Обсессия

К полудню с кухни доносилась знакомая возня — Хэммик, судя по всему, пытался воскресить себя и окружающих через магию яичницы и чая. Порой казалось, что этот болтливый дурак — самый адекватный и приспособленный к жизни элемент пизданутой компании. В гостиную, через полуоткрытую дверь, тянулся спасительный шлейф — запах поджаренного бекона, масла и чего-то углеводного. Аптечка для похмельной души. Эндрю, не открывая глаз, инстинктивно отвернулся от света, бьющего в окна, и перевернулся на другой бок. Диван жалобно скрипнул, а его лицо опалило чужое дыхание. Тёплое, ровное, с лёгким оттенком вчерашнего алкоголя. Что? Мозг, затянутый ватной пеленой и химическим отголоском «пыли», отказался соображать. Но тело среагировало раньше мысли. Нервный, резкий рывок — и он с грохотом обрушился с узкого дивана на прохладный, пыльный пол. Удар локтем и бедром отозвался тупой болью, тело заныло в протесте. Особой, пульсирующей тяжестью отдалась голова. Соображай. Эндрю медленно, с тихим стоном, который он тут же подавил, приоткрыл глаза. Свет резанул по нервам. Он приподнялся на локтях, отряхивая сон и осколки воспоминаний. Его взгляд упал на диван. Там, подмяв под себя скомканный плед, мирно спал Нил. Лицо было бледным, под глазами синеватые тени, но дыхание ровное. Он лежал на спине, заняв большую часть пространства. Так. Только сейчас, глядя на него, в сознание Эндрю накатило тяжёлой, неопровержимой волной озарение. Вечер. Клуб. Бокал с газировкой, в который попросили добавить крепкого. «С тобой». Поездка. Его собственная, чересчур трезвая для такого вечера концентрация. Нил на коленях у тротуара. Холодный асфальт. Доведение до этого самого дивана. «Не сдохни до утра». Всё сходилось. Логическая цепочка была безупречной, как всегда. Но один вопрос повисал в воздухе, острый и неудобный, как камень в ботинке: сколько он, чёрт возьми, выпил вчера после этого, чтобы в итоге прилечь рядом? И, что важнее, почему? Он не помнил момента, когда вернулся в этот дом после того, как уехал. Последнее чёткое воспоминание — руль в руках, пустынные улицы за лобовым стеклом, тяжёлая тишина, от которой звенело в ушах. А дальше — провал. Не полный, а мутный, как грязная лужа. Обрывки: отблеск света на стеклянной бутылке, звук льющейся в стакан жидкости, собственное отражение в тёмном окне — лицо, лишённое выражения, но с напряжёнными скулами... И всё. Белый шум. Он смотрел на спящего Нила, пытаясь выудить из памяти хоть что-то, что объяснило бы его присутствие здесь, на этом диване, в трёх сантиметрах от чужого дыхания. Ничего. Только смутное, почти тактильное ощущение, что тишина в пустом доме после полуночи показалась ему... неприемлемой. Как пустой экран после сбоя. Или, может, он просто настолько ебнулся, что вернулся проверить, не захлебнулся ли Джостен собственной блевотиной. Но это не объясняло диван. Это не объясняло близости. Из кухни донёсся звон посуды и голос Ники: — Эй, призраки! Живые там? Завтрак готов! Иначе всё сам съем! Эндрю провёл рукой по лицу, ощущая глубокую усталость в костях. Усталость системы, пытающейся проанализировать данные, которых нет. Вопросов было больше, чем ответов. Раздражение, знакомое и почти успокаивающее, начало пробиваться сквозь похмельную муть. Оно было чище путаницы. Понятнее. Он всегда знал, что делать с раздражением: подавить, устранить источник или игнорировать. Но источник сейчас был уязвим, беззащитен и спал. И это добавляло новую переменную. Как минимум, он знал, с чего начнёт это «прекрасное» утро. А потом... Потом нужно будет разобраться с этим пробелом. С этим несанкционированным приближением, которое он сам себе позволил в состоянии, которое его система почему-то не зафиксировала. Первый вопрос у Эндрю уже был готов. Он звучал у него в голове, холодный и чёткий: «Что произошло после того, как я ушёл?» И в глубине души, в том месте, где обычно жила только уверенность, шевельнулся неприятный, чужой