Игры без аплодисментов

Когда все это началось? А, говоря откровенно, я и не помню… Очередной раз поднимаясь с кровати, наступая на помятые банки, я чувствую зацикленность — понимаете? Каждый день — как день сурка. Я хожу на концерты, появляюсь на студии, а потом просыпаюсь тут… Моя комната — грустная, даже сырая. Обои желтые, ни то от старости, ни то от сигаретного дыма. У окна дымит окурок в пепельнице — наверное, я выронила сигарету и уснула. Одежда лежит на полу, это дело привычное, наверное, ей там и место. На столе разбросана бумага, наверное, это тексты песен, которые я безуспешно писала раз за разом. Увы, я не могу создать такую композицию, которая бы пробирала до души, стала голосом поколения. Потому что я не талант, я не звезда… Я — ходячий образ. На сцене? А что на сцене? На ней я — и талант, и звезда! Смотря на себя во время концерта, я восхищаюсь. Я слышу этот вокал, что раздирает душу, этот крик, переданный в песне. Я вижу эту чертовку на сцене — как же охуенно она там смотрится, будто была рождена для нее. А за сценой — все так, как я и описывала ранее. Без сцены я — никто! И вот опять! День сурка, мать его, продолжается, как кролик с часами из Алисы… Ну, вы поняли. Я поднимаюсь нехотя, ведь мне незачем вытаскивать себя из кокона сна, но все же бытовые нужды прижали. Сперва я сажусь на кровать, в полумраке пытаюсь продирать глаза, я чувствую жжение и вместе с этим легкое помутнение. Слаб стал организм… Смешок над моими самокритичными мыслями вырывается сам по себе, он звучит так горько, так одиноко. На столе стоит одинокая банка пива, наверное, оно выветрилось, возможно, там мушки, но какая разница, в самом деле? Я хватаю ее, опустошаю двумя жадными глотками, сжимая алюминиевое основание. На губах растягивается блаженная улыбка, пустыня во рту вновь сменилась привычным для него оазисом. Громко выдыхаю, отвожу взгляд в сторону, утыкаясь мордой в плечо. От футболки пахнет не первой свежестью, потому лениво ее стягиваю и отправляю на пол, а взамен нахожу на нем что-то, что воняло чуть приятнее. Наконец я смогла встать на ноги, потянуться, как ленивая кошка, улыбнуться новому утру. Выход в коридор ощущался совсем другим. Приятные персиковые стены буквально блестели от чистоты, ковры даже намека на пыль не имели, семейные фото в рамках приятно дополняли атмосферу, а через приоткрытое окно по коридору несся приятный прелый аромат ранней осени, что-то напоминающее орехи и, наверное, корицу. Полагаю, мама уже встала, как и Луз, ведь малой в школу, потому мать должна нахлабучить чего-то вкусного для любимицы. Не подумайте… Меня мама тоже любит, возможно, даже сильнее, так что претензий ни к кому я не имею, кроме себя, разве что. Ванна была в конце коридора, потому, зябко поежившись от легкого сквозняка, я шлепаю босыми ногами в сторону требуемой двери; на мое благо та была открыта. Закончив с делом первой важности, я по привычке смахнула невидимые пылинки с бедер, а после прильнула вплотную к раковине. Оттянув пальцем веко, смотрю на красные глаза, капилляры, видимо, не выдержали такого короткого и некачественного сна. — Мерзость, — говорю я, смотря на рожу в отражении. Нет… Это не Люсия Носеда. Люсия — звезда, она прекрасна и недосягаема, она идеальна в своем воплощении… А я всего лишь Носеда, член большой семьи, который создает ей проблемы. Умывшись, я смотрю на зубную щетку. Может, сегодня осилю себя, возьму ее в руки и почищу наконец отростки, которые я так весело называю зубами? Шлепаю себя по щеке, пытаюсь привести мысли в порядок. Рука грубо хватает щетку… Я чищу зубы усердно, даже очень. Словно пытаясь разодрать бедные десны в кровь. Вроде уже посвежевшая, я позволяю себе наконец спуститься, явиться на глаза хоть кому-то, кроме тараканов из моей головы. На