Десять минут

      Антон вяло покручивает пульт в руке, бездумно пялясь в экран телевизора. Молодой репортёр небольшого местного канала пытается сделать вид, что реконструкционные работы одного из старейших зданий соседнего с их домом района – интереснейшая вещь на планете. Растягивает чуть припухлые губы в очаровательной улыбке, то и дело указывая рукой себе за спину. От крепких белых зубов парня каждая буква заученного текста отскакивает, словно капли дождя от полноводных луж, чуть ли не озёрами растёкшимися сейчас во дворе за окном.       Ноябрьские вечера нагоняют на молодого мужчину тоску, липкими кляксами растекающуюся где-то в лёгких. Дышать становится труднее, а голова тяжелеет. По воскресеньям особенно невыносимо. Мысль о раннем подъёме ради поездки на метро через весь город, чтобы снова отсидеть с непроницаемым видом полный день в финансовом отделе молодой строительной компании будто бы заранее высасывает все силы.       Выходной ещё не кончился, но Антон уже сейчас чувствует, как устало вворачиваются плечи и острые ключицы пронзают сердце насквозь, моля остановиться. Мантрой в голове крутится самоутешение, что это всего лишь осенняя хандра, что ему не хватает витаминов, что они давно никуда не выбирались всей семьёй в поисках новых ощущений, способных заглушить гулкое гудение рутины, наседающее на виски. Всё проходит, и это пройдёт. Всё…       Новенькая Нокиа вибрирует на подлокотнике дивана, сигнализируя о входящем сообщении.       Петров молится кому-то всемогущему, чтобы это не оказалось весточкой от стажёра Гены, приставленного к нему, с просьбой прикрыть его безответственную задницу перед начальством на первую половину дня. Очень уж часто этот студентик уходил в незапланированные загулы на все выходные, о чём уведомлял наставника, само собой, в последнюю минуту. Ещё одна подобная выходка и, Антон пообещал себе это, он перестанет выслушивать упрёки менеджера Светланы вместо сообразительного, но совершенно не понимающего ничего в корпоративной этике, Геннадия.       Неохотно кинув взгляд на телефон и уже готовясь к худшему, Петров понимает, что ошибся. Ему пишет неизвестный контакт.       «Привет, есть время поговорить? Это Рома»       Пальцы, сжимающие злосчастную Нокию, холодеют. На затылке зарождаются мурашки, стаей разбегаются по в мгновение застывшим конечностям, разнося по каждой клеточке тела воспоминания, захороненные под толщей спокойных дней без него.       Без чёртова Пятифанова.       Сердце ухает куда-то вниз, напитываясь застоялой болью, а лёгкие сжимаются до крошечных размеров. Дыхание замирает, и мозг в беспорядочном хаосе ощущений пытается понять, что делать с этими несчастными строчками на тусклом экране.       Нужно ответить. Антон даже не уверен, зачем, но проигнорировать это сообщение он просто не способен. Он не простит себе, если хотя бы не попытается узнать, чего от него хочет давний знакомый.       Совета? Помощи? Денег одолжить, потому что обратиться уже не к кому?       Перед глазами, как наяву, видится синий пиджак с заплатами на локтях, а в нос ударяет запах дешёвых сигарет.       Может, он хочет извиниться? Убедиться, что тот самый Антон Петров, чувства которого Рома растоптал в их последнюю встречу восемь лет назад, жив-здоров? Вдруг этот бесшабашный ветренный парень просто хочет услышать его голос, потому что скучал хоть немного?       Ком из необоснованных догадок застревает поперёк горла. Да лучше б Гена написал - не пришлось бы в полнейшем раздрае придумывать оправдание для побега из дома. Уйти нужно обязательно. Неизвестно, что решит выдать бывший друг и на какие эмоции его слова выведут Петрова. Нельзя заливать их семейное гнездо кровью старых, надорванных ран.       Ноги сами несут на кухню, где Ира сосредоточенно готовит ужин, тихо подпевая песне по радио. Она чуть улыбается, погруженная в свои мысли, потому что дочка наконец затихла. Маша устроилась в любимом убежище под столом, старательно выводя разноцветными мелками то на одном, то на другом изрисованном листе причудливые узоры. Малышка так увлечена, что даже не поднимает головы в сторону Антона, аккуратно приобнявшего жену со спины.       - Что на ужин?       Ирина, оглядывает постепенно закипающий в кастрюле бульон и овощи на доске прямо перед ней. Словно бы мысленно сверяется с рецептом, а после, оставив лёгкий поцелуй на щеке мужа, отвечает:       - Солянка. И салат с помидорами. Конечно, если эта хулиганка всё не перетаскает.       Поняв, что речь о ней, Маша прикрывает щербатый рот ладошками и хихикает так заговорчески, что Антон не может не улыбнуться дочери в ответ, шутливо погрозив пальцем. Всё-таки не способен он играть роль строгого родителя, как бы ни пытался – эти большие серые глаза, отдающие детской безмятежной искоркой, его обезоруживают в мгновение.       Очарованный идиллией, царившей на кухне всё то время, пока глава семейства меланхолично пропускал мимо ушей свежие новости, Петров даже немного расслабляется. Всё-таки в их доме тишина и спокойствие – редкие гости, ведь дочка растёт удивительно громкой и энергичной.       Пройдя к холодильнику, Антон приоткрывает дверцу и придирчиво оглядывает полки. Продуктов в достатке, но чего-то точно должно не хватать... Вот оно.       - Сметана кончилась. Я схожу до ларька. Ещё пожелания будут?       - Нет, спасибо, Тош.       Ира даже не поднимает головы, когда Петров направляется в коридор, стараясь не выдать излишне дёрганными движениями, что чем-то взволнован. Ощупывает карманы, проверяя наличие бумажника, телефона и ключей. Не меняя домашних штанов, накидывает поверх футболки тёплую куртку. Натягивает ботинки и осторожно прикрывает дверь. Надёжно заперев её на ключ и, миновав старый лифт, слетает по ступеням, доставая телефон из кармана прямо на бегу. Ему могло показаться, причудиться это сообщение и от опасения, что оно вдруг исчезнет, накатывает необъяснимая тревога.       Две строчки из обычных букв, вмиг переполнившихся для Антона каким-то сакральным смыслом, отбликивают на экране в свете тусклой лампочки под потолком. Слова на месте. А с ними и номер.       