Нас обвенчала Смерть

1

До того, как ласковое летнее солнце превратилось в безжалостное пекло, один тип снимал у меня комнату. Его звали Амир. Жутко надоедливый по моим меркам – его часто пробивало на поговорить, и это с натяжкой можно было назвать обменом информацией. Он трепался, а я слушал. Еще парень любил читать всякую конспирологическую ересь про парапсихологию и инопланетян, а потом, конечно, рассказывал мне, сколько бы я не отмахивался. Помню, однажды мы сидели перед телеком, смотрели запись с новостями, которую Амир сделал, чтобы показать мне. Сидим, смотрим, а он прямо пожирает взглядом репортера и ждет, когда тот прочтет заветные строки, а меня дергает за рукав, чтобы я не отвлекался. И вот телеведущий говорит, что в стране значительно умножились случаи церебрального токсоплазмоза, и Амира аж начинает распирать от возбуждения. Я ставлю на паузу и говорю, что не понимаю его восторга. На это сосед отвечает, что имелся в виду мозговой паразит, который умеет манипулировать поведением инфицированных грызунов – вот жила здоровая мышь и боялась какой-нибудь Мурки, а затем заразилась и стала сама искать свою смерть, потому что паразиту необходимо завершить жизненный цикл уже внутри кошки. Я говорю – и что? Амир трясет меня за плечи и пускается в россказни о том, что этот паразит способен менять и человеческое сознание, что психически здоровый человек может превратиться в параноика с когнитивной дисфункцией и что вспышка инфекции вызвана снижением качества мясных продуктов, что, в свою очередь, является способом контроля населения. Я ему на это говорю, мол, херня из-под коня. Никто же не установил, что причина заболеваний именно в некачественном мясе? Может быть, в этом виноваты добряки, которые искусственно увеличивают популяцию бездомных кошек, вот кто-то и подцепил. Амир не обиделся. Его вообще не задевало мое мнение. Он просто предложил пересмотреть выпуск. Я спрашиваю – зачем? А он мне – репортер симпатичный. Так в этот день я узнал, что он из этих. А еще пару недель спустя – что я, оказывается, тоже. Наполовину. Аренда комнаты стала лишь условностью, потому что с тех пор он почти ей не пользовался. Ночевал у меня в постели, свои дурацкие журналы читал там же, лениво болтая в воздухе длинными ногами, забирал все больше моего личного пространства в пользу общего. Как-то раз Амир даже притащил домой беспризорного пса с острыми ушами и белым пятном на морде. Я сразу сказал, что это плохая идея, но собаку оставить разрешил, чтобы у Амира был еще кто-то, кого он мог бы душить своими объятиями вместо меня – я не ожидал, что этот парень будет меня постоянно щупать. Отчасти шучу, конечно. Мне нравилось, с какой неведомой силой эти тонкие руки прижимали меня поближе к его телу во сне. Через какое-то время у Амира появились друзья среди местных, о которых он подозрительно мало рассказывал. Лишь пару раз упомянул, что вместе они изучают что-то, связанное с загробной жизнью. После этих слов, в общем-то, я вдаваться в подробности не захотел. А в одну ночь, когда днем уже становилось невыносимо жарко, Амир взял на прогулку питомца и сказал, что заскочит к друзьям, чтобы уладить какие-то дела. Больше я не видел ни пса, ни Амира. Зато теперь я постоянно вижу тварь, которая нацепила на себя его кожу и без стыда притворяется им. Она смотрит наружу через окна его светлых глаз, говорит со мной его сладким голосом и помнит то же, что и он, но я знаю, что это – карикатура на живого человека, дешевая имитация персоны, которая была мне дорога. Он приходит, внимательно вслушиваясь в мое дыхание, голос, надеясь почувствовать в них ужас, но слышит только усталость и боль. А я для чего-то стою и слушаю его. И, как раньше, слышу больше, а понимаю меньше, чем хотел бы. Сегодня он снова пришел к моей двери, и я решился спросить, чем именно он стал. Я больше не звал его по имени, а вот он мое помнил и с удовольствием прокатывал на склизком языке, как ириску. На мой вопрос Бледный Гость ответил несуразицей: - Это все еще я, дурачок, - тварь склонилась к дверному глазку, чтобы я лучше разглядел оскал белых зубов. – Я просто обновлен. Возможно, ты тоже меняешься, и совсем скоро мы снова будем на одной ступени эволюции. - Это – мутация, а не восхождение на новую ступень, - возразил я. – Ты превратился в издевку на человеческую природу. Ты – тень, копия. Честно говоря, злиться мне было куда проще, чем горевать. Я фокусировался на ненависти к Бледному Гостю и старательно игнорировал пустоту утраты, которую усугубляла опьяняющая иллюзия присутствия знакомого, родного лица. Это не Амир, убеждал себя я.  - Ай, - Гость машинально приложил руку к груди – туда, где у него должно было находиться сердце. Я сомневался в том, что внутри этого тела имеются функционирующие органы, так что его жест уязвимости не произвел на меня впечатления. Он проникновенно сказал: - Дорогой, я мертвый, а не равнодушный! Ты меня обидел. Думаешь, кто-то из нас выбирал себе облик? Мне не удалось сдержать горькую усмешку. Я знал, что на самом деле ему было глубоко наплевать на то, что я о нем думаю, иначе бы он не приходил сюда вовсе. - Жертву из себя не строй, - отмахнулся я. – Ты был счастлив выбрать такую жизнь. Вернее, смерть. - Смерть? – эхом отозвался Гость. Его фарфоровое лицо не покидала эта лживая полуулыбка, которую мне хотелось раздавить, как гадкую сколопендру, извивающуюся на белом кафеле. Он продолжил: – Никто не выбирает Смерть – Она выбирает нас. Когда-нибудь ты обязательно поймешь. На мгновение в глазах чудовища мелькнула тень настоящей тоски, которая сделала его почти похожим на Амира. Я не мог продолжать смотреть, потому что отдаленное сходство ударяло по чувствам сильнее, чем заметная разница. Когда разум цепляется за знакомую деталь, ему хочется поверить, что это – маяк, к которому нужно прокладывать дорогу сквозь бесчисленные слои чужого и страшного, ведь в конце концов будет хорошо. Мне не хотелось верить, что Амир был действительно погребен где-то внутри этой жуткой фигуры. Но вот сияние маяка исчезло, и взгляд Бледного Гостя снова стал насмешливым и стеклянным. И он задал мне вопрос, который означал, что разговор на сегодняшний вечер окончен: - Слууушай…один ли ты дома?