червь сомнения. А что, если он не захочет знать ответ? Эндрю Миньярд никогда не позволял себе терять контроль над дозой. Не из принципа, а по прагматике. Контроль — это респиратор, единственное, что отделяет от удушья. Алкоголь, таблетки, порошки — это медикаменты. Корректирующие препараты для неисправимой реальности. Он знал свою переносимость, как хороший пациент знает свою историю болезни. Это был режим приёма. Нарушений режима не было. Не могло быть. Что же стало спусковым крючком для срыва? Для этого провала, этой амнезии, этого немыслимого возвращения и того, чтобы прилечь рядом, как нуждающийся в тактильном контакте идиот? Ответ лежал на поверхности с такой ясностью, что вызвал приступ тошноты острее любого абстинентного синдрома. Он дышал с дивана в соседней комнате. Ответом был Нил Джостен. Его сумасшедший, безоговорочный акт доверия. Его деструкция, за которой Эндрю наблюдал как ведущий специалист по своему собственному случаю, и в которую, выходило, допустил соучастие. Он нарушил режим не потому, что захотелось больше. Он нарушил его потому, что психика потребовала седации после непереносимого давления нового диагноза: его система дистанцирования дала критический сбой. Алкоголь перестал быть препаратом. Он стал симптомом. Показателем того, что защитные механизмы не сработали. Он медленно, с ощущением, будто его тело — это чужая, плохо собранная биомашина, поднялся, уперевшись в подлокотник. Спавший Нил даже не дрогнул. Эндрю двинулся к кухне, следуя за запахами как за ориентиром в состоянии спутанности сознания. Он медленно, с ощущением, будто его тело собрали из ржавых деталей, поднялся, уперевшись рукой в подлокотник дивана. Спавший Нил даже не шевельнулся. Эндрю поковылял в сторону кухни, следуя за спасительными запахами. Картина, открывшаяся ему, была настолько же абсурдной, насколько и привычной. Ники, как истинная хозяюшка в апокалипсисе, накрывал на стол. На нём был уёбищный фартук с какими-то розовыми пони, явно найденный на задворках шкафа. Он ставил тарелки с яичницей и беконом, напевая что-то себе под нос. Привычный цирк, продолжавшийся, пока мир горел. — Водички? — бросил Ники, лишь на секунду оторвавшись от своих дел и скользнув оценивающим взглядом по Эндрю. Взгляд был профессиональным — он видел степень потрёпанности, бледность, тени под глазами. В нём не было ни насмешки, ни сочувствия. Была простая диагностика, как у механика, глядящего на разбитую машину. Эндрю молча кивнул, опускаясь на один из кухонных стульев со стоном, который он не смог полностью подавить. Стул заскрипел. Он закрыл глаза, чувствуя, как комната медленно вращается. Триггер. Джостен. Диван. Провал в памяти. Все кусочки пазла были на месте, но картина, которая складывалась, была ему глубоко, инстинктивно неприятна. Она пахла слабостью. Его собственной. Перед ним с лёгким стуком поставили большой стакан ледяной воды. Он открыл глаза, взял его и сделал несколько долгих глотков, чувствуя, как холод прочищает горло и немного отгоняет туман. Ники уже вернулся к своим пони и яичнице, будто ничего не произошло. И, возможно, для него так и было. Просто ещё одно похмельное утро в доме, полном психов. Но для Эндрю всё было иначе. Он сидел за кухонным столом, сжимая стакан, и понимал, что уравнение изменилось. В нём появилась новая, непредсказуемая переменная. И эта переменная сейчас храпела в соседней комнате, а в его памяти зияла дыра размером с несколько часов и одно необъяснимое решение — быть рядом. — Нил ещё не проснулся? — уточнил Ники, сбрасывая дурацкий фартук на соседний стул и оценивая свою работу: стол ломился от простой, но обильной еды. Завтрак для выживших. Эндрю, всё ещё пытавшийся склеить рассыпающиеся мысли, лишь невнятно мотнул головой, даже не глядя в его сторону. Но Хэммику слов не требовалось. Он улыбнулся шире прежнего, и в этой улыбке читалось не просто веселье, а какое-то торжествующее любопытство, словно вчерашнего