Аннигиляция: Ante Factum*

Аурель — популярный ангел. Он только недавно начал свою карьеру, а уже собирает стадионы. Ауреля любят — за мастерство игры на арфе, за плавные движения танца, за струящийся водопад холодного блонда волос и пронзительно голубые глаза. Точнее, глаза у него, вообще-то, серые. Но никто не запрещает пользоваться линзами. Аурелю лучше знать, как должен выглядеть идеал! Аурель весь — идеален: от метафорических перышек крыльев и до кончиков отполированных ногтей. Он не покрывает их лаком — в Эдеме в тренде естественная красота. В Эдеме — Аурель один из многих, равных. Здесь, перед взглядами тысяч зрителей, собравшихся в амфитеатре, он — единственная звезда. Только лучшие из лучших получают право при жизни лицезреть чудо. Редко кому выпадает шанс: только вернувшимся с триумфом воинам, только знаменитым гладиаторам. Мало кому доведется увидеть зрелище во второй раз. Великим мужам позволено глядеть на сцену с первых рядов, их добродетельные матроны щурят глаза с галерки. Им, наверное, еще и вуали мешают — Аурель их тоже почти не видит. Пестрое марево тонет и блекнет, а при свете софитов и вовсе истончается до миража. Аурель только знает и чувствует, какими взглядами прожигают фанатики свое божество. Восторг эйфории мог бы показаться болезненным, если бы не был настолько чистым. Жадное впитывание могло бы запятнать вожделение, если бы… оно было разрешено. Нет. Ангелы существуют не для того, чтобы их желали. Их религия не подразумевает соединения плоти и духа. Наоборот. Их религия — в том, чтобы дух от тела окончательно отрешился. Во всех смыслах. Сейчас — публика не помнит себя, впитывая мелодичный перезвон. Струны серебром подсвечивают голос, льющийся мягким свечением и дуновением снов. Аурель знает, простым смертным тоже не чужды сновидения. Иначе бы они не восприняли… Люди отличаются от ангелов — во многом, но не во всем. Что-то же позволяет этой жестоковыйной публике чувствовать тот же трепет, что вложил Аурель в трели под пальцами, в дрожание связок. Он сам сочинил припев! С куплетом помог наставник. Аурель помнит, он тоже наблюдает сейчас. Свыше, издали — через экраны дальнего видения — как и сотни тысяч глаз тех простых смертных, кому не оказана честь лицезреть светлый лик наяву. Наставник следит, не испортит ли Аурель партию, зацепив струну не правильным, а удобным пальцем. Этого не заметил бы никто из смертных! Но учитель такой оплошности не простит. Аурель не хотел бы огорчать ментора — и поэтому идеально выверяет каждый щипок. И дыхание перед взятием верхней ноты держит верно. И на гласной округляет рот. В бунтарском отрочестве казалось, что петь можно и с полуулыбкой, что канонические формы давно приелись и не радуют взор. Аурель опасался, что будет выглядеть недостаточно симпатично! Время и опыт полностью выветрили из головы подобный вздор. Ангелы — непревзойденны всегда. Потому что всегда максимально выкладываются. И под поощрительным, но строгим взглядом наставника. И перед восторженным буйством простых зрителей. И перед равными — тем более перед ними — дружеский взор взыскателен до самых мизерных мелочей! Аурель и сейчас не может о них не думать. Все ли видели, как эфирно, как грациозно вспорхнул-поднялся-явился артист на помост залитый мерцающим светом прожекторов, укутанный клубами разноцветного дыма, искрящийся неживым, но искусно поддерживаемым бутафорским огнем? Все ли видели, как рукоплескала толпа? Оценили ли, что сейчас она затаила дыхание? В совершенном соответствии с течением композиции! Мелодию для дебюта Аурель тоже сам сочинял. Выпускное задание. Метатрон, лишь для виду поколебавшись, поставил тогда высший балл. Метатрон — идеальный ментор. Так уж повелось — идеальность присуща ангелам. Аурель выступает далеко не впервые, но каждый раз явственно ощущает, как воплощает идеал всем собой. В каждом жесте и неподвижности. В звуках и паузах. Взглядом и голосом. Всему обучил наставник — ученик перенял. Ученик продолжает дело. Толпа любит. Сердца замирают в экстазе: высокое искусство неземным светом озаряет, затмевает, затапливает скудные их умы. Выступление ангела — единственная отрада. Его благосклонность — высшая цель. Но благосклонность нужно еще заслужить, на что