдруг лопнул, распавшись на десятки пузырьков поменьше, которые, в свою очередь, тоже лопнули один за другим. Из груди вырвался тихий, немного безумный смешок. Джисок заскользил по катку, мягко ложась на ребра лезвий, вычерчивая на льду осторожные круги. Он был хорош. Скрип коньков звучал блаженной песней. Холодный воздух ударял в лицо, пощипывал нос, подбородок и скулы. Все было так знакомо, так прекрасно, что Джисок не смог удержать улыбку. Он чуть сильнее согнул колени, набирая скорость, а затем еще немного и еще, пока не полетел по катку свободной, не раненой птицей. Он скучал по этому. Он все еще любил кататься, все еще любил лед. В нем бурлила не только радость: облегчение тоже шипело и вспыхивало внутри груди, делая его легче воздуха. Он с легкостью исполнял кроссроллы, подсечки, тройки, фонарики и уже не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько счастливым. Желание прыгнуть всплыло на поверхность его сознания. Один маленький прыжок ведь не навредит, правда? Самый простой. Двойной аксель. Даже не тройной. Джисок бы и с закрытыми глазами его сделал. Предвкушение яростно загудело в желудке, когда он подкатил к кромке льда, специально сбрасывая скорость, чтобы не влететь в прыжок на слишком большом ускорении. Он выбрал точку для захода и взмыл в воздух. Аксель — единственный прыжок, исполняемый с переднего хода, поэтому двойной аксель на самом деле включает в себя два с половиной оборота. Даже после столь долгого перерыва техника все еще сидела в мышечной памяти, и Джисок с легкостью выполнил вращения. По большому счету, прыжок получился неплохим: чистый заход, нормальная высота и длина, даже приземление вышло ничего. Только вот колено все равно оставалось слишком слабым. Нога его сложилась тонкой бумажкой, и он рухнул на лед. Бывало, Джисок падал намного больнее, так что, будь у него желание, он бы сразу поднялся. Однако слабая, простреливающая боль в бедре и внезапная трезвость в моменте одним ударом сдули всю его спесь. Он не стал вскакивать на ноги и позволил себе распластаться на холодной поверхности льда, прокатившись на спине около метра. На мгновение дыхание у Джисока полностью пропало, и дело было совсем не в падении. Ударился он не так уж и сильно, но почти видел ореол темных кудрявых волос над собой, почти слышал скрежет чужих коньков и ледяной голос, говорящий ему: «Поднимайся. Поднимайся. Поднимайся. Повторяй. Повторяй. Повторяй». — Джисок! Ты в порядке? Ему понадобилась секунда, чтобы осознать, что зовущий его голос был не у него в голове и принадлежал другому человеку. Его он услышать не ожидал. Не ожидал услышать звук кроссовок, скользящих по льду, и увидеть обеспокоенное лицо, которое возникло над ним, когда его владелец опустился на колени подле Джисока. Это лицо он не видел с февраля, с той самой пьяной ночи в Брисбене. — Ч-что ты тут делаешь? — требовательно спросил он. — Я? — переспросил Джуён, выглядя явно растерянным. — Я тут тренируюсь. А ты что тут делаешь? Ах. Ну да, конечно. Джисок почувствовал себя полным идиотом. Он же знал, что Ку Гониль работает тренером на катке семьи Хёнджуна. Он же коллега Чонсу, черт возьми. Они работали вместе с О Сынмином, который и тренировал новичков, и являлся одним из старших учеников Ку Гониля. Раз уж другим старшим учеником Ку Гониля был Ли Джуён, то разумеется он тренировался здесь. — Хёнджун меня пустил, — слабо пробормотал Джисок. — А-а, — протянул Джуён. — Ты точно в порядке? Тебе вообще можно кататься? Колено болит? Хочешь, я помогу? О Господи, он так невыносимо сильно походил на золотистого