Забвение

Наступило затишье. После триумфа в «Ахромате» и успешной миссии внешне всё было идеально. Изуку и Бакуго работали в паре безупречно. На совместных тренировках они читали движения друг друга как открытую книгу. Бакуго покрывал слепые зоны Изуку, когда тот уходил в анализ; Изуку предсказывал и гасил импульсивные порывы Бакуго. Они стали эталоном парной работы в классе 3-А. Но внутри у Изуку зрела буря. Он изучил все доступные тетради — и свои старые, переданные Бакуго, и новые, что вёл сейчас. Он мог с закрытыми глазами нарисовать схемы применения взрывной причуды, рассчитать радиус поражения, точки оптимального приложения силы. Он знал, что Бакуго в стрессе сжимает левую руку сильнее, что перед резким рывком он чуть приседает, что его взгляд перед атакой фокусируется не на цели, а чуть дальше, будто он просчитывает отдачу. Он понимал Бакуго Кацуки как боевую единицу лучше, чем кто-либо на свете, включая, возможно, самого Кацуки. Но он не понимал Бакуго Кацуки как человека. Эта пропасть стала для него мучительнее любой физической боли. Он видел рядом с собой сильного, сложного, взрывного парня. Он чувствовал к нему… что? Признательность? Да. Уважение? Безусловно. Какое-то странное, тянущее чувство близости, выкованное в темноте и реальной опасности. Но за всем этим зияла чёрная дыра. Туда должны были уходить детские годы, общие секреты, смех на кухне у Мицуки Бакуго, слёзы, обиды, всё то, что делает знание о человеке — знанием, а не тактическим досье. Он ловил себя на том, что смотрит на Бакуго и видит не лицо, а набор параметров: «гримаса раздражения — 67% вероятность отказа от совместной работы; прищур глаз — анализ угрозы; легкое подрагивание пальцев правой руки — сдерживаемая энергия для взрыва». Это было ужасно. Это было бесчеловечно. Это было словно смотреть на дорогого, но забытого человека через толстое бронестекло аналитического расчёта. Кризис настиг его поздно вечером в общежитии. Он сидел над чистой тетрадью, пытаясь записать… что? Новую комбинацию? Он придумал уже штук двадцать. Новый анализ причуды? Он знал её вдоль и поперёк. Его рука дрожала. В голове крутилась одна навязчивая мысль: «Он был центром моей вселенной. А теперь он для меня — эффективный, предсказуемый алгоритм. Я хочу свою вселенную обратно. Не для того, чтобы страдать. Чтобы… чтобы понимать». И тогда его осенило. Безумная, отчаянная мысль. Если причуда той женщины могла стереть воспоминания, выборочно удалив всё, связанное с объектом восхищения… нельзя ли её развернуть? Не для восстановления памяти — увы, учителя сказали, что это невозможно. Но что если создать обратный импульс? Что если повторный контакт, под контролем, в безопасных условиях, вызовет хоть что-то? Вспышку? Образ? Чувство? Логика кричала, что это глупо и опасно, но отчаяние заглушало её. Ему нужно было не знание. Ему нужен был ключ. Ключ к той двери, за которой скрывалось не тактическое досье, а живой человек, которого он когда-то так безумно… чем? Восхищался? Боялся? Любил? Ненавидел? Всё сразу? Он нашёл контакты через старые, полузабытые служебные каналы Юэй. Женщину, случайную носительницу причуды «Избирательное забвение», звали Хикари Танака. После инцидента её взяли на учёт, она проходила реабилитацию и жила под наблюдением в соседнем городе. Она была не преступницей, а жертвой собственного неконтролируемого дара, и потому её местоположение не было строгой тайной. Изуку написал ей письмо. Короткое, отчаянное, полное полуправд. Что он — тот самый студент. Что потеря памяти мешает ему жить. Что он просит лишь об одной консультации, о попытке… «нащупать» утраченное. Он не просил вернуть память. Он просил дать инструмент, чтобы самому попытаться её откопать. Ответ пришёл быстро. Испуганный, полный сожалений, но… не категоричный отказ. Хикари писала, что боится, что не контролирует причуду до конца, но понимает его боль. Она соглашалась на встречу под наблюдением её куратора-героя, всего