Петров даже не знает, что собирался сделать, а потому приходится думать сейчас, когда квартира уже осталась позади. И думать быстро, ведь если он задержится, Ира может заволноваться. Небольшой продуктовый ларёк находится в пяти минутах ходьбы от их подъезда. Столько же понадобится на дорогу обратно.       Долго рассусоливать всё, что бы ни хотел сейчас сказать ему Пятифанов, нет смысла. А ведь первые пару лет после отъезда из посёлка Антон готов был душу отдать за подобную возможность. За шанс слушать родной голос часами, какую бы чушь тот ни нёс. За малейшую инициативу со стороны бывшего друга. За возможность сказать самому хоть слово. Даже если это будет постыдное признание, как сильно Петров скучал.       Это в прошлом. Рома в прошлом, поэтому для излишних нежностей в их диалоге не должно остаться места. Антон больше не слабый ведомый мальчишка. Он давно повзрослел и церемониться не станет. Засунет все невысказанные обиды куда поглубже и предстанет перед давним знакомым новым, волевым человеком. У него за плечами диплом с отличием, несколько лет стабильного карьерного роста и семья, для которой он смог стать опорой. Ира и Машенька любят его, в отличие от некоторых.       Глубокий вдох. Медленный выдох.       Синхронно с пиканьем открывающейся двери Петров нажимает на кнопку вызова, чтобы через пару гудков услышать чуть растерянное, но насыщающееся теплотой с каждым последующим звуком:       - Привет, Тоха.       Пальцы, прижимающие трубку к уху, заходятся мелкой дрожью, но этого Рома не способен увидеть, так что Антон позволяет себе маленькую слабость, чтобы сохранить в голосе уверенность. Нельзя колебаться. Даже думать нежелательно. Анализировать сгущающиеся глубоко внутри чувства – тем более.       Он отпустил. Он забыл. Он разлюбил.       - Привет, Ром. Что хотел? У меня есть минут десять максимум.       Досадливый тихий вздох обжигает барабанную перепонку сквозь чуть шипящий динамик, а Петров воровато оглядывается на дом. Окна их квартиры выходят в другую сторону, но необъяснимо сильная паранойа, охватившая разум, молит перепроверить всё. Парень чувствует, что делает что-то неправильное, запретное. Словно бы изменяет, ведь чувство вины перед Ирой уже скручивается в животе тугим узлом.       Жена не знает о Роме и не должна узнать никогда. Девушка думает, что для Антона она стала первой настоящей любовью, с которой парень без промедлений решил связать жизнь. И она не ошибается. Бывшая одногруппница – первая девушка, пробудившая в Петрове хоть какие-то чувства.       Вот только постыдную, первую любовь просто так не вычеркнуть из биографии Антона. Он знает это лучше всех – пытался, прикладывал все усилия, лишь бы одинокими ночами ему перестали мерещиться чужой наглый оскал и сильные загорелые руки. Эти призраки так долго не отпускали Антона, возвращая в худший вечер его недолгой, размеренной жизни, что парню казалось – он быстрее сам сойдёт с ума, чем сойдётся хоть с кем-то в попытке начать отношения.       Заботливая, понимающая натура Иры излечила его. Их дружба была чем-то особенным для отстранённого от шумных компаний, неуверенного, совершенно сбитого с толку тогда ещё первокурсника. Девушка с первых дней учёбы стала его связью с внешним миром. Давала списывать конспекты, когда тот откровенно клевал носом на лекциях, измотанный ночными подработками. Охотно соглашалась стать его напарником для заданий по прикладным дисциплинам. Знакомила с приятными ребятами с потока. Вытаскивала из общежития на студенческие концерты, даря Антону одно драгоценное, наполненное яркими красками студенчества, воспоминание за другим.       Ира была и остаётся удивительной. Именно она и предложила Петрову встречаться в начале второго курса. После выпуска они сыграли свадьбу, а спустя пару лет на свет появилась Маша, ставшая для Антона абсолютно новым стимулом работать и не опускать рук не смотря ни на что. В его жизни снова есть смысл, есть искренняя, надёжная привязанность, пережившая не одно испытание судьбы.       И теперь в душу снова ворвались жуткие призраки юношества. Он понятия не имеет, как сильно изменился Рома за эти годы, но чуть ли не в мельчайших деталях видит чуть пухлые, сухие губы, растягивающиеся в привычной лёгкой усмешке:       - Как жизнь?       Горло сдавливает спазм, предательски глуша все попытки продумать стратегию их диалога. Холодный воздух лишь удваивает пробегающиеся по плечам мурашки. Да что ж такое, почему ни одной мысли не приходит в голову?       Под ногами влажно хлюпают лужи, ровным слоем покрывающие чуть разбитый асфальт. Окружающие сырость и мрак тяжёлым осадком заполняют все органы чувств, и Петров разом вспоминает каждую пролитую из-за Ромы слезу. Их было слишком много. Новых он себе не позволит, что бы ни услышал в ответ.       - Нормально. Университет окончил, работаю. Жена, дочь - ничего особенного. Сам как?       На том конце секундная пауза. Собеседник переваривает информацию непозволительно быстро. Будто и не удивлён вовсе, что даже слегка разочаровывает.       Ноги несут мимо пустой детской площадки. Старые качели немного поскрипывают на ветру. Влажный скат горки бликует оранжевыми всполохами в свете фонаря.       - Рад, что поднялся. Серьёзным человеком стал, - тихий смешок Ромы отдаёт лёгкой грустью, еле слышимой за порывом ветра. - А я вот… Всё так же на родине. Работаю, с Полинкой до сих пор. Дочке уже восьмой год пошёл. Неплохо, в общем-то.       Знакомое имя репейником повисает на сердце. Первая скрипачка школы, красавица, амбициозная мечтательница. Влажная фантазия подростковых лет Пятифанова.       Камень преткновения в их истории.       Рома часто сдирал костяшки в кровь, отвоёвывая потенциальную пассию у ровесников и ухажёров постарше, предпринял невообразимое количество неловких попыток доказать, что он неплохая партия. И так долго цеплялся за неё, переступив черту в отношениях с Антоном, что образ девушки теперь видится Петрову не более, чем гнойной язвой, разносящей заразу по крови.       Морозова была его первой и единственной подругой в посёлке. Никаких видов юноша на неё не имел, ведь быстро осознал - девушка всеми силами убеждала себя и, заодно, всех вокруг, что мир крутится исключительно вокруг её персоны. Привыкшая к обожанию и похвалам, она нуждалась в вечном подтверждении собственной значимости. Строила не просто воздушные замки - целые облачные города, когда грезила о сценической карьере. Полина была слишком оторванной от реальности, чтобы сойтись с пусть и чувствительной, но крайне рациональной натурой Петрова в качестве романтического партнёра.       