диване храпит мой братишка Хантер, рядом с ним — пластиковый таз. Стоило догадаться, почему маме приспичило открыть окна на проветривание: все же вонь блевотины не способствует внутреннему уюту. Легкая усмешка играет на моих губах. Вчера после студии звукозаписи мы неплохо оторвались, не удивительно, что его так скосило. — Люсия Носеда, я ожидаю от тебя объяснений! — вдруг послышался громкий голос за моей спиной. Я хватаюсь за голову, тихо шикаю себе под нос от легкого приступа головной боли. Медленно развернувшись, я вижу маму. Ее лицо выражает крайнее недовольство, оно и понятно… — Мы просто решили немного… — я замолчала на секунду, пытаясь собрать мысли в единый ком, напоминающий клейкую кашицу, — отдохнуть? — Третий раз на неделе?! — Аргумент был вполне убедительным, ведь наши «отдыхи» порядком стали напоминать запой. — Это будет последний раз… мам… — я опускаю голову. Пока я живу под ее крышей, я должна слушаться. Хоть денег у меня достаточно из-за всяких гонораров и так далее, я решила остаться с семьей. Ведь я не самостоятельная, я просто сопьюсь или сколюсь отдельно, а здесь… Родительские пропиздюлины позволяют оставаться в тонусе. — Скажи мне, Люсия, сколько таких «последних разов» ты мне обещала? Может, сотни? — Тысячи, — пронеслось у меня в голове, и я тихо гоготнула, вызывая у матери еще большее раздражение. — Лучше бы вы с Хантером в колледж пошли, ей-богу… У вас же были такие хорошие баллы. Я промолчала. Мама, как обычно, завела свою старенькую шарманку. Мой ныне покойный отец мечтал, чтобы все его дети были хорошо образованны, чтобы у них было все! Он откладывал деньги чуть ли не с моего рождения. Потом появился Хантер, причем совсем случайно, а за ним уже и Луз. Сумма на учебу росла в геометрической прогрессии, и я решила отказаться от мечты отца, потому что иначе нам не было бы за что есть, за что пить, а главное — где жить. Садясь за стол, я чувствую приятный запах. На тарелке лежит желтая воздушная масса, она не склизкая… аппетитная. Мамин фирменный грибной омлет, который вскружит голову любому. Даже вам, читающим мой душевный монолог. Вилкой я накалываю кусочек, закидываю его в рот, прикрыв глаза от удовольствия. — Я должна предупредить вас с Хантером о том, что если такое продолжится… я буду вынуждена вас выселить, — сказала мама, отвлекаясь от сковородки. Я впадаю в ступор… Как выселить? Куда… — Мам… я обещаю, сегодня был правда последний раз! Мы возьмем себя в руки… И я знаю, с чего стоит начать… ха… — Я говорила, заикаясь, я была расстеряна, я была, даже можно сказать, напугана. — С уборки и стирки, Носеда. От тебя пахнет чуть лучше, чем от бомжа, спящего на заправке, — заявила она строго, и я быстро закивала. — Да! Ты права, мама, пора бы уже брать все это под контроль! — я чуть засмеялась. Она же хоть и тяжело вздохнула, но, кажется, поверила в мои слова и удовлетворенно кивнула. Вдруг я слышу быстрый топот ног по лестнице. Луз выскакивает из коридора, бежит по направлению к кухне и бесцеремонно падает на привычное, отведенное для нее место. Честно говоря, в свои четырнадцать она на две головы порядочнее меня. Я постоянно гуляла, пробовала курить, пробовала алкоголь, встречалась с девушкой на года три старше меня… Да, золотые времена. Луз же — простая. Может, она тоже, конечно, гуляет, но, по крайней мере, я о ней ничего не слышала. — Вы опять вернулись посреди ночи? — Луз сказала это словно с упреком. Я глотнула кусок омлета и угукнула, подтверждая версию. — Куда ты так торопишься? Хоть жуй… Ну что за дети, — пробурчала мать, ударив ее легонько деревянной ложкой по лбу. — Мне надо до школы кое-кого провести, — гордо заявила Луз, а после чуть замялась, покраснев и уткнувшись носом в тарелку. — И кто же этот «кое-кто»? — с усмешкой спрашиваю