Четвертинка таблетки

      Пульс болью отбивает в висках, на запястьях, внизу живота и на скулах. Жар холодной волной проходится по телу, кожа покрывается мурашками от ужаса. Большими голубыми глазами он хлопает медленно, пугливо. Старается не отрывать взгляда от него, выглядывающего из-за дверного косяка, скребущего когтями обои и вредно ухмыляющегося.       Смотрит и смотрит. Кусает губу. Окружающий мир сужается до его окровавленной зубастой ухмылки, звука царапанья обоев, запаха чего-то землистого и ускоренного ошпаренного пульса. «Успею ли я пробежать мимо него к двери?» — думает Толя. Неосознанно от страха ногтями расчесывает собственные запястья. Расковыривает кожу и старые ранки до крови. Царапает, не чувствуя боли. Он улыбается. Скалится. Горбится там, за дверным косяком, и смотрит в ответ, не моргая. Он хочет. Он угрожает. Он не дышит, не существует, но его взгляд и клацанье зубов не дают сдвинуться с места.       Телефон звонит. Звонок Толя заметил не сразу. Потянулся к телефону наощупь, боясь отвести взгляда.       — Алло? — губы растягиваются в дрожащей улыбке. Большие голубые глаза слезятся от ужаса, и он моргает бесконечно часто, в попытке подавить подступающие слезы. Бледная обнаженная высокая худая тварь выглядывает из-за дверного косяка. Боязливо делает шаг к нему, оставляет следы крови на обоях.       — Анатолий… добрый вечер, — голос на той стороне спокойный. И все же паузы сквозят легким волнением. Если бы не волновался, не стал бы звонить самостоятельно.       — Вы не явились сегодня на прием… — голос бархатный. Толя улыбается. Он счастлив его слышать. Хотел бы и видеть рядом. Он царапает обои, вываливаясь из-за двери и ступая ближе. Дверь не скрипит, хотя обычно скрипела всегда. Толя в очередной раз напоминает себе, что это лишь ведение. Все равно страшно.       — По моему совету, вы нашли другого специалиста? Или заболели? Или, может, вам стало лучше… но улучшение состояния еще не говорит о его стабилизации…       — Добрый… — Толя плачет. Совсем тихо, молча. Страх горячей кровью жжет сосуды. Он может говорить, но не может перестать смотреть. И с места сорваться тоже не может. Его ноги будто привязаны к постели. Он сидит и не может ими двинуть.       — Я… — сминает темную футболку, не зная за что уцепиться руками.       — Я вижу его, — тихо усмехается.       — Анатолий, вы… — на той стороне слышится тяжелый вздох. Осознание, что помочь нужно, но непонимание, как сделать это сейчас, будучи на расстоянии и не видя всего происходящего.       — Вы у себя дома? С вами кто-нибудь есть? Вы можете позвать кого-то?       — Нет. Я живу один, — сглатывает слюну. Он замер, прижавшись костлявой спиной к стене.       — Вы можете позвонить друзьям или родственникам, чтобы они навестили вас? — шуршит бумагами. Прижимает телефон к уху плечом и ищет-ищет-ищет, в надежде помочь.       — Нет, — резкий звонкий ответ. Тварь капает кровью на пол. Слезы текут по щекам, собираясь на подбородке и капая на футболку.       — Вы давно его заметили? Вы можете уйти куда-нибудь, чтобы не контактировать с ним? — тянет время. Заставляет говорить, пока сам не может найти нужное.       — Нет. Не могу. Я ничего не могу!.. — зажатый крик, переходящий в шепот. Хочется схватиться за голову и потянуть за отросшие волосы, зажмуриться и закрыть уши, чтобы не слышать шорканья и клацанья, но он боится отвернуться и закрыть глаза.       — Анатолий?.. — его голос оберегает от подступающей истерики.       — Ваш адрес, указанный в карте, правильный? Вы все еще живете там?       — Хотите меня навестить? — смешок, в ухмылке растянутые тонкие губы, широко раскрытые от удивления голубые глаза.       — Вынужден.       — Да, — и снова шуршание на том конце вызова. «Минут пятнадцать», — бубнит себе под нос врач. Прикидывает, сколько времени у него может уйти на дорогу.       — Попробуйте не бросать трубку. Говорите со мной. Расскажите о планах на день, — психиатр навязчив. Пробует сделать все, что в его силах. Торопится, накидывает куртку поверх распахнутого белого халата, не застегивает. В сменной обуви бежит прочь из кабинета, спускаясь по лестнице, перепрыгивая ступени. Психоневрологический диспансер давно пуст, время клонится к семи часам вечера. Одни только санитарочки и остались. И они, уставшие, спешащие домой, на него глядят, как на психа. Напуганный и одетый наспех, он бежит к своей машине.       Толя не пришел сегодня на прием, и ему позвонили спустя час. И неделю назад на приеме он не был. И три недели назад тоже. Не был, не уведомлял, не отписывался, не звонил. Ничего не делал, даже таблеток не пил, а сейчас его накрыло так сильно, что он даже не в состоянии встать с постели.       — Пожалуйста, говорите со мной. Анатолий, не молчите… — просит. Пытается говорить спокойно, как подобает врачу. Его пугает не чужой приход, а понимание того, что Толя может сделать себе больно. Может вскрыться, напиться таблеток да просто запугать себя до смерти. Черт знает, на что способны психически нездоровые люди.       — Что я должен говорить? — тяжело дышит. Тварь скатывается по стенке, садится на пол, затем встает на четвереньки и ползет. Очень медленно, непрерывно улыбаясь, выворачивая конечности до невозможности. Он ползет только тогда, когда Толя моргает. Изменяет свое положение плавно. Толю трясет. Горячо и мелко. Толя старается не моргать, но смотреть ему противно. «Уйди!» — шепчет он едва слышно. «Уйди», — тварь клацает зубами очень даже реалистично, а на том конце трубки Дмитрий пытается докричаться до него, но не может.       «Уйди!» — он снова плачет. Сам того не понимая, роняет телефон на подушки. «Уходи!» — попытка докричаться до собственного сознания. Он прячет лицо в ладонях, сжимаясь эмбрионом. Задыхается от нехватки воздуха и приступа паники. Чувствует холодные руки, знает — это он. Руки делают больно. Больно-больно-больно! Сам того не слыша, срывается на крик, бесконечно долго уговаривая уйти. Боль жжет шею и запястья — царапает себя сам. Боль жжет горло и легкие — не дышит, захлебывается.       В ушах звенит, но сквозь звон до него доходит стук. Бешенный и требовательный. Потом громче и громче. Сколько в его дверь стучали? Колотили ногами? Он приходит в себя на постели, когда рядом нет никакой твари, есть только кровь на расцарапанных запястьях и около десяти пропущенных вызовов. В дверь стучат. В дверь же? Ему не чудится? Ноги непослушны и слабы, он качается, в попытках дойти и открыть. Пальцы дрожат — не дотянуться до замка.       За дверью Дмитрий, обеспокоенный и раскрасневшийся, в белых халате и кроксах, в распахнутой куртке. С аптечкой наперевес. Укладка, в которой помимо бинта, перекиси и активированного угля лежат психотропные. Он делает шаг вперед, толкая и закрывая за собой дверь.       — Как долго вы?.. — заплаканный и замученный, Толя опускает голову, упирает взгляд голубых глаз в пол. Без очков ни черта не видит. Щурится немного.       —... стояли там?       — Достаточно, чтобы промокнуть, — его голос звучит укоризненно, но все так же бархатно. Снимает с себя куртку, на пол кидает, не тратит время. Вместо того чтобы после смены поехать домой, он еще час ждал вредного пациента, а потом в дождь поехал к нему, весь промок, продрог, а теперь стоит у него дома и не знает, куда ткнуться.       Толя поднимает голову. Взглядом больших голубых глаз глядит благодарно. Льнет, утыкается холодным носом в чужую мокрую шею, прижимается к груди, остаточно дрожит и обнимает так долго, как ему позволяют.       