Антон и Роме пытался намекнуть, что бегать за скрипачкой - гиблое дело. Даже если Морозова и позволит одаривать себя вниманием пару месяцев или лет, стоит ей поступить в консерваторию - она, не моргнув и глазом, оставит хулигана позади. Забудет, ни разу не пожалев. Только вот дружеские увещевания никогда не давали результата, лишь разжигали в зелёных мутных глазах огонёк раздражения, грозящий разгореться до масштабов гневного пожара.       Петров всегда отступал. А когда осознал собственные чувства - перестал пытаться даже начать этот разговор. Это ощущалось чем-то неправильным, будто он выставлял соперницу в дурном свете перед общим объектом обожания. Глупо. Всё это было глупостью с самого начала. И звучит абсолютно сюрреалистично сейчас, спустя столько лет.       Он всё ещё с Полиной. Дочь. У них общий ребёнок? Неужели? Нет, не может быть. Неправда.       Догадка на секунду выбивает из колеи, вырывая из лёгких сдавленный резкий вздох. Антон чувствует, что голосовые связки чуть ли не со скрипом выдавливают вопрос, который слишком уж быстро сведёт на нет всю непринуждённость этого разговора. Но он должен убедиться.       - На выпускном вы её что ли?..       Хриплый смешок. Разочарование в каждом звуке. Собеседник ещё не успел ответить, но Петров уже и так всё понял.       Чёртово клише. Вся жизнь хулигана напоминает дешёвый сериал. Предсказуемый, но оттого не менее драматичный и тягостный. Выкинуть бы этот телефон куда подальше, разломать на мельчайшие кусочки и забыть всё. Забыть навсегда.       - Да. Сглупил по молодости.       Губы трогает нервная улыбка. А ведь в тот вечер Рома назвал глупостью и десятком слов похуже совсем другие вещи.       Голова раскалывается и тяжелеет, вжимаясь в плечи плотнее. Да что у этого придурка вообще в жизни творится? Сколько же людей он потянул на дно за собой? Теперь Антон знает ещё как минимум двух. Молодую мать, наверняка оставившую надежды на построение музыкальной карьеры и маленькую девочку, подрастающую у союза двух разочарованных друг в друге людей. Не дом, а чёрная дыра для счастья.       Кошмар. Это просто кошмар Петрова наяву. Он ведь так надеялся, что хотя бы после разлуки с ним Рома будет счастлив. Сквозь пелену придавливающих к кровати боли и обид он часами мечтал, что бывший друг оставит сумбурное, полное неясных порывов, отрочество позади. Сделает выводы. Начнёт жизнь заново.       Сейчас же по его дому бегает напоминание о дне их с Антоном ссоры. Носит отчество “Романовна”. Она разговаривает с парнем каждый день, заглядывая в его глаза личиком, хранящем отпечаток генов Морозовой.       Если Пятифанов хоть капельку жалеет о сделанном на том школьном празднике восемь лет назад, он даже не может искренне, без тоски, отравляющей душу, любить свою единственную дочь. Это, должно быть, худшая пытка из возможных. Злорадствовать не хочется, лишь сочувствовать, как бы по-скотски бывший друг тогда не поступил. Однако Антон понимает, что лишних эмоций он не должен проявлять. Рома не достоин слышать хоть малейшее одобрение собственного идиотского выбора. Так что в реплику прорывается глухое раздражение, маскирующее всё нежное, что ещё дышит и живёт в Петрове по отношению к парню.       - Поздравляю всё равно, большая уже. Наверное, такая же непоседливая, как ты мелкий. Молодому отцу с такой тяжело было б справиться.       Подчёркивает собственное превосходство, ведь его выбор обзавестись ребёнком полностью осознанный. Пытается поставить себя выше Пятифанова, в секунду осознавая, как же глупо звучит. Пальцы тянутся к переносице и нервным жестом поправляют очки.       Боже, Антон, возьми ты себя в руки.       Тепло, сочащееся из динамика, обескураживает.       - И не говори. Постоянно просит, чтоб драться научил, а потом мне же и прилетает. Тренируется мелкая. Говорит, хочет сильной, как батя, быть.       Он улыбается. Рома рассказывает о дочери, и сейчас его искренняя привязанность отогревает воздух вокруг Петрова. Волнами накатывает облегчение, ведь не всё так плохо, как могло быть. Девочка в безопасности. Склонный по натуре к приступам агрессии, Пятифанов, наверняка, поначалу избегал общества ребёнка, лишь бы не навредить. Даже представлять не хочется, сколько раз он шёл на внутреннюю сделку, чтобы не отстраниться от дочери и позволить себе полюбить её. Хочется поощрить искренность, спрятать шипы, ведь речь о детях, в которых они оба, как оказалось, души не чают.       - Моя тоже из активных. Два года, а уже проходу не даёт. Даже не знаем, в кого она такая пошла.       На лицо против воли прорывается лёгкая улыбка. Кажется, девочки установили между ними хрупкий, держащийся на честном слове, мир.       Вот только Рома проигнорирует это затишье, направляя лодку их диалога прямо в бурю. Видимо, помнит, что времени ему дали критически мало.       - Понимаю, держись там. Я чего набрал-то… Хотел, чтобы ты знал, - делает шумный вдох, и Антон невольно прислушивается ещё внимательнее. - Я пить бросил. Полгода ни капли.       Контрольный в голову. Веки крепко смыкаются, звёздочки рябят в глазах, когда Петров останавливается посреди тропинки, чтобы перевести дыхание. Кажется, будто он только что сдал стометровку. Детская площадка осталась позади.       Пятифанов знал, куда бить, чтобы бывший товарищ потерял душевное равновесие. Услышанное Антоном звучит, как сказка, в которую он, словно маленький мальчик, верил слишком долго. Оттого разочарование, испытанное тогда, в восемнадцать, не так уж просто перебить всего парочкой слов из ненадёжного источника. Следовало усвоить ещё очень давно - Пятифанову нет веры. Но хочется. Сейчас хочется позволить робкой надежде просочиться в сердце.       Кажется, он выдал волнение излишне долгой паузой или прерывистыми вдохами, потому что собеседник, даже не дождавшись ответа, решил добить Антона.       - Подумал, тебе важно знать, что я звоню тебе трезвый. Если б я тогда тоже не пил… Знаешь, всё было бы по-другому.       