ретривера. Джисок приподнялся, принимая сидячее положение и отмахиваясь от джуёновых рук, и очень осторожно встал. Колено действительно ужасно болело. — Блять, — выругался он себе под нос. Грудь все еще сжималась в тисках, лицо горело, пальцы мерзли, а колено ныло. Тревога пронзила его статическим разрядом. Он что, все проебал? Пошел на поводу у импульсивной прихоти и тем самым перечеркнул месяцы реабилитации? — Ты в порядке? — повторил Джуён, вскакивая следом за Джисоком и все протягивая к нему руки, будто боялся, что тот снова упадет. — Нормально, — ответил Джисок. Голос его дрожал. Руки — тоже. По ощущениям металлический обруч медленно стягивал его грудную клетку, с каждой секундой давя все сильнее. Он не мог и вдохнуть. Словно по щелчку тумблера, еще секунду назад накрывавшая его эйфория от возвращения на лед сменилась желанием оказаться где угодно, но только не здесь. Он неловко отъехал от Джуёна и доковылял до кромки катка, одной рукой дергая ворот толстовки. Дыхание начало набирать скорость помимо его воли, выходя из-под контроля, будто машина, у которой отказывали тормоза на спуске. Он сошел со льда и тут же запнулся о зубец лезвия, глухо падая на колени и испытывая вспышку тупой боли. Перед глазами стояли только прорезиненное покрытие пола и бледные, трясущиеся руки, а в ушах гремели собственные рваные вдохи. По всему телу вместе с мурашками прокатывалось покалывающее ощущение. — Джисок? Эй, эй, ты в порядке? — Он смутно ощутил по руке на спине и предплечье. — Ты?.. Тебе надо?.. Мне нужно?.. Блин, это типа паническая атака, да? Я, эм, только слышал об этом, ни разу не видел, так что, э… вообще не понимаю, что сейчас должен делать, извини… Просто… дыши, ладно? Ты в порядке. Все будет хорошо! Наверное. Надеюсь. Странным образом, пока Джуён машинально гладил его по спине и продолжал сумбурно что-то бормотать, дыхание Джисока стало выравниваться. Он даже смог заставить себя снова говорить. — Наверное, — с сарказмом повторил он. — Ну я ж не могу дать гарантию, — сказал Джуён. — Честно, не врубаюсь, что происходит. Я только что пришел. К своему собственному удивлению, Джисок расхохотался. Смешок у него вышел тонким, дрожащим, но лучше в такой ебуче-дурацкой ситуации и быть не могло. Он сделал глубокий вдох, и легкие его затряслись, будто пугаясь объема нового воздуха, но мужественно выдержали испытание и позволили понять, что все не так плохо, и выдохнуть уже чуть ровнее. — Вот, видишь? Я был прав, — тихо сказал Джуён. Джисок покосился на него, но взгляд никак не хотел фокусироваться на теплой улыбке и мягких глазах, так что он снова опустил его к полу. — Прости, — выдавил он. — Это довольно унизительно, честно говоря. — Правда? Почему? — «Почему?» — недоверчиво переспросил Джисок и снова поднял на него глаза. — Ты пришел сюда — тренироваться, полагаю, — увидел, как я пожрал говна и навернулся с двойного акселя, а потом стал свидетелем… ну… вот этого. — Панической атаки? — Может быть. Джисок попытался подняться. Он бы ни за что не признал, но все же был благодарен за то, что Джуён его подхватил и помог добраться до скамейки. Тело его все еще било мелкой дрожью, а колено настойчиво ныло. — Ладно, — сказал Джуён, присев перед ним на корточки. — Но мне интересно: это хуже, чем когда на юниорском первенстве у тебя скрутило живот и ты блеванул прямо на лед во время разминки, а начало отложили, чтобы успеть все оттереть? — Зачем ты это вообще вспомнил? — простонал Джисок. Если так подумать, то тогда тоже именно Джуён бросился к нему первым, моментально обрывая