Two Broken Hearts?

      Они не виделись с тех пор, как ускользнули по своим комнатам гонщиков - с дверьми, со стенами, с холодным воздухом Вегаса между ними. Новость пришла поздно. Пришла тогда, когда они уже должны были устроиться в своем гостиничном номере, с плотно задернутыми шторами, защищающими от шума тех, кто отчаянно хочет стать знаменитым, и тех фигур, что давно канули в лету. Все это должно было стихать на фоне со щелчком замка на тяжелой деревянной двери. Вместо этого они оставались в своих гнетущих боксах, спрятанных внутри металла другого, не менее гнетущего бокса - белого и папайевого на каждом повороте. Они остались и ждали. Ждали неизбежного.       Ждали, когда лев будет выпущен из своего логова.       И теперь он преследовал их, притаившись в подлеске, с глазами, подобными лазерам, мерцающими в темноте, выжидая малейшую возможность увидеть свою цель. Они были мишенями, и команда отправляла их на охоту без какого-либо прикрытия.       Впервые их взгляды встретились, когда их выводили из зоны хоспиталити, одного за другим. Ландо оглянулся, услышав долетевшие до его ушей австралийский акцент, и столкнулся взглядом с Оскаром. Младший поднял глаза: пальцы сжимали напиток, фальшивая улыбка застыла на его лице - для прессы, для соцсетей. Но Ландо это понимал. Он всегда понимал. Ведь эта улыбка не достигала его глаз, не затрагивала глубинный блеск. Там виднелась лишь пустота. Единственным отражением были настырные рекламные щиты, подмигивающие Ландо, словно насмехаясь над тем, что он стал брендом. Насмехаясь над тем, что он продал душу.       Он находился в дюймах от чемпионства. Но теперь потихоньку уходил от него на мили.       Их машины отвезли их в отель по отдельности. Наверное, так было правильно. Действительно, какую светскую беседу они могли бы вести? Это была бы насильственная тишина, отдающаяся эхом в кожаном салоне, вызывая горечь и тошноту. По крайней мере, наедине, только с Джоном, он мог смотреть в окно, пока мимо проносились вывески - сверкающие, гламурные, заманивающие людей, обещающие им славу, статус и богатства за пределами воображения.       Все это - поддельное. Все это - тщательно продуманное. Все обещания - те, что к утру будут нарушены.

***

      Тащась в свою собственную комнату, несмотря на то, что предыдущие три ночи он провел в номере Оскара, Ландо приложил карту к своей двери. Глухой пластиковый щелчок, и она подалась внутрь. Холодный воздух тут же ударил в лицо, окутал, втянул его. В номере ничем не пахло… А в номере Оскара пахло их одеколонами, их шампунями, их протеиновыми батончиками, их сексом - интимной близостью растворенной в каждом углу. Комната Ландо, нетронутая с момента заселения три дня назад, пахла лишь спертым кондиционированным воздухом и высушенным в барабане бельем. И больше ничем.       Он швырнул ключ карту на стол, сбросил рюкзак и обернулся, глядя на кровать. Простыни гладкие, идеально заправленные., подушки аккуратно лежат поверх, словно немое обещание. Обещание одиночества.       Прежде чем у него появился шанс решить, что делать дальше, раздался стук. Быстрый. Точный. Намеренный.       Это мог быть только один человек.       Но он не хотел этого. Он не хотел, чтобы он был здесь сейчас. Не хотел слышать утешений вроде "было так близко, мне жаль" или "теперь мы можем сражаться по-настоящему, на равных, как и хотели весь сезон". И в свою очередь он не хотел утешать своего напарника и любовника, которому теперь самый быстрый голландец на земле дышал в спину. Ведь что, блять, он мог сказать на это? "Не бойся, просто покажи свою лучшую езду"? К черту. Если бы они поменялись ролями, Ландо сам был бы в ужасе от того, что надвигается из пустынного марева.       Поэтому он медленно потянул дверь на себя. Хмурость застыла на его лице, усталость прочно вросла в его кости, рука все еще сжимала дверную ручку, когда он встретил его взгляд.       — Послушай, Оск, мы можем просто…       Но закончить мысль ему не дали. Вместо этого его схватили: одна рука обвила запястье, отрывая от дверной ручки, другая легла на его талию, и обе начали толкать - настойчиво, уверенно - пока Ландо не попятился назад. Он спиной стукнулся о стену слева от двери и едва успел услышать, как та захлопнулась.       