я, а после, вертя вилкой в воздухе, предполагаю: — Неужто Робби с соседнего дома? — Фу… Нет! — вспылила девчушка, а я принялась гоготать, от чего тоже довольно быстро отхватила ложкой по лбу. Стоило догадаться, что смеяться во время еды вообще-то опасно. — А между прочим, Роберт — очень приятный молодой человек, — прерывая наши смешки, строго сказала мать. — Ну давай прикинем: если бы это был мальчик, он бы вставал пораньше, чтобы проводить ее до школы. Значит, я полагаю, это девочка? — Пользуясь крохами своего мозга, который не был мной прокурен или пропит, я делаю данное умозаключение. — Она хоть твоя сверстница? Или, не дай бог, моя сверстница? — Мама заинтересованно оперлась бедром на плиту и скрестила руки на груди. — Был грешок… — выдаю я с усмешкой, на что ложкой получаю уже по губам. — Ладно, предки, допросы как-нибудь в следующий раз, я опаздываю, — она резко вскакивает с места, а после слышен лишь хлопок двери. — Не, ма, ну ты видела, как она ловко свернула с темы! — возмутилась я, а мама отвернулась обратно к своему вареву. — Ты тоже молодец. Зачем ты ее в краску вгоняешь? Не хочет рассказывать — и не нужно, все равно похуже тебя она не вытворит. Я замолчала, стыдливо опустив голову к столу. Ох да, я еще то умела вытворять. Однажды привела к себе домой «подругу», сказала маме, что у нас внеклассная деятельность и она как старшеклассница помогает мне с проектом. Только вот мы немного не уточняли, что проект представляет собой глупые, но страстные поцелуи так еще с дверью, которую я в порыве глупых подростковых гормонов забыла закрыть. На самом деле это был не самый худший каминг-аут в истории, но блять… Как же тогда мне было неловко. И все же я ни о чем не жалею. Была бы у меня возможность, я бы вновь вернулась в то время и отжигала с ней по первое число. Ох уж эта Амелия Блайт… Ладно, не будем о ней. Все же какая-то сокровенная тема, и хоть я говорю сейчас с вами от всего сердца, вот это я пока не готова открывать. От сладкого запаха приятного завтрака с хрипом умирающей молодой лани встает Хантер. Махина около двух метров выглядел зеленым, с помутневшими глазами и тяжелыми вздохами. Я повернулась в его сторону, пережевывая уже остатки божественной еды. Хантер садится на стул, не дождавшись своей тарелки, падает головой на стол, бурчит и тихо матерится, комментируя свое неживое состояние. — Мгхг… Я вас с Вионной ненавижу, — тихо сказал он, а я заинтересованно на него взглянула. — Значит, и Парк с вами блядУшничает? — спросила мать, ставя перед его лицом тарелку с омлетом и свеженарезанным огурцом, от чего аромат свежести разнесся по всей кухне. — А ты только узнала? — с короткой усмешкой сказал он, а мама напряженно отвернулась, стараясь ничего не говорить в адрес своего названого сына. — Люсия, не забудь поставить его тоже в известность о моих претензиях, — после этого мама не остается с нами, она просто выходит из комнаты и, полагаю, удаляется к себе. Мне становится по-своему стыдно, ведь раньше, несмотря на все наши дебоши, мама оставалась с нами на кухне, завтракала хоть и невзлюбо, а сейчас просто встала и ушла. — А Луз завтракать будет? — Кажется, Хантеру вообще без разницы, то что происходит; в этом мы с ним разные, ведь я беспокоюсь о своем будущем на улице. — Так она уже позавтракала и ушла, — ответила я, начиная мять вилку меж пальцев, — ну, кстати говоря… Мама сказала, что если такое продолжится, она нас выселит. — О, черт. Наверное, придется перестать курить в комнате и ходить на крыльцо, как просила мама, — он слегка закатывает глаза. Я смотрю на него без какой-либо уверенности. — Ну и не только… Наверное, после удачных концертов нам пора прекратить бухать на целую неделю, — ответила я неловко. — Издеваешься?! И какой толк тогда от статуса