2

На следующее утро я проснулся рано, испытывая страшный голод. Живот урчал так требовательно, что мне пришлось покинуть постель и отправиться на кухню. Я наполнил кастрюлю водой и поставил на огонь гречневую кашу. Понимал, что нужно экономить, но решил сварить побольше, чтобы осталось на вечер. Конечно, теперь я старался питаться только один раз в день, но состояние этим утром было паршивое, и спазмы в желудке было сложно игнорировать. Пока вода закипала, я осмотрел содержимое морозильника. Среди пластиковых пакетов с клюквой и бесформенных жилистых комочков – заготовок для котлет, я нашел говяжью вырезку, упакованную в пищевую пленку. Я почувствовал, как рот наполняется слюной, стоило мне взять холодное мясо в руки, хотя едва ли давнишний кусок говядины, покрытый куцей ледяной коркой, выглядел аппетитно. Я съел тарелку каши, и, когда ничего не осталось, почувствовал фрустрацию. Что-то подобное бывает, когда тебе снится яркий сон о том, как ты ешь, а затем наступает пробуждение, и разум испытывает когнитивный диссонанс, потому что тело все еще требует пищи. Вот ощущение было точно таким же, когда я тупо глядел на опустошенную миску. А затем решил съесть еще. Без особого удовлетворения убрав за собой посуду, я вышел из кухни, чтобы пообщаться с людьми, которых пустил прошлой ночью. Беседы давались мне с трудом. Несмотря на только что съеденную пару порций, сил едва хватало на то, чтобы ворочать языком. Скорее из чувства долга, нежели из страха перед Гостями, я осуществил несколько проверок, после чего мне захотелось отправиться спать. Я поскорее свел на «нет» диалог с женщиной, прижимавшей к себе единственного оставшегося ребенка, и собрался уходить, но мамаша остановила меня. - Ребенок голоден, - сообщила она мне. – Судя по запаху, вы что-то готовили. Не поделитесь с нами едой? Внутри меня неоправданно вспыхнуло раздражение, причиной которому, наверное, была усталость. Не задумываясь над словами, я резко гаркнул: - Это – моя порция. Я сам еще не ел. Гостья недовольно поджала губы и отвернулась, чтобы снова улечься на диване, а я остался растерянно стоять посреди комнаты, как дурень. Собственные слова раздавались эхом в моей голове, и, слыша их со стороны, я ужасался. Почему я вообще соврал? Ноги сами вывели меня из комнаты, и я снова очутился на кухне. Моя рука бесцельно потянулась к крышке кастрюли. Около минуты я ничего не делал, просто бестолково разглядывал остатки гречневой каши, пытаясь понять, как эта безвкусная крупа смогла разбудить во мне пищевую агрессию. Я правда был настолько голоден? Моя ладонь потянулась к остывшей крупе, и пальцы провели по поверхности гречневой горки. Я подчерпнул горсть и опрокинул себе в рот, чтобы еще раз прочувствовать вкус и убедиться, что ничего сверхъестественного в этом завтраке не было. Прожевав сухую крупу, я подумал, что стоило вернуться в кабинет и предложить остатки каши ребенку, но мое тело не слушалось. В каком-то немом оцепенении я съел еще одну горсть, а затем почувствовал жажду. Мой взгляд упал на мясо, которое уже успело оттаять. На белом блюде растеклась бледная красноватая жидкость. Я осторожно поднял тарелку, чтобы не пролить сок на пол, а затем наклонил над кастрюлей. Растаявший лед, смешанный со сгустками крови, оросил комки каши, и я принялся доедать, зачерпывая рукой одну горсть за другой. Когда крупа кончилась, я запрокинул голову, подняв над собой кусок говядины, и крепко сдавил его пальцами, чтобы выжать еще немного нектара. Несколько капель крови упало на мой язык, но это лишь сильнее раззадорило чувство голода. Вернув мясо на блюдо, я исступленно принялся шариться по полкам и ящикам, пока не нашел кухонный комбайн. Нож дрожал у меня в руках, когда я нарезал мясо на неровные куски, а затем лезвие с громкостью звякнуло о гарнитур, когда я нетерпеливо отложил предмет в сторону. Я взял кусочки мяса, отправил в прозрачную емкость комбайна и включил его. Стенки миски мгновенно окрасились в красный, и у меня пересохло в горле от предвкушения этого нового и сладкого вкуса. Когда аппарат прекратил жужжать, я порывисто откинул крышку и обнял ладонями чашу комбайна, внутри которой теперь находилась густая темно-розовая масса. Раньше я не потреблял необработанное мясо, считая это дикостью, но сейчас я смаковал каждый комочек сырого фарша в кровавой подливке, тающие на моем языке, словно мед с молоком. Закончив трапезу, я соскреб со стенок миски налипшие ошметки мяса и облизал ложку. Вся использованная мной посуда осталась практически чистой. Я моргнул. Осмотрев кухонный стол, я почувствовал головокружение, смешанное с ужасом, заставлявшим конечности цепенеть. К горлу подкатила тошнота. Господи, какого хрена я только что сделал? Я отправился лежать в спальню, чувствуя, что меня вывернет, если я продолжу стоять на своих двоих. Там я практически мгновенно уснул, не успев погрузиться в размышления о произошедшем.