Это нечестно. Пятифанов не имеет права вот так легко озвучивать мысли, сверлившие черепную коробку Петрова дни и годы подряд. Впервые ощущение собственной правоты лишь заставляет в бессилии качнуться на ногах и ухватиться об угол соседнего дома. Короткие ногти скребут по влажному кирпичу, цепляя мелкие песчинки. В ушах уже не просто гудит - пищит на высокой ноте. Кажется, его организм оказался не готов услышать эти слова.       Петров наверняка сейчас выглядит, как непутёвый пьяница. Небритый, растрёпанный, в домашних штанах с парочкой неотстирываемых пятен и с невидящим, поблёскивающим взглядом. Но в голой стене пятиэтажки прямо сейчас, словно в зеркале, он видит себя семнадцатилетнего.       Этот парень раз за разом втаптывает себя в грязь, стоит его бывшему другу по имени Рома появиться на пороге. Он знает, что сулит ему каждый почти неожиданный визит, и всё равно не сопротивляется. Своими же руками затаскивает пьяное тело на порог, а после - волочит по ступеням на второй этаж. Уже не предлагает помощи в вытрезвлении, не ставит рядом с растянувшейся на ковре тушей стакан воды. Этот Антон лишь ждёт, когда хулиган протянет к нему руки, чтобы сжать в объятиях и подставить губы под мягкие поцелуи.       Образ прошлого Ромы всё ещё яркий, дышащий. Он пахнет перегаром от пива, водки и сигарет. Его ласки развязные и настойчивые, а язык горький. Он не дарит любви, лишь пользуется той, что взрастил в себе верный, отчаявшийся Петров. Забирает всё подчистую, оставляя за собой след из засосов и призрачной надежды. Голый, он прижимает к себе бывшего друга на его же узкой кровати, неаккуратно играясь пальцами с блондинистой шевелюрой и шепчет куда-то в макушку слова любви. Не признания, нет.       "Мне ни с кем так хорошо не было”       “Вот бы навсегда здесь остаться”       “Ты такой ахуенный”       Неуклюжие комплименты, сбивчивые желания и абсолютно собственнические повадки позволяют Антону жить мечтой, что однажды Рома наберётся смелости сказать открыто одну из фраз, которые Петров уже давно готов хоть на весь посёлок прокричать.       “Ты мне нравишься”       “Хочу быть с тобой”       “Люблю тебя”       Вот только молодой, наивный Антон раз за разом, день за днём вынужден разочаровываться. Пятифанов всё ещё игнорирует его на людях, пытается кадрить всех симпатичных девчонок, какие только есть в их посёлке, и бьёт морды за понятия. Нескольким пацанам прилетает по подозрению в голубизне. Но не Антону. Это ли не знак, что для Ромы он исключение, что местный авторитет оберегает его от нападок своих гоповатых дружков?       Петров живёт надеждой, дышит и питается ей. Недели. Месяцы. Год. Полтора. А потом наступает выпускной. День, когда хулиган уводит его на серьёзный разговор.       - Алло?       Антона будто холодной водой окатывает. Задумался, слишком увяз в трясине прошлого, замолчав на непозволительно долгое время. Теперь не выйдет играть невозмутимость, Рома явно почувствовал, что его слова возымели нужный эффект. Хриплый тембр переливается в динамике всеми оттенками участливого беспокойства.       Чёрт, вернись в реальность, Петров. Опомнись, стряхни с тела фантомные прикосновения чужих пальцев. Вытрави из памяти чужое глубокое дыхание и нечитаемый пожирающий взгляд. Они оба давно переросли этот этап своих жизней. Они оба друг для друга - лишь прошлое, которое блядина Пятифанов почему-то решил разворошить.       Антон отрывается от стены, мельком глянув на электронный циферблат на экране телефона. Прибавляет шаг, уже видя на горизонте конечную цель недолгой, но насыщенной прогулки.       Ларёк светится мягким жёлтым светом на противоположном конце соседнего двора. Ноги несут в обход припаркованных у подъездов машин. Взгляд цепляется за голые клумбы, в которых из украшений поздней осенью остались лишь канализационные люки.       Сморгнув наваждение, Петров перекладывает трубку, пряча чуть замёрзшую руку в карман куртки.       - Да, я здесь. Ясно. Рад, что ты за ум взялся, но, - быстро сглатывает. - Сейчас это для меня не имеет никакого значения.       -Нет.       Рома пресекает на корню жалкую попытку Антона снова натянуть на себя непроницаемую броню. Кажется, будто Пятифанов не говорит с ним по телефону, а разглядывает в упор, сложив руки на груди в излюбленном вальяжном жесте. Педантично подмечает каждое изменение в мимике давнего друга и выносит неоспоримый вердикт. Этот сучёныш не мог разобраться в себе, но вот окружающих раскусывал на раз два, злая ирония.       - Тебе важно это услышать, а мне нужно это сказать, поэтому, - собеседник собирается с силами, чтобы в который раз за эти непозволительно долгие пять минут резануть без ножа по вмиг ставшей уязвимой душе Петрова. - Тош, прости меня. За всё прости. Я не заслужил, конечно, но… Извинения я тебе задолжал очень уж давно. Каким бы гандоном я ни был по молодости, всё равно…       -Одну упаковку сметаны, двадцатипроцентной.       У Антона нет сил. Он просто физически не способен сейчас дослушать эту исповедь. Единственная фраза, обронненая продавщице - и та прозвучала чертовски неуверенно. Он будто выпрашивает у неё подачку, как последний попрошайка. На самом же деле - молит Рому прекратить.       Только что он услышал то, о чем грезил наяву и что видел во снах. Собственные фантазии вмиг блекнут, уступая сцену тяжёлой, давящей на виски, правде действительности.       Всё было бы по-другому. Рома сожалеет о том, что обидел его. Все эти годы он желал извиниться. Он звонит на трезвую голову. Он пытается достучаться, всё такой же упрямый в своей прямолинейности. Он говорит правду и хочет слышать правду в ответ.       Блять.       Что Пятифанов попытался сказать до того, как Антон его нагло прервал? И попробует ли он повторить это, или же затихнет, разочарованный чужим равнодушием? Снова отвернётся, бросив, если не получилось с первого раза? Это было бы похоже на прежнего Рому.       Только вот, оказывается, этот пацан в самом деле вырос.       - Всё равно я тебя любил, пусть и творил хуйню.       