звезды! — вскрикнул он, а я, напуганная, на него шикнула, прижав палец ко рту. — Да все, тихо, не кричи, — сказала я, а он нехотя замолчал. Дальше диалог у нас не пошел. Он поел, помыл всю посуду, а после пошел в свою комнату. Наверное, он сможет выжить за пределами дома сам, сможет, возможно, просыпаться в одном месте, не то что я. Вернувшись к своему обещанию, я вошла в комнату с боевым настроем. Я уже просто обязана победить этого мусорного монстра, которого все так уверенно называли моей комнатой. Сначала — пакет. Туда полетел мусор, тексты, которые превращались в непонятное месиво из-за пролитого на них кофе, чашки с плесенью, банки с тем же содержимым. Пахло мерзко. Затем пошла одежда. Оказалось, что действительно чистой одежды у меня мало, потому, снеся весь свой ширпотреб в ванну и загрузив стирку, я приняла для себя железобетонное решение: сегодня никуда не выходить. Закидывая пакет за плечо, как помойный Санта-Клаус, я выдвигаюсь на крыльцо, шлепая тапками через пальцы, оглядываюсь по сторонам. Наш район очень хороший. Видимо, родительский комитет Грейпсфилда насмотрелся отчаянных домохозяек и создал идеальный район из старых испанских гетто. Миленько. Наш дом из идеальной картины не выбивался, но вот его обитатели — да. Как минимум, мы с Хантером натурально походим на прошлых обитателей района, только стволов в штанах не хватает, а еще — бандан на лице, хотя, если говорить откровенно, банданы у нас есть. Это что-то вроде милой семейной договоренности: я ношу ее, закрепленной на поясе, Хантер — на голове, Луз — завязанной на руке. Так мы всегда сможем найти друг друга. Мусор отправляется в железный бак, а я — за корзиной со стиранным бельем, ведь его надо закинуть в сушилку. Как прекрасно, что она у нас есть. Стоит мне только встать на порог двумя ногами, меня за спиной окликают. — Бошка два уха, здорова! — Тон надменный, голос сиплый. О да, это барабанщица, ее сложно не узнать. Разворачиваюсь, как солдат, через левое плечо и смотрю на нее с прищуром. Глаз Парк видно не было, только белые линзы очков, отражающие солнечный свет. — Здорова, Парк. А ты что тут делаешь? — Я подошла к ней, мы робко обнялись в знак приветствия, и только тогда я смогла разглядеть ее лицо. Ее взгляд, наполненный общей жизненной радостью, словно она не бухала вчера с Хантером. — Что-что, пришла обрадовать семейство Носед, — она чуть развела руками. — Наш диск продался уже пятой тысячей, а значит, и десятка не за горами! — Да ну тебя, не лучший момент, чтобы шутить, — я была уверена, что диски в захудалом магазинчике Парков копятся где-то на задворках. — Да я серьёзно! Мне Уиллоу об этом сказала. По ее мнению, мы вдруг стали пользоваться популярностью среди подростков от тринадцати и до шестнадцати. Вся школа Грейпсфилда выпрашивает у нее новые копии наших песен, — она улыбалась, а я ее слушала и тактично кивала, — но тут есть минус: твоя мечта о романах с фанатками считай разрушена… Если тебя, конечно, не интересуют карапузики. — Сплюнь! Чтобы я?! Да никогда в жизни! — вспылила я, а она громко и раскатисто засмеялась. — Я же шучу, чего ты так напрягаешься? — она хмыкнула, а после опять глянула на меня так, что очки скрыли ее глаза. — Вообще, сегодня жду тебя с Хантером в нашем магазинчике, возьмем фургон отца и привезем еще часть дисков. — Только, Ви, давай без жести, окей? — говорю я, а она, тихо усмехаясь, пожимает плечами и, засунув руки в карманы своих брюк, уходит. Ну да, как с ней и без жести? Около шести часов вечера, заметно посвежевшие, мы с Хантером выдвинулись в магазинчик дисковых накопителей Парков. Он выглядел воодушевленно, наверное, новость о хороших продажах ввела его в абсолютный экстаз. Я же выглядела напряженной, понимая, что так просто ничего не кончится, ведь мы всегда