и дается ангельское благословение: после одного ратного подвига герои поощряются на другой. Может, в следующий раз повезет больше, а там и до благосклонности недалеко… Каждый стремится отдать жизнь ради своего ангела. Метатрон научил принимать вполне благосклонно отчеты с донесениями о том, сколько сотен благородных воинов сложили головы в ратном бою. Просматривать списки поименно было бы слишком хлопотно. Имена героев не попадают в песни. Когда герой каждый, герой никто. Всё это людские забавы! Из всех предметов изучение верований и обычаев простых смертных казалось Аурелю самым скучным. Ведь в мире есть столько интересных вещей! Помимо искусств, его занимали науки — биология, кибернетика, физика космоса и мельчайших частиц. Столько в них неизведанного! Открытия каждый год! А установившийся в людском мире средневеково-античный уклад новизной не прельщает. И тем не менее… Перед ними можно выступать. Можно реализоваться вполне — вопреки, и несмотря на несовершенство воспринимающего сознания. А может, даже отчасти благодаря ему. Люди хорошо улавливают контраст — и отражают его резонансом. Их животная грубость подчеркивает утонченность ангельского существа. Выступление подходит к концу на пике — взлет духа, чудеса инженерного искусства — для людского взгляда — просто чудеса. Над сценой огромные голографические экраны, и люди видят своими глазами, как огромные крылья, выплавляясь из белого пламени, складываются и расправляются над головой. Над головой Ауреля — истинного ангела, любимого айдола. Идола. Пусть зовут как хотят. Пусть хотят и зовут. Аурелю иногда кажется, что их зов заменяет ему кислород. Последний аккорд — взять резко и почти прекратить — сразу, но так, чтобы призрачное эхо дрожало и дрожало в сердцах. Скрытые обертона — Метатрон научил первым делом. Физика незаменима в изучении тонких искусств. Духом управляет наука. Тело подчиняется разуму. А простые смертные живут, повинуясь велениям своих душ. Что поделаешь — они так примитивны, что всему отдаются сполна. Жажде крови во время битвы. Пороку при потакании плоти. Благоговейный трепет перед ангелом им также не чужд. Свет погашен, но пока не слышен шорох толпы. Не слышно даже дыхания — замерло, затаилось. Скоро, скоро тишина, подобно грозовой туче, прорвется громом овации — Аурель помнит и тихонько покидает помост. На бис выходить не принято. Чтоб успокоить зрителя, придумано прощальное световое шоу: белый ангел уходит в небо по нескончаемой лестнице с неправильной перспективой, потом она обращается лунным лучом, потом — растворяется в ночной глади. А белая чайка всё скользит, скользит — вместе с толпой Аурель следит за ней взглядом, провожает образ своей души. Встряхнувшись, скрывается за кулисами — в гримерке рассиживаться не намерен — проще воспользоваться геликоптером, чтобы уже через полчаса обсудить впечатления с тем, кто сможет оценить каждый звук и жест. Не смятенным сердцем, но холодным рассудком. Кто сможет не восхищаться тем, что недоступно пониманию, но со всем пониманием гордиться достойным учеником. Преемником.

***

«Непостижим. Невероятен. Не хватает слов. Наверное, зря обучился грамоте. Наверное, не стоило принимать тот подарок. И уж точно не следовало смотреть! Это было бы запрещено, если бы признавалось, что у некоторых простых смертных могут водиться личные магические экраны. Я больше не боюсь писать об этом в дневник, потому что уже этим вечером собираюсь сделать то, что… Нет, глупо врать, что страха нет. Кажется, только он и остался. Почти заслоняет трепет. Почти сливается с ним. Может, это одно и то же? Восхищение, восторг и ужас. Иначе почему то, что прекраснее всего в мире, толкает к тому, что ужаснее всего? Концерт Ауреля закончился (сколько?) много минут назад, а у меня до того дрожат пальцы, что боюсь не попасть в нужную картинку-кнопку экрана. Экран большой! Но гораздо меньше листа бумаги. Вот и вывожу эти жуткие строчки — еще кривее, чем обычно. Учитель бы за такое порол! Но я обучался грамоте сам. И сам сейчас произведу над собой ужасную кару. За дерзновение. За покушение на то, чего не достоин. Но это стоит того! В каждой белой прядке столько нитей божественного огня, во сколько раз мое существо ничтожнее. Конечно, стоит. На