Тело Оскара прижалось к нему, грудь к груди, вдавливая Ландо в стену, не оставляя и шанса на побег. Инстинктивно Ландо поднял свободную руку и уперся ладонью в плечо Пиастри, стараясь создать хоть немного пространства между ними. Но вместо того чтобы отступить, Оскар перехватил и это запястье, прижимая к стене рядом с его головой.       Захваченный. Удержанный. Подчиненный.       — Оскар…       — Не надо, — эта фраза прозвучала как рык, как приказ.       Пальцы вокруг запястий Ландо сжались так сильно, что он на мгновение задумался о том, не придется ли ему скрывать синяки под длинными рукавами рубашки в катарской то жаре.       Их лбы почти соприкасались, однако в этом не было ничего нежного. Напротив - крошечный промежуток между ними был натянут, как струна, наполненный смыслом, расчетом, намерением.       — Не пытайся это исправить.       Он и не собирался. Хотел огрызнуться, выкрикнуть ему это в лицо. Как он вообще мог попытаться это исправить? Какой теперь толк от слов? Все кончено. Все уже случилось. Решения были окончательно приняты и исполнены, вне их контроля. Он не собирался пытаться исправить положение, потому что это просто невозможно.       Зато воздух между ними становился все горячее, гуще, будто насыщаясь медленно зреющим ожиданием и тревожной неопределенностью следующего шага. В полумраке их взгляды метались, и Ландо попытался отодвинуться хоть на дюйм, но тщетно. Каждая молекула Оскара была прижата к нему, удерживала с силой, куда большей, чем просто физической.       — Не пытайся это исправить, когда ты все еще выигрываешь.       Едва слова Оскара успели осесть в его сознании, как в груди вспыхнула ярость. Ландо резко выгнулся, сбивая чужие руки. Хватка Оскара ослабла, и Ландо повел их вниз, пока их ладони не встретились. Переплетая пальцы - контрастно интимно, почти кощунственно нежно - он использовал момент удивления Оскара и одним движением развернул их. Теперь Оскар ударился спиной о стену, а руки Ландо пригвоздили руки Оскара к блеклым обоям, вдавив в то же самое место, где секунду назад стоял он сам.       — Да ты уже перебрал все возможные варианты.       Голос Ландо сорвался низким, хриплым, насыщенным яростью. Потому что эта ситуация была всем сразу - слишком многим, слишком острой, слишком живой. Но уж точно не решенной.       Оскар лишь пристально смотрел на него в ответ. Ландо снова прижался к нему, но на этот раз ближе, чем прежде. Они ощущали биение сердец друг друга. Животы их сомкнулись, уловив дыхание друг друга - рваное, неровное. А бедра прижались там, где они чувствовали растущую твердость друг друга.       Наступила доля секунды абсолютной тишины среди этого хаоса. Миг неподвижности, три бесконечных секунды, когда никто не шевелился и не произносил ни слова. И в этой звенящей паузе Ландо казалось, что он слышит неприятный треск игровых автоматов в лобби семью этажами ниже.       Затем рот Оскара набросился на него - резко, стремительно, так внезапно, что Норрис на целых два удара сердца не понял, что происходит. Но затем сознание догнало тело, и он целовал в ответ с той же силой, с той же яростью - оба требовали вести, оба пытались командовать, оба хотели иметь контроль над другим, оба не могли найти единственный правильный ритм, который бы не рушился на следующем же вдохе.       Оскар снова навалился на него всем своим телом, и Ландо, пойманный на мгновение врасплох, уступил дюйм. Всего один. Но этого оказалось достаточно. Оскар тут же перехватил инициативу, отталкивая Ландо назад, заставляя идти того спотыкающимися шагами через всю комнату.       Ландо бы сопротивлялся - правда-правда, он действительно бы это сделал - но в следующий миг Оскар вцепился в его футболку так яростно, что ткань жалобно скрипнула, будто готовая вот-вот разорваться. Поцелуй прервался ровно настолько, чтобы стянуть ее с тела и небрежно отбросить куда-то в сторону, а затем его губы вновь сомкнулись на губах Ландо. Зубы сталкивались, языки переплетались, дыхание превращалось в смешанный вздох и стон. Ландо сорвал футболку и с Оскара, оставляя между их ртами едва дюйм - ровно столько, чтобы стянуть ткань, не теряя контакта и не выпуская друг друга из этой близости.       Ландо был почти уверен, что их целью была кровать, хотя Оскар все еще вел его назад, а он лишь слепо следовал, с полным доверием, в котором он сам еще не был уверен - было ли оно ошибочным или абсолютно верным настолько, что это не имело значения.       