отмечаем подобные события, а вылет из дома висит над нашими с Хантером головами. Первый поворот, за ним второй, и вот он — магазинчик. Здание ветхое и расположено на углу многоквартирника, который я ласково называю пробной версией человейника, таких много в Бостоне. За стойкой стоит Парк младшая, кажется, ее зовут Уиллоу. Я много раз видела, как она смущенно краснеет при виде Хантера, это забавно. Уиллоу не имела напряженного и самодовольного взгляда, как сестра, но ее надменный тон сохранялся в младшей на ура. Увидев нас, она сначала хмыкает, а потом, покраснев, забегает куда-то в подсобное помещение. Пока сестры там что-то выясняют на повышенных тонах, я, пряча руки в карманы, оглядываюсь по сторонам, рассматриваю диски с фильмами и музыкой, даже где-то вдалеке затесались игры. Полка, которая была отведена под нашу композицию, оказалась пуста. Я хмыкнула, смотря на это. — Не соврала, значит, — выдаю я сухой итог, и ко мне подскакивает Хантер, довольный как щенок. — Правда-правда, все скупили? — сказал воодушевленно он. Ведь если наши десять тысяч дисков скупят, мы получим неплохие деньги, и компания, отвечающая за нашу раскрутку, начнет с заработка вкладывать деньги в рекламу. Представляю свое лицо на большом табло, и как-то смешно становится, ведь такое табло, как у меня, вряд ли заслуживает висеть где-то на дороге и завлекать водителей. — Да еще бы я вам пиздела! Вы ведь негласные Парки, — сказала Вионна, перепрыгивая через стойку. — Скорее уж ты — негласная Носеда, — ответила я, а Хантер закивал, ведь все же берут большинством, правда? — Ой, упаси господь, — она даже перекрестилась, а мы раздраженно гмыкнули, переглянувшись. — Ладно, давайте. Батек одолжил фургон, но попросил ничего не делать с сидениями и еще вернуть его до рассвета. Мы заваливаемся в небольшой синий фургон. У него всего два места, все остальное предназначено для груза, но Хантер не растерялся и, как-то договорившись с Парком, принес старое кресло, которое в итоге парни прикрутили, и теперь у него свое козырное место. За рулем всегда ездит Вионна, несмотря на то, что даже я экзамен по вождению сдала на голову выше, ибо меня Парки за руль не пускают, а Хантер сам отказывается. Говорит, что не царское это дело — водить, лучше уж пусть шофер его катает, а это, между прочим, звучит уже обидно. Компания, которая выпускает наши диски, находится примерно в часе езды, потому у нас с головой есть время на общение. Я хочу завести тему о том, что нам пора прекратить кутить, но Вионна достает из кармана своей ветровки флягу и, пригубив из нее, начинает ехать быстрее. Честно говоря, нас уже не удивляет, что нас возит нетрезвый водитель; могу даже увереннее сказать, что у нас больший шанс разбиться с ней трезвой, чем с пьяной. Достав из кармана сигарету, я прикуриваю и, открыв окошко, стряхиваю пепел куда-то по ветру, возможно, в окна плетущихся за нами семейных машинок с недовольными этой жизнью людьми. Хантер вдруг переклоняется через сиденье Ви, хватает ее флягу. Я пытаюсь его остановить, но он дергает мою руку, а после пьет еще активнее. — Хантер, ну мы же обещали, — сказала я, а он, вернув флягу хозяйке, нахмурился. — Мне не восемь лет, чтобы я себя ограничивал в алкоголе. К тому же, сестренка, совсем скоро о нас узнает не только весь город, но и всё, мать твою, США! — он взмахивает ладонью, приобнимая мои плечи. — Представляешь? А потом и за бугор, туры в Европу, может, Азию… Мы — звезды, Люсия! Я — нет. Может, они и звезды, может, они и хотят тешить это амплуа, но я не такая. Я безответственная, не самостоятельная… Наверное, я все еще тот ребенок, которым меня испортили. Вионна тянет флягу мне. Я смотрю на это, глаза мои блестят, руки трясутся… Я звезда, я заслужила, я могу позволить себе хотя бы глоток.