Он чувствует, как его теплой ладонью приобнимают за талию, как ведут куда-то. Чувствует жжение перекиси на своих расцарапанных руках, чувствует, как трясут за плечо, чтобы привести в чувство. Все как в тумане. Он не слышит, но видит и чувствует.       Он бесконечно счастлив быть рядом.       В руки ему суют кружку горячего чая с лимоном. Дмитрий едва ли разобрался, что тут и где. Его десятиминутные ковыряния на чужой кухне Толе показались несколькими секундами. Чуть ли не в рот ему заталкивают несколько таблеток чего-то. Толе все равно, что за таблетки. Он глотает их вместе с чаем. Чувствует, как его пихают в плечо и укладывают. Чувствует, как его гладят и укрывают. Видит бледное лицо Дмитрия, видит, как тот двигает губами. Что-то спрашивает, и Толя ему даже что-то отвечает, но не помнит что.       Нет никакой твари, нет расцарапанных обоев, нет крови на полу. Нет! Есть Анатолий, Дмитрий, аптечка и кружка из-под чая.       Есть беспамятство.       Он ушел в дождь так же внезапно, как появился. Оставил только рядом с постелью записку. Убедительно попросил явиться на прием в назначенное время, иначе «в случае вашего отсутствия я буду обязан поставить в известность руководство и отправить бригаду скорой психиатрической помощи».

***

      На следующий день в восемь вечера его уже ждали. Диспансер встречал темными коридорами, звенящей тишиной, чистотой полов. От двери до двери он крался совсем тихо, хотя знал, что никого уже нет. Лишь Дмитрий был здесь, сидел на втором этаже, уперто ждал. Он предварительно позвонил, напомнил. Убедился, что к нему придут.       Здесь, в больнице, страхи не накрывали его. Здесь болезнь отступала. Всякая дрянь чудилась и слышалась ему лишь дома. Толя не мог найти этому объяснения. Дрянь обычно приобретала человекоподобный из раза в раз одинаковый облик. Если таблетки пить четко по рецепту, то дряни не было вовсе. Но вот уже месяц он отказывается от таблеток. Нейролептики и транквилизаторы открытыми пачками пылятся на полках. Это немой протест против Дмитрия. Толя и сам не знает, чему протестует.       Вообще-то Дмитрий — даже в своих мыслях Толя звал его полным именем, так же как и Дмитрий именовал его только Анатолием и никак иначе — хороший врач. Психиатр-психотерапевт. По крайней мере, так написано у него на бейджике. Вот уже год он выслушивает и пытается угадать с лекарствами. Вот уже год Толе становится хуже. Дело не таблетках. Дело в Дмитрие.       Толя пришел к нему поверхностным. Толя пришел к нему нездоровым, засмотрелся и, сам того не понимая, влюбился. А может, то не любовь вовсе? Просто потребность во внимании… потребность в касаниях, в выслушивании, во взгляде темных серьезных глаз. Казалось, Дмитрий первый врач, который реально начал слушать его. Их сессии вместо скудных пяти-десяти минут могли длиться по часу. Единожды Толя плакался ему в плечо, дважды признавался во всех грехах, трижды вспоминал о детстве. Десятки раз клялся в любви, сначала боязливо, потом отчаянно. Хватал за руки, в надежде почувствовать немного тепла.       Он настолько сконцентрировался на Дмитрии и своей потребности быть с ним, что перестал заботиться о своем здоровье. Он начал пить таблетки черти как, десятикратно преувеличивая дозу, а потом забывая про них на неделю. Здоровье, и без того расшатанное, дало о себе знать тяжелыми галлюцинациями, невидимыми раньше, страшной подозрительностью, недоверием ко всем, даже к себе. Он уволился, разорвал все связи, заперся дома. Он и его галлюцинации. Он и его параноидный бред. Он и контакт Дмитрия, по которому не решался позвонить. Дмитрий позвонил сам.       Он и Дима. Месяц назад Дмитрий оттолкнул его от себя, вежливо посоветовал сменить врача. И вот уже месяц Толя чудит, вообще ни с кем не общается, не пьет таблетки, плохо спит, почти не ест.       Но сейчас его… лечат.       — Добрый вечер, — как всегда учтив и спокоен. В идеально выглаженном расстегнутом халате, замученный после ночного дежурства, он сидел за столом и ждал. Толя ввалился в кабинет тихо. Юркнул на стул, стоящий в десяти шагах от Дмитрия. Дмитрий всегда старался соблюдать врачебную этику, не позволял пациентам садиться близко, чтобы не смущать ни их, ни себя.       — Добрый, — Толя улыбнулся счастливо, искренне. Большая доза лекарств после долгого перерыва била тошнотой и сонливостью, но он терпел, улыбался. Чувствовал себя непривычно спокойным. Даже нога не дергалась, когда он сидел и глядел в упор.       — Как ваше состояние после вчерашнего? — врач обращался на «вы» даже после признаний в любви. Даже после смазанного насильственного поцелуя, даже после расцарапанных от безысходности рук. Даже после того, как Толя сидел у него на коленях, совсем близко, сжимал плечи и остервенело умолял не отталкивать. В тот день Дмитрий почти поддался его большим голубым глазам. И все-таки осекся. В больнице он врач, а не мужчина. Ему нельзя. Не имеет права. Не с пациентом.       — Постоянно хочу спать, — Толя сжал губы и опять заулыбался. Сонно потер один глаз и расслабился.       — И как давно вы… — его карту принялись уперто листать, прочитывая старые рекомендации и заметки.       — Находитесь в таком состоянии?       — Только сегодня после того, что вы мне дали, — в ответ тихий звонкий смех.       — Не в этом состоянии. А в состоянии неконтролируемого приступа, — Дмитрий читал страницы внимательно и не находил ни одного упоминания сильных зрительных галлюцинаций в течение полугода. Только подозрительность да мнительность. Мысль, что его преследуют. Невозможность описать источник преследования. Жалобы на какую-то паранормальщину, которую не видит, но чувствует.       — Не знаю. Кажется, недели три назад мое состояние существенно ухудшилось.       — Почему вы не сообщили мне об этом?       — Потому что вы не хотели больше меня лечить? — голубые глаза похлопали совсем невинно. Этим голубым глазам Дмитрий мог простить все, даже такое халатное отношение к своему здоровью. Он прижал руку к груди. Нельзя. Не имеет права. И все же он проникся нежностью к этому мужчине. Безграничное желание помочь. На большее не имеет права. Незаконно.       — Я этого не говорил.       — Вы сказали, — Толя прищурился игриво. Он подозревал всех и все. Даже этого врача подозревал. Был убежден, что таблетки ему прописывают неправильные, из-за которых он слепнет, а не выздоравливает. Зрение в последнее время и правда садилось. И все-таки его Толя любил. Такого серьезного, красивого, строгого. Его он хотел, но в этом более не мог признаться вслух.       — Я порекомендовал найти другого врача, — подметил Дмитрий. Его плечи напряглись, а весь он побледнел и нахмурился. Ощетинился, подобно напуганному ежу. Толя был спокоен. Таблетки действовали. Хорошо, что не уколы. Он терпеть не мог уколы, и Дмитрий об этом знал.       — Я подумал, что… вы не воспринимаете меня, как врача. Какой смысл мне что-то выписывать вам, если вы не лечитесь по моим рекомендациям?       — Лечился вообще-то.       — Лечились.       Они опускают головы. Дмитрий смотрит на свои руки — обручальное кольцо на безымянном пальце правой ладони и нить аметистовых бусин на левом запястье. Толя смотрит себе под ноги. Ни о чем не думает.       — Просто поймите… неправильно это. Для вас я либо врач, либо любовник. Нельзя это смешивать. Иначе лечение и отношения будут некорректными, неправильными, — его не слушали. Пол кабинета казался куда интереснее.       — Хорошо. Что мне сделать, чтобы вы стали для меня только любовником?       — А вы меня спросили? Хочу ли я быть любовником? — Дмитрий рыкнул. Скорее обессилено, нежели озлобленно. Покрутил кольцо на пальце. Обманка. С женой он развелся года два назад. Надоела. И все равно носил кольцо, чтобы никто на работе не приставал. И Толя о его разводе знал. Дмитрий сам ляпнул об этом совершенно случайно, только после поймал себя за язык.       — Тогда к чему этот разговор? — поднял голову. В голубых глазах таилось что-то неясное — шторм и высокие волны. Заглядишься невольно — море погубит тебя.       — Я очень хочу помочь.       — Не очень-то и хотите.       Язвили друг другу от обиды.       — Анатолий, сядьте ближе? — в его кабинете было несколько стульев — два за большим заваленным бумагами столом, два на расстоянии десяти шагов у стола, еще три где-то у стены. Он указал рукой на тот, что был совсем близко. Но Толя помнил, что когда-то они были еще ближе. Когда-то, когда он осмелился прекратить слушать его, встать и уверенными шагами пройти за стол, бесстрашно усесться на колени.       — Ближе… — просит. Толе этого мало. Толя ставит стул напротив, так, чтобы они сидели почти вплотную друг к другу. От него не отодвигаются.       — Достаточно близко?       — Достаточно.       Его ласково берут за руку, оттягивают рукав свитера и осматривают расчесы на запястье.       — Чем-нибудь обрабатываете? — склоняется над его растерзанными руками. Задумчивый в своей работе.       — Ничем. Сами заживут.       — Обрабатывайте хотя бы перекисью. А то занесете какую-нибудь дрянь… — хмыкнул Дмитрий и принялся рыться по ящикам стола. Папки, ручки, конфеты и фантики от них — в ящиках было много чего интересного. Тетрадки, рецепты, баночка флюанксола.       — Для кого стоит? — Толя ухмыльнулся.       — Кто стоит? — Дмитрий продолжал держать его за руку, другой рукой швыряя содержимое ящиков в попытке найти флакон перекиси.       — Таблетки, — хмыкнул, подняв на него глаза. Дмитрий остановился. Посмотрел в ответ пронзительно, с плохо сокрытым возмущением.       — Я тоже с них начинал. Ни побочки, ни лечения, — лыбится любознательно.       — Ваши? Или для особых пациентов?       — Мои, — перекись льется струей по его запястью, шипит, пенится, крупными каплями падает на пол.       — Так правду говорят… кто в психушке халат быстрее надел, тот и врач?       — Любому психиатру требуется психиатр. Долго вас всех без таблеток слушать невозможно, — Толя смеялся. На сессиях они либо откровенничали, углубляясь в его болезнь, либо… вот так. Толя не хотел обсуждать свою болезнь, хотя понимал, что сегодня это особенно важно.       — Я подумывал вам предложить ее услуги. Быть может, у нее получится излечить вас. У любого заболевания бывает период ремиссии. Ваше не исключение, — он стер салфетками пену от перекиси на его руках. Толя этой заботе был безмерно благодарен.       — Дмитрий, мне не нужен кто-то другой. Мне нужны вы. Хотя бы как врач.       — Но без меня вы были куда стабильнее. Смею предположить, что виноват в этом.       — В этом виноват ваш отказ. Словами вы говорите одно, действиями показываете другое. Зачем тогда вы все еще пускаете меня в свой кабинет?       — Потому что я врач. Я дал клятву Гиппократа. Я лечу всех, кто в лечении моем нуждается.       — И к каждому вы находите индивидуальный подход, не так ли? — Толя улыбался уж очень сладко. Игриво и немного сонно. Он сел к нему еще ближе. Одно его колено уперлось меж чужих ног. И все же Дмитрий не отодвинулся.       — Да.       — Ко мне требуется слишком индивидуальный подход. Вас это забавляет? Иначе почему вы все еще ищите подход? — он склонился. Его теплое дыхание можно было уловить кожей щек и шеи.       — Анатолий, отодвиньтесь. В кабинете камера, — любезно напомнил.       — Это все, что вас останавливает? Вы и в тот раз мне так сказали. Думаете, я забыл? — его держат за подбородок, а он неосознанно хватает чужие руки, сжимает запястья. Давит на только-только обработанные раны. Больно. До всхлипа. Толя улыбается нежно.       