Петров чуть не роняет деньги, которые успел достать из кармана. Пожилая продавщица из вежливости игнорирует крупную дрожь сжимающих купюру пальцев, невозмутимо отсчитывая сдачу. Сам не зная, зачем, мужчина криво улыбается ей, словно бы извиняясь за своё состояние и внешний вид, однако ту совершенно не трогает эта неловкая попытка оправдаться. Она протягивает товар через окошко, без лишних слов закрывая его перед краснеющим Антоном.       Эта женщина - единственная живая душа в радиусе сотни метров, но Петрову кажется, что у всех окон, обступивших его, разом появились уши. Хочется оправдаться не пойми перед кем, извиниться перед женой, склонить голову и принять наказание, как если бы это сам Антон клялся давнему другу в любви.       От осознания, что вместо окрыляющей радости после долгожданного признания, всё изнутри наполняется иссушающей волю горечью, хочется истерически смеяться. Бесконтрольно, по-детски кричать, а желательно и вовсе осесть на ближайший бордюр и хорошенько прорыдаться для профилактики. Маленькие прихоти взрослого, самостоятельного человека, которые Антон не может себе позволить, а потому смущённый, разбитый мозг вбрасывает в диалог настолько скупое и неуместное нечто, что Петров хочет сразу же забрать это обратно и запереть глубоко в глотке:       - А сейчас что?       Что “сейчас”? Что, блять, “сейчас”?       Мужчина засовывает сметану в глубокий карман куртки и с нажимом трёт изломы страдальческих складок на лбу, проклиная собственный длинный язык, а заодно и неисправимую слабую душонку, которая породила это, приласканная единовременным исполнением всех юношеских мечт сразу. Слишком много подарков за раз получила, не знает, за какой ухватиться и тянется приоткрыть все. Дурная, наивная душа. Нужно заставить её замолчать, пока ещё больше не наворотила.       Слова “извини” и “забудь” коченеют на приоткрытых губах, когда вмиг стихший голос Ромы сбрасывает на сознание Петрова последнюю бомбу.       - И сейчас, походу.       Ебучий Пятифанов.       В голове заевшей плёнкой крутится фраза, которую ещё подростком Антон часто говорил своему тогда ещё другу.       “Ром, так нельзя”       Словно бы цепной собаке, которой ни самым доходчивым, ни витиеватым образом не донести хоть сколько-нибудь сложных истин. Он понимает лишь простые вещи. Простые эмоции. Простые команды. И сейчас нужно выкосить этот абсурд, выдрать сорняк пережитых и отпущенных давно воспоминаний, сжечь на огромном костре и спрятать за всполохами языков пламени предательски краснеющие скулы. Петрову нужно вернуть контроль над диалогом, вернуть Пятифанова в реальность.       - Нельзя.       Собеседник на мгновение замолкает, и Антон под крепко зажмуренными веками видит чужие густые брови, в мгновение взметнувшиеся в удивлении. Только вот он ждал услышать в голосе обиду, раздражение, досадливое смирение, но…       - А ты почти не изменился, Тош. Проходили уже. Можно.       Точно, ведь так Пятифанов затыкал Петрова из раза в раз, стоило его мнительной натуре начать паниковать при малейшей непредвиденной ситуации. И за этим уверенным, тихим “можно” всегда крылось что-то весёлое, с него начинались все их безобидные шалости, именно оно подарило Антону лучшие воспоминания о жизни в посёлке.       Соседские сочные яблоки, виды со школьной крыши на закатное солнце, красивейшую озёрную бухту, расположенную слишком уж далеко от его старого дома.       Именно после этого проклятого “можно” произошёл их первый поцелуй. Неловкий, но желанный.       Именно этим словом Рома пресёк все попытки достучаться до его пьяного сознания одним июньским днём, когда Антон со слезами на глазах пытался доказать, что с его чувствами нельзя играться, как хулигану вздумается.       Пятифанову всё и всегда было можно, лишь потому что Петров позволял. Больше не позволит.       - Ты тоже не изменился. Моё мнение для тебя всё ещё неважно.       Чужое замешательство чуть ли не физически нащупывалось пальцами даже сквозь трубку телефона и сотни километров. Наверняка Рома сейчас хмурится и жуёт нижнюю губу в попытке свести на нет внезапное раздражение собеседника. Что ж, у него почти получается.       - Я трус. Точнее, был им. Устал жалеть и оправдывать себя, пытаясь просто не думать о… Обо всём. Алкашкой старые проёбы не залить, оказывается. Надо хоть попробовать исправить.       Антон уже доходит до угла дома, за который держался в приступе ностальгии по разбитому, растерянному себе. И сейчас его настигает вторая волна.       Рома всегда глушил алкоголем любые неугодные мысли. Сожаления об упущенных возможностях, боль от небольших дружеских предательств, разочарование в себе и матери. Следом за ними в спирте утонула и истинная природа тяги Пятифанова к своему другу. Не желая анализировать ни единого порыва души и реакции тела, Рома оправдывал себя недостатком внимания со стороны Полины, бушующими гормонами, потребностью в новизне - любая отмазка подходила.       Рома никогда не любил по-настоящему. Даже заполучить внимание первой красавицы класса было скорее делом принципа, азартом, способом утвердить авторитет. Не мог глава местной шпаны ходить с кем попало - лишь с недоступной скрипачкой, по которой сох каждый второй пацан в их компании. Она должна была или достаться Роме, или не достаться никому. За это негласное убеждение, зерном посеянное в головы всех знакомых в посёлке, Пятифанову приходилось стоять до последнего. Раз сказал, что добьётся - должен отвечать.       Только вот детскую симпатию, ещё в пятом классе захватившую сердце мальчика, тот и окрестил любовью. На фоне этой теоремы чувства к другу были слишком непривычными. Тяжёлыми, глубокими, вызывающими не просто лёгкий румянец на щеках, а слабость в ногах и непреодолимое желание привязать к себе навсегда. Когда Полина разговаривала с кем-то в коридоре школы, он бесцеремонно влезал в диалог с очередной глупой шуткой, лишь бы помозолить девушке глаза. Когда то же самое делал Антон - огрызался сразу на обоих собеседников.       Оправдывал себя Рома страхом, что Петров вдруг найдёт ему замену и поймёт, что из Пятифанова не лучший друг, не та компания. Даже самому Антону об этом говорил зачем-то, не в силах умолчать. Рома начал боялся себя, ведь при друге наружу рвалось что-то искреннее, важное, вяжущее язык. Всё, что от других хотелось скрыть, белобрысому парню хотелось доверить. Ну, или почти всё. Единственное, что он утаил - насколько Петров на самом деле для него важен.       