коллапса для него не существовало вовсе. Он что-то пронюхал. Или просто рад был возможности устроить небольшой эксперимент над живым материалом. — Тогда... — протянул Ники с театральной значительностью, потирая руки. — Пойду разбужу его. А ты, — он указал пальцем на Эндрю, — пока сходи на второй этаж и подними остальных. Кевин, должно быть, впал в кому, а Аарон обещал позвонить Кейтлин, пора бы. Это было изгнание. Аккуратное, но настойчивое. Уйди с кухни, дай мне понаблюдать за твоим подопечным в неконтролируемых условиях. Эндрю почувствовал мгновенный, острый протест где-то глубоко в груди — не эмоцию, а физиологическую реакцию отторжения. Иррациональное желание остаться. Не чтобы контролировать ситуацию. Чтобы контролировать взаимодействие. Чтобы быть буфером между бесцеремонным любопытством Ники и уязвимым, беспомощным состоянием, в которое он, Эндрю, по необъяснимой причине, был допущен. Мысль была настолько чужой, что он физически поморщился, как от внезапной боли. Он резко отодвинул стул, поднялся. Голова закружилась, но он проигнорировал это, сосредоточившись на резком движении. — Только не устраивай цирк, — сказал он голосом, который пытался звучать плоским, но получился просто истощённым. Предупреждение без силы. — Я? Цирк? Никогда! — воскликнул Ники, уже выходя из кухни в сторону гостиной. Его шаги были полны зловещей энергичности. Эндрю задержался на мгновение, слушая, как шаги затихают в коридоре. Он стоял, упираясь ладонями в край стола, чувствуя, как холодная поверхность дерева проникает сквозь кожу. Он должен был идти. Поднимать остальных. Выполнять простую, бытовую задачу. Возвращаться в роль члена группы, а не дежурного санитара при конкретном пациенте. Может быть, в механических действиях — постучать в дверь, назвать имя, получить стон в ответ — он найдёт хоть какой-то намёк на прежний, понятный порядок. Порядок, в котором он не просыпался на одном диване с Нилом Джостеном, не зная, как и зачем он там оказался, и почему мысль о том, что Ники сейчас нарушит его сон, вызывала такую тревогу. Но даже поднимаясь по скрипящим ступеням, он всем существом мониторил звуки, доносящиеся снизу. Ждал голоса Ники — громкого, бесцеремонного. Или, что ещё хуже, голоса Нила — сонного, хриплого, полного того самого стыдливого смущения, которое Эндрю, по идее, должен был наблюдать со стороны. А не испытывать на расстоянии, как собственный симптом. Миньярд методично, без лишней суеты, пытался вернуть Дэя в мир живых. Тот был закутан в одеяло по самые уши, лицом в подушку, и отзывался на толчки лишь глухими, негативными стонами. Рядом на тумбочке уже дважды вздрагивал и жужжал телефон Аарона — настойчивые звонки Кейтлин. Эндрю бросал на аппарат бесстрастные взгляды. Ему настолько не нравилась её навязчивость, её претензия на нормальность, её попытки выдернуть Аарона из их ядовитого болота, что брата он твёрдо решил будить самым последним. Пусть помучается с объяснениями. Это будет маленьким, молчаливым наказанием за его слабость к ней. Внизу же разворачивался спектакль иного рода. Ники, войдя в полутемную гостиную, увидел фигуру на диване и, недолго думая, с силой дёрнул за угол пледа, в который укутался Нил. Резкий рывок, лишающий укрытия и равновесия. Инстинкт выживания сработал раньше сознания. Нил рефлекторно, почти в животной панике, подскочил, как на пружине. Глаза его широко распахнулись, испуганно скользя по незнакомой в утренних сумерках комнате, выхватывая очертания мебели, чужой потолок. Это была не его комната. От резкого движения мир поплыл, голова загудела адской, пульсирующей болью, точно в череп залили раскалённый свинец. Он схватился за виски обеими руками, сдавленно застонав. Звук был сырым, неконтролируемым — нечто среднее между болью и отчаянием. — Ты совсем свихнулся? — выдавил он, уставившись на Хэммика своим самым ледяным, недовольным взглядом. Но в этом взгляде, помимо ярости, читалась и растерянность. Где