собственную разминку и летя через весь каток, чтобы помочь добраться до бортика. — Потому что это яркое воспоминание! — хихикнул Джуён. — Честно говоря, я тогда удивился, что ты вообще вышел выступать. — Надо же задавать планку, — вздохнул Джисок. Улыбка сошла с лица Джуёна, когда он опустил взгляд на джисоково колено. — И не поспоришь ведь. — Его рука зависла в воздухе, будто он хотел коснуться Джисока, но никак не решался. Потом он снова поднял глаза и выглядел точь-в-точь как нетерпеливый щенок. — Болит? Хочешь, принесу лед? — Льда там навалом, — ответил Джисок и вяло махнул в сторону катка. — Ха-ха, — протянул Джуён. — А теперь, пожалуйста, ответь нормально, Квак Джисок-щи. У Джисока дернулся уголок губ. — Все нормально, — уверил он. — Но… спасибо. Он наклонился и начал расшнуровывать ботинки. Не носил их давно, и боль в ступнях уже почти перебивала боль в колене, что, возможно, было даже к лучшему. Руки, однако, все еще мелко тряслись, даже если он чувствовал себя намного спокойнее, а узлы никак не поддавались. — Давай сюда, — сказал Джуён и мягко отодвинул его руки своими. Его костлявые пальцы ловко расправились со шнурками, а затем он осторожно, по очереди обхватил ладонями икры Джисока, чтобы стянуть с него коньки. Джисок снова забыл, как дышать, пусть уже и по совсем другой причине. В воздухе царил мороз, а щеки его, несмотря на отсутствие должной нагрузки, пыхали жаром. Он особенно остро ощутил, что здесь они были только вдвоем. Джисоку думалось, что они, вполне вероятно, вообще впервые оставались один на один, ведь даже в тот их, эм… момент в брисбенском клубе вокруг толпились люди. А до этого они почти всегда пересекались лишь на соревнованиях. — Мне, наверное, стоит уйти и дать тебе нормально позаниматься, — пробормотал Джисок. — Тебе необязательно уходить, — быстро возразил Джуён и поднял на него взгляд, в котором уж точно не могло плескаться разочарование. — Обязан, — твердо произнес Джисок. — Каток твой, не мой. Джуён задумчиво хмыкнул. — Ты собираешься возвращаться в Америку? — спросил он. Джисок раскрыл рот, собираясь повторить ту же чепуху, что он наплел Хёнджуну, но тут же закрыл его, лишь покачав головой. — Ну, тогда ты можешь кататься здесь, когда захочешь, — сказал Джуён, широко улыбаясь. — Раз уж Хёнджун тебя пустил. Когда Джисок добрался до квартиры Чонсу, уже давно перевалило за полночь. Его двоюродный брат уже спал, оставив включенным ночник в форме резиновой уточки, чтобы Джисок мог хоть немного ориентироваться в комнате. Однако стоило только принять душ, выключить свет и забраться под одеяло, как Чонсу повернулся к нему лицом. — Как все прошло? — шепотом спросил он. — Хорошо, — отозвался Джисок. — А колено как? Джисок помедлил с ответом. — Немного побаливает. — Оно еще восстанавливается, — сказал Чонсу, протягивая руку, чтобы ободряюще сжать его плечо. — Все пройдет. — Очень на это надеюсь. Я еще не готов сдаваться, хён. Хочу кататься. Хочу снова ездить на соревнования. Слова вырвались из горла с трудом. Только в темноте, в такие полуночные часы, Джисок мог быть до конца откровенным. Чонсу мягко сжал его руку еще раз. — Знаю. — Он подвинулся ближе, обнял Джисока, прижав его к себе, как плюшевую игрушку, ведь в мире, в котором жил Чонсу, объятия всегда решали любые проблемы. — Именно поэтому тебе надо бережнее к себе относиться, хорошо? Джисок ему не ответил. Он чувствовал, как через ткань футболки плечо обдавало теплым дыханием. Слышал, как гудел холодильник. Сквозь открытое окно над кроватью проскальзывал прохладный ветерок и лизал его лицо. С улицы тремя этажами ниже долетал отдаленный рокот машин. Через несколько минут он понял, что Чонсу уже вновь провалился в сон. Сам же он долго не мог уснуть. В голове нескончаемо вертелись планы. На дворе стоял июль. Гран-при начинался в октябре. До него было еще три месяца, но если допустить, что еще два месяца уйдут на то, чтобы снова зваться полностью восстановившимся после травмы, то на нормальную подготовку останется всего один месяц. Даже если использовать те же программы, что и в прошлом сезоне (а по-другому сейчас никак), то времени едва ли хватит на то, чтобы вернуться к полноценным тренировкам, не говоря уж о том, чтобы восстановить выносливость и вновь быть в состоянии откатать произвольную с привычным набором прыжков в условиях соревнования. Значит, Гран-при в этом году можно было вычеркнуть. Однако национальное первенство проходило в первую неделю января, а отборочные этапы, которые обычно устраивали в ноябре, в этом сезоне вообще отменили. Таким образом, у Джисока было почти шесть месяцев, чтобы вернуться в свою лучшую форму и побороться за место на Олимпиаде. А раз уж финал Гран-при ему теперь точно не светил, в декабре он мог бы поехать на Золотой конек Загреба и размяться перед соревнованиями. Тренера у него не было, но, честно говоря, а зачем он ему? До шестнадцати им занималась мать, а потом он оказался под крылом Галины и Кастора. Они лишь учили его кататься, прыгать, выполнять вращения. Максимум, чем еще они занимались, — так это пытались контролировать каждый его шаг. Ну все, с него хватит. Он устал слушаться. Ему надоело выполнять команды, как послушный щенок, и радовать всех трюками по первому свистку. Ему не нужен был тренер. Завтра он начнет искать упражнения, которые помогут укрепить колено, не перегружая его. Посмотрит, какие спортзалы есть поблизости. Аккуратно вернется к кардиотренировкам. Позвонит физиотерапевту, спросит совета, может, договорится на более частые приемы. Он снова начнет нормально питаться. Не будет больше есть никаких раменов и ттокпокки, но и голодовку или адскую диету объявлять не станет. Организму нужны были белок, коллаген, витамины. Куриная грудка, чокпаль, фрукты, овощи, орехи. Нужно найти хорошие пищевые добавки. Может, добавить глюкозамин и хондроитин для суставов и хрящей. С деньгами, правда, было туговато. Надо было связаться с агентством и узнать, смогут ли они найти ему нового спонсора, заключить контракт с каким-нибудь брендом или вписать в рекламную кампанию. Джисок не любил сниматься в рекламе, но платили там хорошо, а средства ему нужны были позарез. Если повезет заработать достаточно, то они с Чонсу могли бы скинуться на аренду и снять жилье, которое рассчитано больше чем на одного человека. А пока… раз в неделю. Нет, два раза в неделю. Два раза в неделю он будет ездить в Xdinarink и выходить на лед. Когда ему официально разрешат тренироваться, придется поговорить с Хёнджуном насчет расписания, забронировать себе время, если возможно, или начать искать другой каток. Джисок не хотел мешать ученикам Ку Гониля и не хотел, чтобы они мешали ему. Он справится. Ему не нужен был тренер. Он это докажет. Докажет Галине, Кастору, матери и всему миру, что его успех принадлежит только ему, что никто не может присвоить его себе и что он способен сиять без какой-либо поддержки и вопреки всем подножкам, что ему пытаются ставить. В конце концов, фигурное катание — спорт одиночный. Когда он катается, все остается только между ним и льдом. Коньки и здоровое тело — вот и все, что ему было нужно. Остальное — лишь помехи.