Только вот Антон не глупый, сам видел всё это, догадывался, читал в глазах хулигана страх быть отвергнутым, поэтому ни разу не подал повода усомниться в себе. Петров всегда поддерживал, поощрял и выслушивал товарища. Заработал кличку “психолог” за способность понять и дать дельный совет, разложить все тревоги Пятифанова по полочкам и закончить любой неприятный разговор опустошёнными, но счастливыми.       Антон сам не знает, когда влюбился, но точно может отследить, когда то же самое подозрение закралось в голову к Пятифанову. Всё очень просто - он начал больше пить. Без литра пива даже уснуть нормально не мог, но сводил всё к шуткам, объяснял, что так сны прикольнее и вообще жизнь веселее.       Поцеловал его Рома тоже пьяным. И улыбался так счастливо, что у юноши не было сомнений - всё наладится.       Вот только за полтора года ничего не изменилось. Хулиган всё дальше прощупывал границы дозволенного, став в итоге человеком, с которым Петров разделил все аспекты первого сексуального опыта. Каждый их раз был подёрнут алкогольной дымкой, а оттого далеко не всё шло гладко, но Антона это устраивало, пока друг сам проявлял инициативу и не кривил губы в отвращении. Пусть они не разговаривали о возвышенных чувствах и не давали вечных клятв, он был согласен. Лишь бы Рома не оставлял его, позволяя хоть так существовать и проявляться их первой в жизни настоящей любви.       Антон всегда был трезв, а оттого помнил всё в деталях, в отличие от Пятифанова. Однако вряд ли это играло роль - по скованным движениям, редеющим рукопожатиям и постепенному сведению общения на нет вне спальни Петрова и класса, парень и сам прекрасно осознавал, что друг ничего не забывал.       Чем теснее становились их физические отношения, тем стремительнее угасали дружеские. Под конец они и вовсе перестали общаться на любые темы, не касающиеся домашних или контрольных работ пару раз в неделю. Не строили из себя врагов, не заявляли о ссоре - просто отдалились, потому что выросли. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Не могли быть друзьями всё сильнее увязающий в криминальной субкультуре и алкоголизме гопник и хорошист с мечтой об учёбе в большом городе.       Абсурд. Их парочка была абсурдной с самого начала общения. В выпускном классе розовые очки уже понемногу сползали с носа Антона. Нужно было снять их, прежде чем те разбились бы стёклами внутрь. Только вот Петров не успел - за них обоих всё решил Рома. Прежде чем Антон заклеймил бы его “трусом”, он решил заклеймить своего пере-друга “ошибкой”.       - Трезвость тебе на пользу. Новые вещи вон о себе узнаёшь.       Нет сил, нет желание сдерживать глухое раздражение. Пятифанов и так прекрасно понял, что его старый знакомый ничего не забыл. У них осталось слишком мало времени, чтобы Антон и в этот раз пытался строить из себя хорошего. Он погорел на этом в молодости, и сейчас наступать на те же грабли не собирается. Рома теперь не имеет на него никакого влияния. Они друг другу никто и точка. Раз Пятифанов всеми силами вытаскивает из него желаемую правду об отношении давнего друга к себе, то ладно. Пусть слышит то, что заслужил. Исправлять что-либо всё равно уже поздно. Петров не выпишет ему индульгенцию за красивые слова и посыпание головы пеплом. Не заслужил этот придурок великовозрастный, чтобы ему грехи отпускали.       - Оказывается, я всё ещё злюсь на тебя. Не думал, что ты можешь меня бесить даже спустя столько лет. Талант, не иначе, - Антон позволяет грубому смешку протиснуться между реплик, пока нервно теребит пластиковую крышку упаковки сметаны. На том конце трубки повисает тягостное молчание. По капюшону накрапывает мелкий ноябрьский дождь. - Сам прекрасно знаешь, что я тебя любил. Ничего с этим не сделал, правда. Просто использовал, напоследок потоптавшись сверху. Скажи спасибо, что я вообще всё ещё выслушиваю этот бред.       От искренних, правдивых слов не становится легче, Петров лишь поливает их обоих помоями, но не собирается останавливаться. Чувствовать себя мразью в разговоре с таким вот открытым и уязвимым Пятифановым для него в новинку, но раз уж первый выстрел сделан, он разрядит всю обойму в безжизненный, гниющий труп их истории, который старый приятель зачем-то раскопал и вывалил на обозрение Антона. Впитывать в себя смрад разложения, не прикрыв носа в недовольстве, значит поощрять этот акт вандализма. А Петров достаточно в этой жизни напоощрял.       Под порывом ветра с ближайшего дерева срывается несколько холодных капель. Они приземляются на ссутуленные плечи, когда сбоку вновь вырисовываются силуэты горки и качелей. Он почти дома.       - Это ты правильно. Слишком много хуйни я по отношению к тебе сделал. Добавлю только, что тогда вот… После выпускного я себя победителем не считал. Сразу понял, что объебался по-крупному, но зассал даже себе в этом признаться.       Из их диалога испаряется любой официоз. Теперь голос Ромы звучит разбито. Наверняка, он на том конце в смятении ерошит короткие волосы и сутулит спину в попытке закрыться от череды неприятных воспоминаний. Но продолжает говорить. Через стыд, через ощущение собственной никчёмности. Признаёт одну ошибку за другой, отдаваясь на поруки Антона. Сам себя он давно осудил, поэтому сейчас лишь впитывает то, что должен был уже очень давно.       Петров ведь пытался дозваться до совести хулигана, до не отравленной алкоголем, светлой части сознания друга весь последний год учёбы. Предпринял столько шагов навстречу, что при сложении на целый полумарафон бы хватило.       Вот только Рома открещивался от всего с таким рвением, что даже удивительно - тот семнадцатилетний разгильдяй и эгоист и этот мужчина, набравший сообщение, на которое, скорее всего, даже не рассчитывал получить ответа, правда один и тот же человек? Антон бы не поверил, если бы не слышал всё собственными ушами. Хотелось ущипнуть себя и проснуться.       Проснуться старшеклассником. Потерянным, страшащимся будущего, как огня, но с чужой загорелой рукой, перекинутой через талию.       