В итоге он стукнулся с диваном, рухнув назад на подушки, сползая так, что оказался в лежащем положении, а вес тела Оскара опустился на него сверху.       Пальцы Оскара отчаянно пытались расстегнуть пуговицу на джинсах Ландо, а когда у него это получилось, он без раздумий направил руку внутрь, чтобы безжалостно сжать эрекцию британца почти до боли. Ландо в свою очередь провел ногтями по спине Оскара, заставив того выгнуться и издать грязный стон. Затем Ландо принялся за его шею: поцелуи, которые были не столько поцелуями, сколько животными укусами. Ему стало абсолютно поебать, как это будет выглядеть потом.       Весь мир говорил о парнях в цветах папайи. Возможно да, они действительно могли дать всем повод для разговоров.       Каким-то образом, на этом узком диване им удалось снять джинсы и все лишнее нижнее белье без всякой суеты. Вся та одежда, разбросанная по омерзительно узорчатому ковру, стала жертвой отчаянного желания и болезненной потребности. Они грубо терлись эрекциями друг о друга.       Когда рука Ландо скользнула между ними, взяла член Оскара и начала надрачивать, размазывая предэякулят, а глаза заблестели желанием бросить дразнящую фразу о том, как же младший отчаянно хочет его, чужая рука снова схватила его за запястье, отдернула и прижала к дивану рядом с головой.       — Нет.       — Нет? — Ландо приподнял бровь.       — Нет.       После этих слов ничего не последовало, потому что Оскар снова набросился на его рот, зубы задели нижнюю губу Ландо. Поцелуй заставил его глаза закрыться, а стон непроизвольно сорвался прямо в рот Оскара - столь же спорный, сколь и наполненный нуждой.       Когда палец начал входить в Ландо - сухой, уверенными движениями - он вздрогнул. Глаза широко распахнулись в несогласии. Затем он повернул голову достаточно, чтобы прервать поцелуй. Оба тяжело дышали, оба мучительно возбуждены, оба мучительно отчаянны. Оба готовы трахаться грубо, яростно, без лишней нежности.       Вот чем был весь этот сезон. Никакой командой работы, никакого равенства.       Было лишь одно из двух: выиметь или быть выиметым.       Без возможности свободно двигаться на маленьком диване, Ландо резко приподнял бедра, заставив Оскара издать стон удовольствия от трения снизу, а затем и взвизгнуть от неожиданности, когда Норрис перевернул их, из-за чего Оскар свалился с несчастного дивана на пол. Ландо моментально нависнул над ним, схватив его за запястья прежде, чем тот успел пошевелиться. Он растянул его руки над головой и, потратив лишь секунду, ухватился одной рукой за оба запястья и пригвоздил к полу.       Дыхание у Ландо учащенное, будто он только что пробежал марафон, в то время как Оскар уставился на него снизу: зрачки его расширены от вожделения, как кролик при виде света фар приближающейся машины. Он ожидал следующего хода. Ландо не отрывал он него взгляда, пока медленно засовывал два пальца себе в рот. Не отрывал взгляда, пока облизывал их. Не отрывал взгляда, когда вынул их с причмокиванием. Слюна потянулась нитью от его губ к пальцам, а затем упала обратно на губы. Оскар отвел взгляд от его глаз лишь для того, чтобы проследить за тем, как язык Ландо показался, чтобы слизнуть ту слюну со своей нижней губы. Затем Оскар снова уставился в этот беспощадный взгляд сверху. Глазами Оскар умолял Ландо остановиться и никогда больше не останавливаться одновременно.       Запястья были все еще прижаты в мертвой хватке над его головой. Ландо с наслаждением наблюдал за тем, как Оскар мог лишь стонать, да выгибаться и тяжело дышать, пока он вводил в него палец. Сначала достаточно медленно, чтобы создать ту самую нужную степень жжения, но и достаточно быстро, чтобы убедиться, что Оскар уже растаял под ним. Он добавил второй, погружая, давая Оскару привыкнуть к растяжению, прежде чем добавить третий. Но все равно это было быстро, беспощадно. Это напомнило Оскару, что случившееся задело Ландо так же глубоко, как и его самого.       Это было уравниванием, приведением к общему знаменателю.       Это было всем, что дисквалификация сделала с ними.       Ландо все же хватило предусмотрительности, чтобы плюнуть на ладонь, прежде чем провести рукой по своей длине, все еще также глядя на Оскара. Он сдерживался, чтобы не зажмуриться от удовольствия. Но он все же удержал себя от того, чтобы слишком увлечься, ведь то, что предстояло далее, было в миллион раз лучше.       