3

Мой мучитель пришел снова, лишь на несколько часов опережая рассвет. Пока я стоял у дверного глазка, из комнат доносились обрывки разговоров, мычание, плач. Однако, смотря в глаза Бледного Гостя, я чувствовал себя до невозможности одиноким. Хотя меня по-прежнему окружали остатки цивилизации, я представлял себя странником среди руин, пилигримом, загибающимся от ветра в снежной пустыне. Глаза Гостя - Амира - были для меня этими руинами – горьким напоминанием о том, что никогда не повторится. Однако Бледный Гость, как будто между нами было все по-старому, произнес: - Привет. - Уходи, - я попытался огрызнуться, но просьба вышла почти умоляющей, едва ли не дрогнуло дыхание. Я заставлял себя смотреть на Гостя, хотя это было невыносимо. Но, если бы я этого не делал, то с легкостью очутился бы в ловушке его голоса, звук которого нежно качал на руках мою бдительность, погружая в глубокий сон. Проигнорировав мою просьбу, Гость сказал: - Ты знаешь, побег от судьбы – это все равно, что стараться убежать от ветра. А у тебя и ползти-то не особо хорошо получается, - он пожал плечами, одарив меня извиняющейся улыбкой. – Время прекратить бороться с силами, что вышиной в десять сажен, понимаешь? Блуждай себе, посвистывая, по лунному свету, и не оглядывайся. Почувствуй, как ветер играет в твоих волосах, и иди в одну сторону с ним. Я прижался лбом к двери и тяжело вздохнул. - Ради Христа, ты можешь хоть говорить нормально? - А ты все оберегаешь остатки нормального в твоей жизни? – Гость пристально посмотрел в глазок, как будто его оценивающий взгляд мог пробиться сквозь дверь и раздеть меня до костей. – Ты же сам понимаешь, что ничего уже не будет нормально. Нормальными не станем ни я, ни ты, но это не означает, что мы перестанем быть. - Я не хочу быть. Нигде, - признание вырвалось из меня изможденным вздохом. - Тогда, может, откроешь мне дверь? – Гость приложил обе ладони к двери, и я услышал глухие удары его пальцев о старое дерево. Монотонный звук ожидания, ритм капающей из-под крана воды. Я сжал в кулак руку, лежащую на двери. - За стеной спят люди, которым еще дорога эта жизнь, - произнес я. -  Когда люди перестанут нуждаться во мне, я сам позову тебя. - Никто не будет нуждаться в тебе так, как я, - видно, Гость прижался к двери совсем вплотную, потому что стекло глазка затуманилось от его дыхания. Мне нужно было отстраниться, но я не стал. Напротив, я облокотился на дверь, подпирая ее своим весом, и прикрыл глаза. Я устал держать себя на ногах, устал от разговора, который неустанно бередил мои раны, и я надеялся, что Бледному Гостю будет достаточно моего молчания, чтобы это понять. Все затихло. Мы молчали так долго, что я успел подумать, что существо покинуло мой порог, но, снова посмотрев в глазок, я увидел длинную тень, которую Гость отбрасывал на крыльцо. Я решил собраться с последними силами и велеть ему убираться, уйти навсегда, умереть по-настоящему. Я больше не хотел бродить среди бездушных руин в тщетных поисках своего уцелевшего дома. Не знаю, усталость была тому причиной или что-то более существенное, но вместо приказа я произнес тихое: - Ты можешь прийти позже? И на этот раз он услышал мою просьбу, не оставив на прощание даже тени.