на несколько минут, для «диагностического контакта». Она предупреждала: это может не дать ничего. А может… сделать ещё хуже. Изуку проигнорировал предупреждение. В его голове был только один путь вперёд — сквозь эту дверь. Он договорился о встрече на выходных. --- Он не собирался никому рассказывать. Это было его личное, отчаянное предприятие. Но Бакуго, как всегда, обладал нюхом на подвох. В пятницу вечером, когда Изуку в двадцатый раз перечитывал ответ Хикари на телефоне, в его комнату без стука вошёл Бакуго. Он нёс папку с какими-то расчётами по новому совместному маневру, но его взгляд сразу же прилип к лицу Изуку. —Что стряслось? — спросил он прямо, отшвырнув папку на стол. —Ничего. Устал, — отмахнулся Изуку, слишком быстро убирая телефон. —Врёшь. Говори. Изуку замялся. Сказать правду было невозможно. Солгать — ещё невозможнее. Он попытался уйти в уклон. —Просто… думаю о тренировках. О том, как мы… —Изуку, — Бакуго перебил его, и в его голосе зазвучала опасная, низкая нота. — Я тебя вижу. Ты пялишься на меня как на подопытного кролика уже две недели. А сейчас смотришь так, будто я призрак, которого ты пытаешься поймать за хвост. Что за фигня? Изуку сдался. Отчасти. Он выдохнул и, не глядя на Бакуго, проговорил: —Я нашел её. Ту женщину. Хикари Танаку. В комнате повисла тишина,настолько густая, что её можно было резать. —Зачем? — голос Бакуго был ледяным. —Я… я хочу попробовать. Может, если она снова прикоснётся… под контролем… может, хоть что-то прояснится. —Ты идиот?! — взрыв гнева был почти физическим. Бакуго шагнул вперёд, его лицо исказила не злость, а что-то вроде ужаса. — Ты слышал, что тебе говорили учителя? Причуда необратима! Она может тебя вообще добить! Стереть что-то ещё! Или, того хуже, вогнать в кому, как того Морфея! —Но есть шанс! — крикнул в ответ Изуку, поднимаясь с кровати. — Шанс, что я перестану смотреть на тебя и видеть только… только диаграммы и вероятности! Что я смогу наконец понять, почему… —Почему ты бегал за мной как придурок? Почему я тебя травил? Почему это всё до сих пор болит?! — Бакуго выкрикнул это, и в его глазах, помимо ярости, вспыхнула настоящая, неприкрытая боль. — Тебе это так нужно? Эта копошилка в прошлом? Этот хлам?! —ДА! — заорал Изуку, и слёзы, которых он стыдился, наконец хлынули. — Потому что иначе ты для меня — алгоритм! Идеальный, эффективный, смертоносный алгоритм! А не человек! А ты должен быть человеком! Ты был самым важным человеком! А я… я даже не помню, почему! Они стояли друг напротив друга, оба трясясь от накала эмоций. Бакуго тяжело дышал, его кулаки были сжаты так, что кости побелели. —И ты думаешь, что её прикосновение даст тебе ответ? — прошипел он. — Оно даст тебе ещё одну дыру в голове! Или, что хуже, вернёт тебе ту… ту жалкую, дрожащую тень, которой ты был! Ты хочешь снова начать меня бояться? Преклоняться? Ненавидеть?! —Я хочу ПОНЯТЬ! — всхлипнул Изуку, теряя последние остатки самообладания. — Я устал быть посторонним в своей же жизни! Я вижу, как на меня смотрит твоя мать, и вижу в её глазах историю, в которой я — главный герой, а я даже сюжета не знаю! Я слышу, как ты иногда говоришь что-то, что должно отзываться во мне эхом, а в ответ — тишина! Это невыносимо! Бакуго отступил на шаг. Его гнев, казалось, схлынул, оставив после себя что-то худшее — леденящее разочарование и страх. —Так вот для чего всё это, — произнёс он тихо, с мерзкой, горькой усмешкой. — Все эти совместные тренировки, миссии, эта… эта синхронность в темноте. Это был просто полевой тест для твоего внутреннего аналитика. Сбор данных для самого полного досье. Чтобы в конце концов решить — стоит ли вообще пытаться восстановить оригинал. А когда досье стало полным и ответа не нашлось… ты решил пойти на радикальный эксперимент. С самим собой. И со мной. Не думая, что будет со мной, если этот эксперимент тебя сломает окончательно. — Это не так! — попытался возразить Изуку, но голос его предательски