Это спонтанное, глубинное желание навылет простреливает сердце Антона. Он готов взвыть от боли и омерзения к себе. Вот теперь он считает себя изменником. Он позволил себе представить их совместное прошлое в позитивном ключе, чего не делал несколько лет. Неосознанно дал себе зелёный свет не закрываться от Ромы, а воскресить парочку ярких, тёплых моментов, в которые чувствовал переполняющее с ног до головы счастье. Он позволил себе вспомнить, насколько сильно любил тогда. Вспомнить по-настоящему.       Петров с силой трёт лицо, сгоняя секундное наваждение, и воровато оглядывается по сторонам. Его мысли не могут слышать. Его эмоций не могут считать. Никто не вправе отчитывать его за эту слабость. Антон сам себя осудит за неё позже. Сейчас же нужно вернуть трезвость ума и пережить апогей преследовавшего его день за днём отчаяния. Вспомнить тот день в конце июня во всех красках.       - Не верю. Тогда ты и правда вышел из ситуации победителем. В дураках остался я один. Ты давно отказался от меня и, поверь, дал это понять очень уж доходчиво.       Размякшая земля детской площадки мягко хлюпает под подошвами ботинок, и это неприятное, вязкое ощущение будто подталкивает мысли Антона в правильное русло.       Да, в тот день он ощущал себя чем-то сродни грязи под чужими пыльными кроссовками.       Петров искоса разглядывал вмиг возмужавшую фигуру друга в синем отцовском пиджаке всю официальную часть выпускного и дискотеку. Держался на расстоянии, чуть ли не бегая от Ромы из одного угла спортивного зала в другой. Отслеживал все стадии опьянения одноклассника. В раздражении поджимал губы от вида флиртующего с не менее захмелевшей Морозовой друга. И ошарашенно пялился в спину удаляющейся за дверь парочке.       Они целовались прямо там, при всех. Рома беззастенчиво сжимал бёдра девушки в широких ладонях, пока та лишь развязно посмеивалась, хлопая подкрашенными ресницами. Петров не верил своим глазам. На фоне увиденного не вызывало сомнения, для чего эти двое покинули последний праздник школьной жизни.       Антон не был дураком и прекрасно знал, с кем Пятифанов спал всё время их недо-отношений. Полина в этом списке ни разу не фигурировала. Только вот не составляло труда догадаться, почему же она поддалась на уговоры сейчас.       Девушка уже отпустила себя, мысленно блистая на сцене со смычком в руках. Наверняка, и чемоданы собрала, чтобы уехать куда подальше, как только получит на руки аттестат. Этот акт, великодушное дозволение, был просто подачкой. Чем-то вроде почётной медали за выслугу лет. Морозова, окрылённая алкоголем и настойчивым вниманием со стороны хулигана, видимо, решила оставить после себя яркий след в душе, уже бывшего, одноклассника. Чтобы даже после выпуска приходить ему во снах, чтобы он первое время и смотреть на других девушек не мог. Она хотела не отношений - лишь эгоистично поставить жирную точку в этой односторонней, псевдо-романтичной истории. Да и опробовать парня, о котором ходило много довольно лестных слухов, очень интересно, да?       Определённо, так и обстояли дела. Злило Петрова другое - поведение самого Ромы. Парня будто ослепило. Он ни разу за вечер не взглянул в сторону Антона, слишком занятый окучиванием партнёрши. Стоит этой девушке поманить пальцем, и удобный, но тайный, партнёр вмиг перестаёт представлять хоть какой-то интерес.       А он ведь так ждал. Надеялся, что их последний день в качестве школьных товарищей переменит что-то в отношении Пятифанова к нему. Так переживал о своём внешнем виде и предстоящем задушевном разговоре, что спать нормально не мог. Все нервы себе истрепал, чтобы целый вечер лицезреть, как его любовь обжимается с девчонкой, которая плевать на Рому хотела.       Петров не устраивал истерик, продолжал натянуто общаться с другими ребятами, поглядывая то на дверь в ожидании возвращения парня, то на часы, стрелки которых неумолимо отсчитывали время до момента, когда отец приедет забрать Антон. Глава семейства, видимо, думал, что его вечно правильный и сдержанный сын этим вечером уйдёт в загул, а потому будет нуждаться в сопровождении. Юноша, в свою очередь, не стал изменять привычкам, весь вечер вяло потягивая лимонад.       Спустя время Пятифанов и правда вернулся в одиночестве. Даже в полумраке его щёки отчётливо рдели свежим румянцем, а лоб слегка поблескивал от пота. Рукава пиджака были закатаны, а рубашка совершенно неряшливо заправлена в брюки. У основания шеи наливался желтизной свежий засос.       Пиздец.       Петров ведь понимал, что не ошибся, но внутренности всё равно ухнули вниз при виде такого Ромы - разгорячённого, чуть посвежевшего, с подёрнутым возбуждённой мутью внимательным взглядом. Хулиган был просто неотразим и отвратителен одновременно.       И он направлялся прямо к Петрову, сходу заметив его светлую макушку в галдящей толпе.       Антон совершенно растерялся, когда его грубо схватили за рукав рубашки и чуть ли не выволокли из спортзала. Мысли метались, нестройным хором голося о возможных причинах такого поведения парня. Полина ему так и не дала? Она в процессе сказала что-то про Антона, разозлив хулигана? Или же он пожалел о сделанном и теперь хочет вымолить прощение?       Любая из этих теорий звучала, как откровенный бред. Кроме первой, пожалуй. Непостоянный нрав Морозовой мог сыграть не на руку горе-ловеласу.       Рома потащил его к повешенному. Невозмутимо прикурил, пялясь в постепенно темнеющее безоблачное небо и бросил так буднично, словно наблюдением о погоде поделился:       “Я переспал с Полиной”       Всё тело тряхнуло волной дрожи, как если бы Антон испугался прозвучавшего прямо рядом с ним выстрела. Но ведь парень и правда забоялся. Вот только не получить пулю, а услышать, что же Рома скажет дальше.       И не зря.       Хулиган минут пятнадцать вёл сбивчивый монолог о том, что зря они всё это затеяли, что вот сейчас, занявшись с Полиной сексом, он понял - Петров был лишь её заменой. Без зазрения совести бросался в сторону бывшего друга оскорблениями.       “Педик”       “Ошибка”       “Подстилка”       Он выставлял себя запутавшимся в жизни страдальцем и безмятежно делал одну затяжку за другой, стряхивая пепел к ногам побелевшего Антона. Пятифанова, казалось, состояние парня даже не волновало. Он лениво смаковал звуки и выговаривал каждое слово с теми ленцой и небрежностью, какими отмахивался от учительских нравоучений за очередное нарушение дисциплины. Бездушно, без капли искренности.       