Lueur persistante

Стив всегда был солнцем, тихим, ярким и уверенным. Тем, кто придержит за плечо, встряхнёт, подскажет, поправит воротник. Нянькой для друзей младше и опорой для тех, кто старше, но с момента смерти одного человека всё оборвалось. Так же как и жизнь Эдди. Всё пошло наперекосяк сразу после этого. Он пытался не подавать виду о том, что чувствует. Старался молчать, терпеть боль, что испытывал, прятать её под слоем притворного спокойствия. Но медленно он просто напросто начал гаснуть, будто умирающая в космосе далёкая звезда, чей свет некогда был ярким и радовал других людей, но взорвавшаяся в миг. Он старался сохранить хотя бы какую-то часть себя. Солнечного и сияющего, а не такого, каким он был сейчас. Дастин в последнее время ходил странный, будто знал что-то, после чего ему лишь нужно было делать вид, а не быть и впрямь скорбящим. Будто носил внутри маленькую, дергающуюся под кожей тайну. Как-то раз он сидел на прохладном капоте своей машины и смотрел на рассвет. Не смог ночью сомкнуть и глаза, только и видел перед глазами его. Даже возникали мысли, а вдруг глаза и мысли его не обманывают, вдруг он и впрямь жив. Вдруг то, что он считает концом, не конец вовсе. Он ведь не видел смерти Эдди своими глазами. И эта щель в реальности позволяла надежде жить. Он кутался в джинсовку, она не грела физически, всё же рукавов не было и сама она не была шибко теплой, пропитана сигаретами и металлом, жизнью, которая слишком рано оборвалась. Но на душе всегда было хорошо, когда он был в его джинсовку, что когда-то Мансон дал ему. Стив втянул прохладный воздух, как будто пытаясь заполнить им ту дыру, что жила у него в груди. Когда полез за пачкой сигарет в карман той же джинсовки с обложкой альбома “the last in line” на спине, как вдруг он увидел то, что не мог увидеть в жизни. Ну не мог. В поле стоял он. Эдди, чертов, Мансон. Стоял, тихо любовался и очень грустно улыбался, устало, будто извинился за что-то невысказанное. Стив замер. Сердце ударило так сильно, что боль прошла по ребрам. Он не верил, что это правда он. Не может он сейчас видеть человека, что мертв уже несколько месяцев, надгробие чьей могилы он всегда вытирает от ужасных надписей о том, что он культист и убийца. Он стирал их, пока пальцы не начинали болеть, будто таким образом мог смыть весь тот яд, что горожане выплёвывали на имя Эдди. Смыть и с себя тоже — за то, что не был рядом. Стив моргнул, ожидая, что видение исчезнет. Что всё это — игра усталого мозга, бессонницы, вымотанности и чужой джинсовки на плечах. Но фигура не исчезала. Стояла, как и прежде, в траве по колено, тонкая, немного сутулая, с привычно растрёпанными волосами, которые ветер перебирал так бережно, будто боялся спугнуть. — ..Эдди? — сорвалось почти шёпотом. Голос дрогнул, как у ребёнка, который боится, что сейчас его надежду разобьют. Фигура едва заметно качнулась, и Стив почувствовал, как холод пробегает по позвоночнику. Эдди шевельнул губами — будто хотел сказать его имя, но воздух между ними был слишком густым, слишком нереальным, чтобы пропустить хоть звук. Поняв, что Стив его не слышит он подошел к нему, всё с той же улыбкой, полной горечи и сожаления и большими глазами, что глядели с нежностью и печалью. Он аккуратно положил руку тому на плечо, чтобы Харрингтон убедился, что сейчас перед ним стоит именно он, а не галлюцинация на фоне стресса, неразделенной обреченной любви и бессонных ночей. Тело отозвалось раньше разума — резко выдохнул, будто из груди вышибло весь воздух. Его пальцы дрожали, а мыслей не было вовсе: пустота, звенящая, ошеломляющая. Он хотел обнять Мансона, ударить, схватить за воротник, встряхнуть до хруста костей и выматериться — выть, кричать, выливать всё, что копилось месяцами: боль, бессилие, тоску. Сколько нервов он ему вытрепал, сколько бессонных ночей он из-за его “смерти” он пережил. Хотел объяснить, что ненавидел себя сильнее, чем способен был ненавидеть мир. Но не мог сделать совсем ничего, просто смотрел с застывшим на лице шоком и тихо катившимися слезами. Слёзы были горячими, почти обжигающими — слишком живыми, чтобы всё это могло быть сном. Эдди смотрел на него так, будто сердце его разбивалось на глазах. Прямо в тот момент, когда он видит слезы Харрингтона — Эй… — прошептал он едва слышно, почти нерешительно. Пальцы его чуть сильнее сжали плечо Стива, будто пытаясь вернуть его в тело, в настоящее. — Не