дрогнул. —А как?! — Бакуго закричал снова, но теперь в его крике слышалось отчаяние. — Ты лезешь в мясорубку, даже не спросив! Не подумав, что… — он запнулся, сглотнул, — …что мне потом делать с тем, что от тебя останется? Опять таскать твоё тело к врачам? Слушать, как ты бормочешь во сне кошмары, которых не помнишь? Смотреть, как ты пытаешься собрать себя по кускам, которых нет?! Он подошёл вплотную, его лицо было всего в сантиметре от лица Изуку. —Мне не нужно, чтобы ты помнил всё, придурок! — выпалил он, и каждое слово било как молот. — Мне не нужно, чтобы ты вспомнил, как я толкал тебя в школьном дворе или как ты смотрел на меня с тем идиотским блеском в глазах! Мне нужно, чтобы ты видел, кто я СЕЙЧАС! Человека, который стоит рядом с тобой! Который доверяет тебе спину! Который… который чертовски боится, что ты сейчас сломаешься, пытаясь докопаться до какого-то мифического прошлого, которое уже сгорело! Слёзы текли по щекам Изуку, но он не отводил взгляда. —А если «сейчас» построено на «тогда»? — прошептал он. — Если я никогда не пойму, почему ты такой… какой ты есть? Почему я такой? —Тогда принимай как данность! — Бакуго схватил его за плечи, не для удара, а от бессилия. — Принимай меня как факт! Как силу природы! Как сложного, колючего, взрывного идиота, который… который учится работать с тобой в паре! Который… ценит твой безумный аналитический ум, даже когда он сводит с ума! Разве этого мало?! Разве того парня, каким ты стал БЕЗ этих воспоминаний — сильного, дерзкого, способного кричать на меня в ответ — разве его недостаточно, чтобы… чтобы двигаться дальше? Вместо того чтобы копаться в прахе?! Он отпустил его и отшатнулся, будто обжёгшись. Его дыхание было прерывистым. —Я отменяю встречу, — скрипуче сказал Бакуго. — Я позвоню её куратору. Скажу всё. Если ты пойдёшь — я… я сообщу Айзаве-сенсею. Я не позволю тебе это сделать. Он развернулся и пошёл к двери. Его спина была напряжённой, но не гордой. Сломанной. —Качан… — позвал его Изуку, но голос сорвался. Тот остановился в дверях,не оборачиваясь. —Выбор за тобой, Деку. Или ты продолжаешь гоняться за призраками и теряешь то, что у тебя есть сейчас. Или ты принимаешь то, что есть. И мы пытаемся строить отсюда. Без прошлого. Просто… из того, что есть. Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Изуку остался один посреди комнаты, опустошённый, разбитый. Слова Бакуго горели в его мозгу раскалённым железом. «Мне нужно, чтобы ты видел, кто я СЕЙЧАС». «Разве того парня, каким ты стал БЕЗ этих воспоминаний… разве его недостаточно?» Он смотрел на свои руки. Руки героя. Руки, которые только что сжимались в кулаки в гневе и отчаянии. Руки, которые доверяли Бакуго в полной темноте. Он подошёл к столу, взял телефон, нашёл письмо с подтверждением встречи. Его палец завис над кнопкой «Отменить». Он думал не о прошлом. Он думал о спине, уходящей в дверь. О голосе, полном страха за него, а не из-за него. О человеке, который готов был сдать его учителям, лишь бы уберечь от опасности. Этот человек не был алгоритмом. Он был живым, страдающим, безумно сложным парнем, который, против всех ожиданий, оказался на его стороне. Не в прошлом, о котором никто не помнил. А в настоящем, которое они выстрадали вместе. Изуку выдохнул. И отменил встречу. Потом отправил короткое сообщение Бакуго: «Встреча отменена. Ты прав». Ответ пришёл через минуту. Не словесный. Просто значок: ✓ Прочитано. Никаких взрывов. Никаких криков. Просто тихое, тяжёлое принятие. И, возможно, начало нового диалога. Не о том, кем они были. А о том, кем они могут быть — двое парней с изломанным прошлым, но с настоящим, которое они, против всех, научились делить. И будущим, которое больше не было призрачным туманом забытья, а стало осязаемой, сложной, но общей территорией, которую предстояло исследовать. Без карт. Без подсказок. Только с голосом в темноте и взаимным страхом потерять то, что, оказывается, уже стало бесценным.