я? Что происходит? Почему всё так болит? — Доброе утро! — весело парировал Ники, ничуть не смущённый. — Подъём! Ароматная яичница ждёт, а наш уважаемый водитель, — он сделал многозначительную паузу, — уже на ногах и исполняет обязанности будильника для остальных. Выглядишь, кстати, прекрасно. Прямо картинка для галереи современного искусства под названием «Полное поражение печени». Нил не ответил. Он медленно опустил ноги с дивана, поставив босые ступни на прохладный пол. Каждое движение отзывалось эхом во всём теле. Память возвращалась обрывочно, как вспышки света в туннеле: бар... вкус отвратительной смеси в бокале... холодное стекло машины... и Эндрю. Всё время — Эндрю. Его профиль в свете приборов, его плоский голос, его... присутствие. А потом — пустота. И пробуждение здесь, в этом доме, с головой, готовой взорваться, и Ники перед ним, сияющий как долбанутый рождественский гном. Он провёл руками по лицу, пытаясь стереть и остатки сна, и липкий стыд от собственной беспомощности. Где сейчас Эндрю? Мысль пронеслась сама собой, настойчивая и неотвязная. А Миньярд, едва заслышав снизу сдавленный, хриплый, но безошибочно узнаваемый голос Нила, замер посреди комнаты. Рука, уже занесённая для очередного грубого толчка, зависла в воздухе. Он не осознавал, что слушает. Уловил раздражение и усталость в этом звуке. И что-то внутри, какая-то скрипучая шестерёнка его внутренней диагностики, на мгновение заклинило. Не сломалось — замолчало. Белый шум. В это же время телефон Аарона на тумбочке вновь подал признаки жизни. Он завибрировал, затанцевал на деревянной поверхности, назойливо как последний контакт с миром, который сейчас не имел права на существование. Резкий, отрывистый звук вернул реальность. И с ней вернулось раздражение — густое, кислотное, поднимающееся по пищеводу. На себя, на эту ситуацию, на навязчивые звонки, на собственную заторможенную реакцию. Его действия стали резкими, почти механическими в своей терапевтической жестокости. Это была не ярость. Это была санация. Раз. Он не просто стянул, а сорвал одеяло с Кевина, обнажив его в футболке и боксерах. Лишение комфорта. Шоковая терапия. Дэй жалобно замычал, пытаясь вцепиться в исчезающее тепло. Два. Не глядя, почти не целясь, он схватил вибрирующий телефон и швырнул им в сторону кровати. Аппарат со звонким, удовлетворяюще хрустящим звуком ударился о голову брата и упал на пол, наконец замолчав. Аарон вскрикнул от неожиданности и боли — побочный эффект. Три. Эндрю уже не смотрел на результат. Он развернулся и быстрыми, несмотря на похмельную тяжесть, шагами вышел из комнаты и двинулся вниз по лестнице. Не побежал. Но спуск был слишком стремительным, гравитационным. Это был не спуск. Это был бросок вниз, к источнику того голоса, к той сцене, которую он оставил, но которую, выходит, продолжал считать своей зоной ответственности. Или, что ещё вернее, зоны карантина, которую нельзя оставлять наедине с болтливым, непредсказуемым вектором заражения по имени Ники. Он сошёл вниз и остановился в дверном проёме гостиной, его дыхание было чуть учащённым, как после короткой, но интенсивной нагрузки. Взгляд мгновенно зафиксировал картину: Ники, стоящий посреди комнаты с дурацкой улыбкой, и Нил, сидящий на краю дивана, бледный, с тёмными кругами под глазами, одной рукой всё ещё сжимающий виски. Они оба повернулись к нему на звук шагов. И в этот момент Эндрю понял, что у него нет плана. Он просто стоял здесь, сжав кулаки в карманах, глядя на Нила, и его голова, чёрт победи, была всё так же пуста в отношении того, что произошло прошлой ночью после его отъезда. Амнезия. Но одно он знал с предельной, мышечной ясностью: его место сейчас здесь. Здесь. А Ники, со своей яичницей и дурацким фартуком, был контаминантом . Посторонним элементом в строго контролируемой среде. И его нужно было удалить. — Возможно, я разбил Аарону голову, — произнёс Эндрю, его голос был плоским, но в самой