Как песок сквозь пальцы

Пальцы скользят по ребрам — настырные, жаркие, чуть липкие по влажной коже. Как это лето в Хэндяне, как эти полные жаркого марева дни и неостывающие душные ночи. И открытое окно не спасает, и кондиционер на последнем издыхании. От этих пальцев тоже ничего не может спасти. Гун Цзюнь накрывает их своими ладонями, скользит вверх по запястьям, предплечьям, плечам. Чуть сжимает собственные — на шее и зарывается в растрепанные взмокшие волосы. Чжан Чэхань мурчит. Почти как настоящий огромный кот ластится к рукам, дрожит всем телом. Время течет за зашторенным окном, за запертой дверью, за пределами номера — вязкое, липкое, медлительное, когда это не нужно, но слишком быстрое сейчас. До рассвета четыре часа. Умирает снаружи луна, звезды перемигиваются безмолвно, и скоро не останется на бесконечном темном небе ничего ярче них, и они погаснут тоже, уступая заре. Чжан Чжэхань кусается: опускается сам, опускает голову, прижимаясь сначала губами к руке, потом прихватывает зубами нежную кожу, проглатывая стон. Ужасный человек, бессовестный, ужасно любимый — Гун Цзюню опять придумывать, откуда взялись синяки, царапины или «где ты нашел комаров, лао Гун?». Гун Цзюнь тянет за волосы в отместку, Чжан Чжэхань с готовностью запрокидывает голову, выдыхает тихо, сладко. Снова двигается, вверх и вниз, медленно, невыносимо медленно, словно бы у него (них?) есть всё время мира. Его нет. Нет времени и нет никаких шансов. Бесконечное в самом начале, оно бежит сейчас, ускользает сквозь пальцы, и ничего, ничего нельзя сделать. Ничего нельзя сделать, только украсть у себя пару часов сна, лишнюю минуту на подходе к площадке, несколько секунд долгого взгляда. Чтобы глаза в глаза, чтобы как сейчас. Чжан Чжэхань охает, — дуновение горячего ветра; улыбается довольно, но недолго — Гун Цзюнь сцеловывает его улыбку; и стонет на грани слышимости, уже лежа на спине. Тихо-тихо скрипит кровать, назойливо гудит кондиционер, но сбитое дыхание всё равно остается самым громким звуком. Они лежат кожа к коже: жарко и влажно. Чжан Чжэхань пахнет потом и гелем для душа — горькие травы. И Гун Цзюнь никогда не думал, что ему понравится так, что он захочет так — с этим человеком. Только с этим человеком. До изнеможения, до сведенных мышц, до шума в ушах, до закончившегося в легких кислорода. Он хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, ничего не чувствует несколько следующих мгновений, но знает, что всё ещё держит Чжан Чжэханя в своих руках. Одной — за шею, с тыльной стороны, второй — за талию, впиваясь пальцами в нежную кожу на боку. Держит крепко, почти исступленно, и не собирается отпускать. Между ними мокро, пот стекает по вискам и плечам, и теплое дыхание мажет прохладой на взмокшей шее. Чжан Чжэхань — запыхавшийся, утомленный — смеется счастливо, но почти беззвучно, и Гун Цзюнь целует этот насмешливый рот, улыбающиеся губы, щеку, ресницы на прикрытых веках, очаровательное ухо. Утыкается носом в висок и дышит-дышит-дышит. Чжан Чжэхань течет у него по венам, оседает в легких, остается терпким привкусом на языке. Время течет — за окном, за дверью, за пределами гостиницы, в невыносимо жарком Хэндяне, по улицам, вдоль дорог, на каждой съемочной площадке. Время неумолимо и равнодушно, безжалостно и беспристрастно. Но оно еще есть.