Рома так ни разу и не посмотрел на Антона. Парню пришлось насильно повернуть голову бывшего друга к себе и получить за это облако дыма прямо в лицо. Было неприятно, но всё к лучшему - нашлось веское оправдание слезившимся глазам.       Петров не просто просил - умолял Пятифанова объясниться нормально. Срывался на крик временами, так что их диалог закончился на повышенных тонах. Слух Антона резало каждое вылетавшее из гнойного рта Ромы слово. Да не мог хулиган говорить это серьёзно. Не после всего, что они пережили вместе.       Но нет.       Пятифанов затушил бычок о стену, прямо рядом с головой бывшего одноклассника и выговорил чётко, с расстановкой, то самое ебучее “можно”. Будто назло в тот момент смотрел прямо в глаза Антона и упивался его слабостью.       Потому что Роме и правда можно было вести себя, как угодно, без страха получить от юноши хоть что-то страшнее крика и укоризненного, полного ненависти и непонимания, взгляда.       Петров так и осел на траву возле стены, стоило Роме завернуть за угол и хлопнуть входной дверью школы.       Запах перегара, которым несло от его тела, заполнил лёгкие, мешая вдохнуть. Перед полными слёз глазами стояли два ярких пятна заплаток на локтях синего пиджака. Вмиг показавшийся чужим, голос Пятифанова скандировал в голове, словно бравые лозунги, одно оскорбление за другим.       Антон не вернулся в школу, так и просидел час, рыдая у памятной для их дружеской компании стены. В машину отца сел без единого слова.       Таким был их последний разговор, отмыться от которого не получалось даже дольше, чем они с Ромой строили это безобразное, бессмысленное подобие отношение. Таким он запомнил конец истории своей первой любви.       - Я… Ага, строил из себя хуй пойми что. Я после выпускного собирался… Признаться, что в город с тобой хочу поехать. Гранит науки грызть. Так бы больше времени выиграл, чтоб хоть что-то в голове на место встало.       У Антона скрипят зубы от досады. Винить Полину в чём бы то ни было нет смысла. Рома сам долбоёб, раз поддался, раз подошёл первый и ухватился за этот шанс, как за последнюю соломинку, лишь бы вытравить из души все “неправильные” и “мерзкие” чувства. Его слова, кстати говоря.       Хулиган до последнего отказывался принимать очевидное, чуть жизнь Петрову не сломал. Если бы не Ира, неизвестно, в каком состоянии и где существовал бы Антон сейчас.       Блять, Ира. Скоро он дойдёт до подъезда. Нужно заканчивать этот разговор и быстро. Вся суть Антона и так пошла рябью, волнами разливая по закоулкам одеревеневшего тела мутные воды застоялых, так и не вычищенных из сердца нежных чувств к этому грубому, просто до невозможности упрямому идиоту.       Антон не должен обнадёживать старого знакомого. Нужно выкинуть из головы все выстраданные им признания. Закопать эти ужасы молодости там, откуда Пятифанов их достал. Вернуться к семье и продолжить жизнь, как раньше.       Чтобы снова, смотря новости, разглядывать ведущего, чьи губы так похожи на ромины.       Это ужас. Это конец.       Забыть. Забыть всё.       Похоронить. Отрезать. Вытравить навсегда.       - Ты не признался. Не поехал. Сейчас нет смысла говорить об этом. Я живу дальше, и ты живи. Доброй ночи.       Не успевает он нажать на сброс вызова, доставая из кармана ключи, как голос Ромы отчаянным вскриком прорезает вечернюю тишину.       - Антон, я приеду! Через неделю. Вахтой буду работать в Подмосковье на заводе месяц. Давай увидимся, пожалуйста!       Подъездная дверь разражается привычным писком, и Петров, повторив сухое, дежурное прощание, прерывает звонок.       До своего этажа мужчина добирается в каком-то полузабытье, тяжело переставляя ноги. Пропускает мимо ушей слова добродушной соседки снизу, вышедшей подмести половой коврик у порога. С силой давит на глаза, лишь бы не представлять взгляд Ромы в тот момент, когда он бросил трубку. Потерянный, наполняющийся горечью, сквозящий надеждой, с которой сам Петров смотрел на него когда-то. В прошлой жизни, наверное.       На лестничной площадке он останавливается, зачарованно гипнотизируя несчастную Нокию, кажущуюся сейчас проводником в иное измерение. Там они могли бы дать друг другу второй шанс. Там могли бы попробовать забыть вагоны юношеских ошибок и начать сначала.       Пальцы, не повинуясь измотанному разуму, находят в истории вызовов последний. Они и правда говорили чуть больше десяти минут, но Петрову кажется, что прошла целая вечность, за которую он успел умереть не один раз, воскресая на жалкие секунды и снова погружаясь в пучину хаоса из эмоций.       “Р.Подмосковье”       Новый контакт пополняет список из множества нужных и не очень номеров.       Входная дверь квартиры открывается после двух поворотов ключа.       Если Ира увидит, можно соврать, что это сотрудничающий с ними риэлтор, работающий на одном из недавно достроенных в пригороде объектов.       - Папа!       Через неделю в компании запланировано собрание. Его отдел предоставил отчёт в прошлый раз. Не страшно, что пропустит разок.       На руки Антону кидается Маша, стискивая шею родителя в крепких объятиях.       Если Рома будет добираться на электричке, Антон может встретить его на вокзале и забрать на машине.       - Тош, почти готово, скоро сядем за стол.       Вот бы дожди кончились и не мешали прогулке по центру. Рома, наверное, никогда в столице не был.       Петров вешает влажную куртку на крючок, размеренными движениями скидывает сначала один ботинок, а после - второй. Треплет носящуюся под ногами дочь по голове.       Они поговорят. Просто закончат то, что начали сегодня. Посмотрят друг на друга, повзрослевших, и поймут окончательно, что им давно не по пути.       Антон проходит в кухню и ставит на стол упаковку сметаны.       Он обманывает себя. Пятифанова действительно хочется увидеть. Услышать вживую всё, сказанное им по телефону. Обнять. Проверить, что это всё не было просто злой шуткой.       Мужчина целует жену в щёку, ловит на её лице безмятежную улыбку и приподнимает уголки губ в ответ.       Рома точно был прав в одном. Петров не изменился. Всё такой же слабый, ведомый и терпеливый. Отчаявшийся.       - Я дома.