интонации сквозила привычная насмешливость. Он говорил о потенциальном братоубийстве так, будто сообщал о сломанной тачке. Декларация факта, а не раскаяния. Нил, всё ещё пытаясь унять пульсирующую боль в висках и собрать мысли воедино, слова Эндрю пропустил мимо ушей. Они долетели до него как отдалённый шум, лишённый смысла. Он лишь тупо смотрел на Миньярда, отмечая, что тот стоит прямо и выглядит... собраннее. В отличие от него самого, разобранного по винтикам похмельем. — Что ты сделал? Ники не сомневался в словах кузена, Эндрю был способен на такое, но обязан был уточнить. Его веселье слегка поутихло, уступив место практичной озабоченности. Мёртвый или покалеченный брат-близнец — это уже осложнение, даже для их адаптированной к хаосу реальности. — Меня заебал его телефон, — объяснил Эндрю, как будто это было исчерпывающим показанием для акта насилия. — Поэтому я решил две проблемы одним ударом. Разбирайся. Он пожал плечами, демонстрируя полное безразличие, и сделал несколько шагов вглубь комнаты. Не к Нилу. Не к Ники. Просто в пространство, заняв позицию наблюдателя, с которой мог видеть и того, и другого, но не принадлежал ни одному. Нейтральная территория под его контролем. — Блять, Эндрю, — вздохнул Хэммик, уже направляясь к выходу из гостиной, чтобы оценить ущерб наверху. — Хоть бы не насмерть... Он выскочил в коридор, и наступила тишина. Тишина, в которой остались только они двое. Гул в голове Джостена понемногу отступал, уступая место осознанию. Он сидел на диване, Эндрю стоял в нескольких шагах, глядя куда-то мимо него, в стену. Прежде чем он успел что-то сказать, Миньярд обернулся к нему. Взгляд был привычно пустым, но в нём читалось нечто, заставившее Нила замолчать. Не угроза. Требование к молчанию. Или, возможно, предложение не начинать то, к чему нет готового сценария. — Двигайся, — сказал Эндрю, кивнув в сторону кухни. — Пока Ники разбирается с трупом, нужно съесть его еду. Иначе обидится. Это не было приглашением. Это был приказ. Но в нём, в этом абсурдном, бытовом предложении «съесть еду», была странная, железобетонная нормализация происходящего. Как будто всё, что случилось — клуб, выпивка, возможно, убитый брат, провал в памяти — было просто очередным симптомом их общего синдрома. А симптомы не обсуждают. Симптомы переживают, следуя простому, животному распорядку: не задавай лишних вопросов, не пытайся анализировать провалы, просто ешь яичницу, пока она горячая. Это был не побег от реальности. Это был единственный доступный протокол выживания в реальности, которая внезапно перестала подчиняться каким-либо внутренним правилам, кроме этого — базового, пищевого. И в этом приказе, адресованном Нилу, Эндрю, возможно, впервые давал инструкцию не просто другому человеку, а соучастнику своего состояния. Партнёру по синдрому. И следующий шаг Нила — встать и пойти на кухню — был бы не послушанием, а молчаливым согласием с диагнозом. С тем, что отныне некоторые правила пишутся не в одиночку, а в соавторстве, скрипящей, неудобной, но неразрывной парой. — Ты серьёзно сейчас? — голос Нила был хриплым, но в нём уже слышалось первое живое раздражение, пробивающееся сквозь похмельную апатию. Он уставился на Эндрю, мол, ты только что сообщил, что возможно размозжил голову брату, и следующим предложением у тебя идёт «пойдём есть»? Эндрю выдержал его взгляд. В уголке его рта дрогнул едва уловимый мускул — не улыбка, а скорее нервный тик, сарказм или непроизвольное сокращение. — Да не убил я его, — парировал он, его тон был таким же плоским, как и прежде. — Наверное. Нил медленно, с усилием поднялся с дивана. Мир на мгновение поплыл, и он схватился за спинку, чтобы не упасть. Он смотрел на Эндрю, на его непроницаемое лицо, на эту абсолютную, леденящую способность отделять одно событие от другого. И что-то щёлкнуло. Не память, а понимание. Понимание того, что весь этот цирк, этот показной, преувеличенный цинизм — и есть ответ Эндрю на утреннюю растерянность, на невысказанные вопросы. Это его способ восстановить контроль. Создать внешний кризис, шумный и кровавый, чтобы отвлечь внимание (в том числе и своё собственное) от другого, более тихого и куда более опасного внутреннего сдвига. И, чёрт побери, это работало. — Ладно, — хрипло сказал Нил, отпуская спинку дивана и делая неуверенный шаг в сторону кухни. Его желудок сжался при мысли о еде, но пить хотелось невыносимо. А ещё он понял, что играть по новым, абсурдным правилам Эндрю сейчас проще, чем пытаться докопаться до правды, которую тот, похоже, и сам от себя прячет. — Но если он мёртв, ты объясняешь это Кейтлин. Он пошёл, слегка пошатываясь, мимо Миньярда, не глядя на него. Запах яичницы и коре из кухни стал чуть сильнее, почти реальным. Эндрю остался стоять на мгновение, глядя ему вслед. Его лицо ничего не выражало. Но когда он наконец двинулся следом, его шаги были чуть медленнее, будто он давал Нилу небольшую фору, чтобы собраться с мыслями перед тем, как снова столкнуться друг с другом уже за кухонным столом, в свете дня, под пристальным, любопытным взглядом Ники. Правила, похоже, снова изменились. Теперь в них появился пункт о допустимости контролируемого внешнего хаоса как приемлемом методе для маскировки хаоса внутреннего. И оба игрока, каждый по-своему, эти новые правила молча приняли. Разумеется, Аарон был в полном порядке, если не считать шишки размером с грецкий орех на макушке и похороненного телефона. Эндрю знал это. Нил, уже немного придя в себя, тоже это понимал. Даже Ники, в глубине души, не сомневался — броски Эндрю были точны, он не промахивался, если не хотел. Но последнего это ничуть не останавливало от бурной, терапевтически-гротескной беготни по дому с воплями: «Он жив! Слава богам! Но телефон... телефон не пережил трагедии!». Его крики, наконец, пробились сквозь сон Кевина, и вскоре вся троица — раздражённый Аарон, потирающий макушку, бледный и апатичный Кевин, и неугомонный Ники — спустилась вниз. Кухня, мгновение назад бывшая изолированной палатой для молчаливого противостояния Эндрю и Нила, теперь наполнилась шумом. Ники уже хлопотал у плиты, доливая кофе и поджаривая новый бекон, оглушая всех псевдофилософскими комментариями о хрупкости бытия. Аарон мрачно ковырял вилкой яичницу, время от времени посылая в сторону Эндрю немые обвинительные реплики, на которые тот не реагировал вовсе. Кевин просто сидел, уставившись в стену, отрешённый, как после сеанса электрошока. А в центре этого цирка, за кухонным столом, сидели двое. Нил, медленно и методично поедавший тост, будто каждое движение было частью восстановительной гимнастики. И Эндрю, сидевший напротив, не притронувшийся к еде, лишь медленно вращавший в пальцах полную кружку чёрного кофе. Он не участвовал в разговоре. Он наблюдал. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство между тарелкой Нила и окном, но периферийным зрением он вёл мониторинг за каждым микродвижением Джостена: как тот чуть морщится от слишком яркого света, как его пальцы слегка дрожат, когда он подносит стакан с водой, как его взгляд, скользнув по столу, на секунду задерживается на его, Эндрю, руке, сжимающей кружку. Это была тишина внутри шума. Изолированный кокон невысказанного в море пустой болтовни. Они были физически здесь, за одним столом с остальными, но пространство между ними было заряжено тем же напряжением наблюдения, что и в машине, что и у дивана. Только теперь его маскировал грохот посуды, спор о тактике, затеянный Ники и Кевином, и ворчание Аарона. И в этом коконе они обменивались не словами, а симптомами. Нил демонстрировал последствия вчерашнего решения. Эндрю — свою невозмутимую функцию наблюдателя. Но оба знали, что это наблюдение — уже не пассивное. Оно было частью сделки. Частью того самого синдрома на двоих, где один допустил падение, а другой обязался его зафиксировать. Даже здесь, в самом эпицентре привычного хаоса.