Чёрное солнце

Алексей Петрович тысячу раз пожалел о своих навыках езды на коне и миллион раз — о словах, бездумно брошенных подбежавшему перепуганному адъютанту. — Позовите... Константина... — прохрипел ему на ухо Ермолов и упал в обморок, еще не зная, как сумел ошибиться. То был неясный порыв души, несдержанное давнее желание, подпитанное гудевшей от боли головой да расплывающимся миром перед глазами. Тогда хотелось лишь защиты, стыдливой, режущей гордость, и Алексей поддался, как тот юнкер-мальчишка, не в силах удержать собственные слова во рту. Теперь же мир, лишь недавно обретший привычную четкость, стал ненавистен Ермолову всего за пару мгновений. Он действительно ошибся — бесповоротно, глупо. Константин Павлович долго звенел дробным неприятным смехом, услышав прозаичную историю травмы Алексея. Упал с коня — какая глупость! Ермолов из-под полуприкрытых век наблюдал, как он стирает выступившую слезинку в уголке глаза, как язвительно ухмыляется в лицо адъютанту и выпроваживает его вон. По разбитому об камень виску стекала неровная струйка крови, отбитая спина напоминала о себе болью при любом движении, но Ермолов молчал, не смея казаться слабым при государевом братце. — Да-а, Алексей Петрович, — протянул Константин, подходя к кровати — его собственной — на которую он загадал положить Ермолова, — как вы так облажались! Алексей ничего не ответил, только свел брови на переносице, лишь этим показывая свое недовольство. Не было сил говорить. — В следующий раз упадете, когда идти будете? — поинтересовался Константин, вовсе не ожидая ответа. Ему было достаточно беспомощности Ермолова, наслаждения от издевательств. — Вот неудача! Наследник русского престола цокнул языком, не переставая ухмыляться, и отошел от постели. Загремели какие-то банки под тихую ругань Константина, но Алексей не стал поворачивать голову: наверняка Романов решил отметить такое удачное падение. — А что, нынче кони совсем лютые, да? — веселился цесаревич, наконец перестав греметь. — Три года на них ездишь, а они, собаки этакие, сбрасывают! Ермолову до смерти хотелось выплюнуть что-то обидное, язвительное, увидеть мелькнувшее удивление в светлых и глупых глазах Константина, однако все тело беспрестанно болело, не давая сложить буквы в слова. Конь Алексея и правда был добротный: послушный, ласковый, да только испугался резкого скрипа сломавшегося дерева и сбросил седока. — Когда снова возомните себя птицей, дайте мне знать, — послышался совсем близко голос Романова, уже лишенный обычной издевки, — еще раз вашу тушу адъютант не поднимет. Почувствовалось касание теплой ткани к виску. Ермолов скосил глаза, удивленно наблюдая, как Константин Павлович одной рукой сосредоточенно стирал присохшую кровь, попеременно окуная тряпку в таз с чистой водой и аккуратно обходя рану. Вторая рука его сжала предплечье Алексея с ощутимой силой. — На вас все заживет, как на собаке, — бросил Константин, окончив часть процедуры. Он промыл тряпку и перешел ниже, на руки и ноги, где в разорванной ткани мундира виднелись кровавые царапины. Алексею вдруг ужасно понравилась идея впечатать кулак в некрасивое лицо цесаревича, чтобы тот замолчал хоть на мгновение, но мысль эта вскоре исчезла: Константин, отмыв грязь от всех полученных ран, вернулся к той, что на виске, и задумчиво посверлил ее взглядом. — Некоторое дополнительное лечение я вам обеспечить могу, — пробормотал он и порывисто прижался к влажной коже губами. Ермолов задержал дыхание, отдаваясь воле наследника престола. Константин вскоре отпрянул, стрельнул взглядом в напряженное лицо Алексея, и поцеловал порез на плече, также быстро и чувственно. Затем еще один, еще — ни одна рана не осталась без внимания, каждая горела от мокрых касаний губ, будто точно начиная заживать быстрее. К своему великому неудовольствию Ермолов ощутил, как стремительно краснеет, и, пересилив щемящую боль в шее, отвернул голову. — О, значит, вы можете двигаться, — заметил радостный Константин Павлович. — Вы, Алексей Петрович, лгун. Перевернитесь на живот. Ермолов тихо простонал что-то невнятное, не находя достаточно сил для такого сложного действия. Он двинул рукой и тут же сморщился от боли, тяжело выдыхая. — Что же вы, как баба, — выплюнул Константин с презрением. Подсунув свои теплые, шершавые руки под спину раненого генерала, цесаревич медленно перевернул его. Парой настойчивых касаний он избавил Алексея от мундира, оставляя его только в пропитавшейся потом рубашке. Ермолов, ощущавший себя до крайности неуютно, помычал в знак протеста. — Не брыкайтесь, — строго приказал Константин, кладя руки на широкую спину Алексея. — В этом плане вы мне неинтересны. "Как же", — хмыкнул про себя Ермолов. Только дурак не заметил бы долгие и совершенно однозначные взгляды, которыми наследник престола имел свойство одаривать Алексея не так уж и редко, особенно выделяя его ягодицы. Ермолову ли не знать, насколько интересен он был Константину, когда цеплялся за его плечи и упрямо сдерживал рвущиеся стоны. Впрочем, сам генерал предпочитал об этом не вспоминать. Две горячие руки подняли рубашку к плечам, освобождая поврежденную спину, на которой некрасивым багровым пятном расползался будущий синяк. — Жить будете, — хмыкнул цесаревич, проводя подушечками пальцев по покрасневшей коже. — Угораздило же вас, на мою голову... Короткие теплые поцелуи посыпались на спину, покрывая всю гематому целиком. Алексей прикрыл глаза, расслабляясь в неправильном блаженстве, практически засыпая под градом легких касаний. Все закончилось слишком быстро: Константин отпрянул, в последний раз провел ладонью по чужой спине и вернул рубашку на ее законное место. — Спите. Все равно сейчас вы крайне бесполезны для армии. Может, и не только сейчас. Цесаревич неприятно ухмыльнулся. Он обвел странным взглядом лежащего Ермолова напоследок и, развернувшись, пошагал к двери. Его грузная, нескладная фигура удалялась все дальше, пока Алексей не издал резкий полустон. — Я вас... ненавижу, — произнес Ермолов, собравшись с силами. Константин повернулся. С радостной улыбкой на губах, со сжатыми кулаками, он выглядел до невозможности польщенным. Несколько шагов — и вот наследник престола снова стоит у кровати, нависая над Алексеем с высоты своего роста. Невыносимый человек. — Это я знаю, — ласково произнес он. — Двигайтесь, генерал. Ермолов не успел подумать, к чему была эта просьба. Всего через несколько мгновений кровать прогнулась под весом еще одного тела, и Константин весело глянул на Алексея, поворачивая голову. Ермолов пропыхтел, пододвигаясь чуть ближе, чтобы обнять цесаревича одной рукой поперек туловища и почувствовать быстрый поцелуй на своих губах. В чем-то Алексей Петрович точно ошибся. Только вот в чем?