кончике каждого пальца вибрирует не только струна — дрожит сердце. Этой музыкой хочется дышать. Страшно представить, что к этим пальцам можно было бы прикоснуться наяву… Наяву я его даже не видел. Экран — он как сон… Зато видел того, кто видел! Мельком, правда, но этот экран — от него. О, он тоже волшебный и невероятный! Он очень похож. И всё же — Аурель уникален. (Вот, вспомнил слово!) Не понимаю, как это некоторые люди не сразу выбирают себе ангела. Мне вот всё стало ясно с первого взгляда. Точнее даже, не ясно, а наоборот. Как затмение. Неясно до сих пор… Наверное, уже можно было бы попасть по кнопке. Наверное, уже пора, и я просто тяну. Боюсь. Не верю, что всё уже решено. Я давно нашел в экране не только движущиеся картинки, но и буквы, и цифры (арифметику я плохо знаю, детям воинов она, как и грамота, ни к чему). Нашел и другие картинки — неподвижные. Из-за одной из них я тогда и обратил внимание… Кощунственно даже думать, но зазывное объявление этого заведения, напомнило мне о… нем. Хотелось, почему-то, написать «о тебе». Хочется писать так, будто ты это когда-то прочтешь. И сквозь землю провалиться охота, лишь бы ты об этом никогда не узнал! Аурель. Прости, что позволяю себе о тебе думать. Думать так часто — постоянно! — что падшая женщина с рекламы борделя своими длинными белыми волосами напомнила мне о тебе. О тебе мне всё напоминает. Трансляция (мудреное слово!) давно прервалась, а я так и не закрыл ее. Зажег экран снова, смотрю на последний застывший кадр — там чайка. Смотрю на картинки-кнопки внизу — на одной из них какой-то цветок. Или это такой узор?.. Экран гаснет. Время отложить письменные принадлежности. Нужна ли молитва? Мои записи — и так непрерывная мольба к тебе! Но сейчас придется молить кое-кого другого… Когда я нажму на кнопку под картинкой красивой девицы, когда введу в поле для букв запрещенный код… Когда потом нажму на зеленое — жизнь больше не будет прежней. Жизнь разделится на после и до».

***

Полночь в борделе. Казалось бы, самое время, но сегодня почти выходной — все герои отправились смотреть шоу ангела, им не до плоти. Те, кому не положена честь лицезреть наяву, всё равно постесняются явиться в дом порока — либо достанут контрабандные экраны, либо пойдут в молельни. Может, стоит ждать самых отчаянных и закоренелых — тех, от кого всегда много шума. Но таких клиентов Фаэрон отвадил от «Звезды Восхода» — как хороший хозяин он заботится о своих пташках. Фаэрон и сам своего рода инкуб. Солидарность! Потягиваясь, он откидывается на спинку дивана. Разводит руки, как для объятий, и сразу чувствует тепло с боков. Не глядя на девиц, по одному запаху скажет: та, что справа, с терпкой горчинкой — Глория, шатенка восхитительно зрелых тридцати лет; а другая, слева — зефирно-ванильное облачко — ангелического вида блондинка, малютка Элли. Гордость коллекции! Лицо заведения. Фаэрону не хочется открывать глаза, чтобы получше разглядеть это лицо. Ему проще вспомнить другое — то, которое оно так похабно напоминает. Совсем бесстыже! Именно так, как учил любить. Фаэрон утопает в мягких подушках, щурится от дыма благовоний и дрожащего света свечей. Сам решил, что такое освещение предпочтительнее неоновой дешевки. Неон — тоже наследие старины, но почему-то прочно связался с прогрессом. Наверное, так устроено у простых смертных — чем ядовитей и ярче, тем новей. А всё новое — символ греха, и, следуя такой логике, дом утех должен был светиться всеми цветами радуги. Стало быть, Фаэрон и тут идет наперекор. Он не сдерживает усмешки, поправляя унизанными старинными перстнями пальцами выкрашенную в кричаще-фиолетовый прядь. Фаэрону по вкусу смешение — стилей, жанров, эпох. Его наряд сегодня: шелковая черная рубашка с кружевным воротником и манжетами, но под манжетами, вместо браслетов, и под воротником, вместо ошейника, вязь черных кожаных ремешков. Связан собственноручно. Украшен на собственный вкус. Ноготки, покрытые черным лаком, постукивают по бордовому бархату обивки. Жаль немного, что поленился заказать кальян. Можно было бы занять мундштуком руки, когда нет желания запускать их под юбки прелестниц. По правде сказать, у Фаэрона такого желания нет почти никогда. Но он соблюдает