Когда он прижал головку своего члена к Оскару, вздох, вырвавшийся у младшего гонщика, был самым мелодичным звуком, который Ландо когда-либо слышал.       Он все еще держал запястья Оскара в своей крепкой хватке над его головой, наблюдая, как напрягаются мышцы на его животе, плечи. Отрывая взгляд от Пиастри, его другая рука легла на внешнюю сторону левого бедра Оскара, раздвигая ноги шире, давая себе больше пространства, чтобы продолжить входить глубже. Только их прерывистое дыхание наполняло воздух, больше ничего. И в последний раз их взгляды снова встретились.       Взаимное отчаяние. Взаимное предательство. Взаимная безнадежность.       Ландо трахал его. Жестко, грубо, быстро, доминируя, до слез. Не оставляя времени на дыхание или раздумья. Да, они делали это грубо и прежде, в моменты нужды. Они делали это, когда у них было всего пятнадцать минут до командного брифинга. Они делали это за полчаса до выхода перед камерой. Они делали это после успешных уикендов с ликующим адреналином и кайфом победы. Они делали это и после провалов, оплакивая то, что могло бы быть, вытирая друг другу слезы ленивыми движениями.       Но они никогда не делали это в гневе.       Следы от их укусов заметно оставались на коже, о чем они очевидно пожалеют позже. Пальцы Оскара сжимались в ответ на руку Ландо, чья хватка становилась только сильнее. Их лбы соприкоснулись, прильнули друг к другу. Нежное прикосновение резко контрастировало с тем, как Ландо безжалостно входил в Оскара, словно только это и удерживало его от срыва. Их губы соприкоснулись. Очередной отчаянный стон вырвался из уст Оскара. Когда Ландо ощутил, что близок к финишу, он обхватил рукой болезненно твердый член Оскара, дроча ему в такт его быстрым движениям. Оба кончили с разницей в секунды - Ландо глубоко внутри Оскара, а Оскар измазав их животы.       Ландо, проявив внимание, сразу вышел из Оскара, пока сперма была еще теплой и облегчала скольжение. Он разжал пальцы на его запястьях, и на секунду, в тусклом свете, Ландо показалось, что он различает тени будущих неизбежных синяков вокруг запястий Оскара.       Он рухнул на ковер рядом с ним, не касаясь ни дюймом кожи. Их сбившееся дыхание постепенно выравнивалось, приходило в общий ритм, пока они отходили от этого яростного, насильственного пика.       Тишина повисла между ними тяжелой паузой, как нарушенные обещания, как слова, которые нельзя вернуть обратно. Они не прикасались. Не искали друг друга руками. Не переплетались ногами, не прижимались, не искали утешения в привычных движениях.       Они просто лежали в темноте, на колючем, слишком ярком ковре, опустошенные и разбитые, пока дыхание возвращалось к ровному темпу, а конечности постепенно вспоминали, кому принадлежат.       — Я.. блять, мне страшно, — выдохнул Ландо. Слова разошлись в горячем воздухе вокруг них, смешавшись с запахом пота, секса и чего-то еще.       — Мне тоже, — ответил Оскар. И эти два слова принесли некоторое утешение, совсем крошечное облегчение.       Ландо вздрогнул, когда едва ощутимые кончики пальцев скользнули по его руке. Он медленно повернул голову, чтобы взглянуть на Оскара, различая его черты в темноте.       И когда их взгляды вновь встретились, Ландо поднял руку, чтобы коснуться его. Пальцы Оскара нашли его пальцы, такие же остывшие от кондиционера в номере, и медленно переплелись с его — будто заново создавая контакт, связь, которой они так боялись и так жаждали.       Они выдерживали этот взгляд, потому что это было единственное, что они сейчас могли позволить себе. Никакие слова не могли исправить положение. Никакие обещания не прозвучали бы честно.       Но лежа здесь, на полу, обнаженные и истощенные, использованные друг другом, они могли хотя бы притвориться. Хоть на мимолетный вдох, что нет десятков тысяч людей, мечтающих урвать кусочек их. Что вес престижной команды не давит на их плечи. Что ни на одном их движении не висит будущая карьера, репутация, миллионы глаз.       Они могли притвориться - совсем ненадолго - что они не застряли в темной, болезненно запутанной и безнадежной ситуации, где для того, чтобы один из них осуществил свою мечту… другой должен потерять свою.       Двадцать четыре очка. Два уикенда. Два разбитых сердца?