плачь, Харрингтон. Не из-за меня. Хватит того, сколько слез ты по мне раньше пролил. От этого голоса — родного, теплого, чуть хрипловатого — Стив будто провалился внутрь себя. Ноги под ним дрогнули, броня, которую он держал месяцами, хрустнула, и он едва не опустился на колени. — Почему? — выдохнул он, почти не узнавая собственный голос. Он звучал надорвано, пусто. — Почему.. ты.. как.. Эдди, мать твою, что это вообще.. что происходит? Эдди отвел взгляд, будто взвешивая важное решение. Сказать сейчас было бы путанно, а потом.. Стив может и не захотеть его видеть, ведь он принес ему много боли. — Ты ведь уже и сам понял, что я не умер. Был жив и живу сейчас. Дастин не знал о том, что я мог провернуть и в конце концов провернул. Я не могу сказать всего. Эдди вновь окинул его взглядом, но уже более привычным, ухмыльнулся, заметив то, в чем Стив был сейчас на месте бывшего дома Эдди. Он коротко фыркнул, качнув головой, будто не веря собственным глазам: — Харрингтон.. серьёзно? — голос его стал чуть теплее, мягче, почти шутливым. — Ты всё это время носил мою джинсовку? Стив вздрогнул, машинально прижал ткань к себе, будто пойман на чём-то личном. Щёки едва заметно порозовели, хоть утренний холод и должен был скрыть это. — Должен признать, мне за это уже много раз могло перепасть, но меня боялись тронуть. А вообще.. она напоминала мне.. Он не решился продолжить о ком или о чем, но Эдди и сам понял. Эдди понял слишком хорошо — по тому, как Стив сглотнул, как его плечи едва заметно дрогнули под грубой джинсовой тканью, по тому, как взгляд на секунду ушёл куда-то в сторону, будто там, в пустоте между стеблями травы, скрывалось признание, которого он ещё не мог сказать вслух. Улыбка Эдди стала мягче. Не ухмылкой, не привычной маской, а чем-то тихим, почти бережным. — Напоминала обо мне, — сказал он так спокойно, будто произносил самый очевидный факт в мире. Стив резко втянул воздух — так, будто слова эти ударили сильнее, чем если бы Эдди закричал на него. — Я.. — он запнулся, чувствуя, как горло снова предательски сжимается. — Это глупо звучит. — Ни капли, — перебил Эдди. В его голосе не было насмешки, только усталость и та странная нежность, которой он, кажется, тоже боялся. — Не стоит считать глупым то, что делает нас людьми, Стив. Какое-то время они стояли молча, просто смотря друг на друга со всей нежностью, что испытывали, но боялись проявить, сделать первый шаг. Стив наконец позволил себе дышать полной грудью, медленно отпуская напряжение, которое держал месяцами. Он не знал, с чего начать — слова казались слишком малыми, чтобы вместить всю ту бурю, что жила внутри. Эдди сделал шаг ближе, осторожный, словно боясь сломать что-то хрупкое, что только что возникло между ними. Его пальцы снова коснулись джинсовки, теперь уже не для проверки реальности, а чтобы держать Стива рядом. Все слова были лишними сейчас, Харрингтон посмотрел Эдди в глаза и вдруг подался вперед, легко целуя его и сразу же отстраняясь, прикрывая губы пальцами, чтобы полностью осознать то, что только что сделал, поддавшись мысли, что долго хоронил в себе. Эдди замер на месте, глаза расширились, словно в них вспыхнуло неожиданное осознание. Его пальцы, что держали джинсовку, на секунду сжались сильнее, словно пытаясь не дать моменту ускользнуть. — Стив… — выдохнул он тихо, почти шёпотом, — ты… Но слов больше не было нужно. Их взгляды, насыщенные месяцами тоски, боли и надежды, говорили сами за себя. Сердце каждого билось слишком быстро, но вместе, словно синхронизируясь в этом тихом рассвете, где вокруг была только мягкая трава и первые лучи солнца. Стив медленно опустил руки, не отстраняя их полностью, а оставляя лёгкий контакт, который говорил о доверии, о разрешении быть собой, о том, что страхи и утраты больше не владели ими. Эдди сделал шаг навстречу, их тела оказались рядом, настолько близко, что каждый вдох сливался с дыханием другого. И на мгновение мир перестал существовать вокруг: не было ни травы, ни рассвета, ни джинсовки — был только этот момент, этот миг, когда всё прошлое и всё, что было сломано, начинало медленно склеиваться обратно. Стив почувствовал, как напряжение, что держал внутри месяцы, как броня, наконец, трескается, позволяя эмоциям быть настоящими, без фильтров, без защиты. Эдди улыбнулся, чуть коснувшись губами его руки — не словами, не обещаниями, а просто прикосновением, которое значило всё.