установленный собой же регламент. Ни к чему обижать пташек! Они от души. Душа… На столике что-то вибрирует. Приходится приподнять бровь, чтобы разлепить правый глаз. Что за новости? Клиенты — и на личный номер? Фаэрон пытается разглядеть изображение на экране. Код 666. Смешно. Второй глаз открывается уже без усилия — сонное веко подбрасывает удивление. Давненько не вызывали! Кто? Зачем? Новые девочки записываются в чертоги порока иначе. Старые клиенты тоже не проходят в ту дверь. А эта… Этот вход для тех, кто готов потерять «душу». Вроде бы, люди до сих пор верят в этот концепт, хотя никогда не понимали, что он, собственно, значит. Фаэрон тоже не удосуживался разобраться, но в общих чертах ясно, что воспользовавшись этим кодом, призвавший его человек демонстрирует намерение расстаться с самым ценным, что у него якобы есть — с «бессмертной душой». Отдать ее «во власть темных сил». И посвятить свою жизнь служению демону. Ему, то есть. Фаэ. Фаэрону. Смешно. — Девочки! Папочку вызывают по делам! — веселится он, выбираясь из плена объятий, стряхнув сонно-пьяную лень. — У «папочки» еще бородка не отросла, а туда же! — надменное возмущение справа. — Глори, я же не напоминаю сколько лет тебе! А щетина у нас не растет от природы, мы же не варвары. — Вы? — смешок слева. — А кто вы? — Сверхсущества. — Вид абсолютно серьезный и невозмутимый. Фаэрон сумел даже встать на ноги и гордо расправить плечи. Косится на столик — телефон продолжает звонить. — Фаэ по-прежнему считает себя равным ангелам. — Скучающее контральто с краю кушетки. Рыженькая Сильви подтянулась. Не обнимала, но всегда первая, как поддеть! А на звонок надо бы и ответить… — Клевета! Не равным, нет. Лучше. — Фаэ сверкает взглядом на нарушительницу субординации, затем покровительственной улыбкой одаривает всех остальных и с цокотом хватает дрожащий смартфон. Лак по лаку — маникюр по столешнице. На ладони холодная тяжесть — чья-то судьба в руках. Черным ногтем на зеленую кнопочку. Без сомнений. — Здравствуйте! Бюро срочной демонической помощи, — представляется настолько бюрократически, что сам чувствует, будто на переносицу давит тяжесть фантомных очков, руки покрываются чернильными пятнами, а манжеты архивной пылью. — Чем могу помочь? Надеюсь, вы в курсе, что оплата только натурой. Девчонки прыскают и давятся хохотом. Прижимают ладошки ко рту, будто стараясь потише, на деле создавая идеальный фон. В трубке молчание. Дыхание. Какой-то невнятный звук прерывается кашлем. Звонящий не может выдавить и пары слов. Вообще-то, необязательно было отвечать лично. Фаэрон мог перевести звонок на секретаря. Мог прояснить вопрос в переписке. Но раз уж кто-то осмелился дождаться прямого соединения… Раз уж по рекламному сайту услуг вычислил нужный контакт и вызнал код… Сама такая целеустремленность заслуживает внимания! На ум приходят подходящие к случаю сцены книг из минувшей эпохи, тянет в чертовщину и канцелярщину: — Товарищ! Сам демон Фаэрон у аппарата, не задерживайте очередь! Сварливый тон побуждает откликнуться дрожащую тихую жалобность: — Я… в курсе платы. Мне нужна п-помощь… в одном деле… Говорит словно из глубокого обморока. Слышно, что звонит юноша — скорее всего совсем неопытный. Ни в чем. Фаэ понимает, что еще больше его не испугать, и меняет стратегию: — Отлично! Тогда как насчет личной встречи сегодня? — добавляет в голос кокетство и патоку. Почти жеманничает, накручивая для полноты образа на палец шелковисто-фиолетовую прядь. — За оплатой поможете скоротать ночь. Я, знаете ли, совсем не против развеяться! — С-сегодня?.. — Буду через полчаса. Ваш адрес зафиксирован системой, — Фаэ скачет с тона на тон. Легкомысленная поспешность. Механическая точность. Прожженная похотливость: — Не скучай, дорогой! Для полноты образа — жаль, мальчишка не видит, зато видят девчонки! — посылает далекому собеседнику воздушный поцелуй. Скоро далекий станет близким. Непозволительно близким. Хотя демонам позволено всё, Фаэ разрешает себе ещё больше. Для сверхбыстрого перемещения ангелы обычно пользуются геликоптерами. Шумные мухи! У демонов для этого служит подземка. Железный змий мигом домчит до ближайшей молельни. Молельни шаговой доступности — это удобно. Не только для прихожан.