Этим большим голубым глазам он готов простить все!..       — Я ведь прошу совсем немного. И это немного вы можете мне дать! Например, вчера? Да кто просил вас сломя голову мчаться ко мне… Спасибо, конечно. Вы помогли мне побороть приступ. Но я не просил… Вы сами… — он склоняется к его губам. Дмитрий напряженно приподнимает подбородок, расправляет плечи и, кажется, не дышит. Весь его силуэт — черно-белый, идеальный — сравним с напряженным нервом. Его губы гладят большим пальцем.       — … сами пришли ко мне. Зачем? Если я самый обычный пациент, то ради чего весь этот концерт? — прожигает взглядом голубых глаз. Темные глаза боязливо бегают по его лицу, пугливо опускаются. Нет. Он не может сказать. Все свои желания он прикрывает заботой и попыткой вылечить.       — Это мания величия… — шепчет едва слышно. Под столом кнопка вызова охраны. Не вызывает. Происходящее его пугает, но вместе с тем возбуждает.       — Это у тебя мания величия. А я прошу совсем немного, — теперь уже его держат за запястья, поднимая их на уровень плеч, чтобы не сопротивлялся. Его целуют, немного привстав и навалившись всем телом. Сначала он мычал в поцелуй, пробовал отвернуться. Его укусили за язык. Более не противился.       К нему залезли на колени. В этот раз Дмитрий не попытался скинуть. Не видя сопротивления, его руки отпустили; и этими руками он трепетно ухватился за бедро и талию. Придержал, чтобы Толя не свалился с его колен. Его целовали всего. Под тихие вздохи и гулко стучащее сердце. Прикоснулся искусанными губами к шее. Дмитрий вздохнул и повернул голову, оголяя больше кожи. Его целовали и целовали, постепенно поднимаясь к лицу. Несколько поцелуев были оставлены высоко на скуле. И только после Толя осмелился вновь припасть к губам.       — Тебя просто заводит происходящее. Но ты лепишь из себя ебаную мать Терезу, святую и идеальную. Знаешь ли ты, что ее дома милосердия не лечили больных, а добивали, лишали еды и лекарств. А ведь родственники больных огромные деньги жертвовали этим домам, — мурчит Толя куда-то в его шею. Ладонью бегает по груди. Халат давно расстегнут — Дмитрий никогда не застегивал его. Расстегивает пуговицы рубашки. Ладонью залезает под ткань.       — Ты такой же. Ты не лечишь. Но я безбожно люблю тебя, оттого готов закрыть на это глаза.       Дмитрий лечил. Старательно и вдумчиво. Просто Толя уже не верил в действенность тех препаратов, что ему подбирали. Толя вообще уже ничему не верил — бред съедал его, приходил галлюцинациями, донимал даже во сне.       Но рядом с Дмитрием было спокойно. Никаких шорохов и беспокойства. Только Дмитрий, дождь за окном, пустой коридор, пустой диспансер. В голове тоже пусто. В голове только его губы, которые он учтиво позволяет целовать.       — Просто я не готов признаться себе в том, что влюбился в пациента. Для вас я либо врач, либо любовник, — заговорил только после десятка поцелуев. Вся его душа была потрясена и вывернута. Он больше не знал, как вот это… лечить… хотя всего-то год назад ему удалось поставить на ноги мужика с жесткой белочкой, игромана и шизика.       — Будь любовником… а врача я еще найду… — просьба, сказанная сдавленным шепотом. Он ерзает на его коленях и смотрит сверху вниз. Голубые глаза опасно блестят. Ладони где-то под рубашкой. Кожа к коже. Ужасно горячо.       — Я уже год на тебя смотрю, Дима! Будь! Просто будь! — промурчал в его губы, вновь целуя. Ладони ощутимо сжали ягодицы, затем успокаивающе погладили.       — Здесь точно камеры? Или ты мне соврал? — обернулся через левое плечо.       — Точно. Потому уберите руки из-под моей рубашки.       — Я твой последний пациент?..       — На сегодня да, — голубые глаза хитро прищурились. Он не задумал — он уже все решил и в подробностях представил.       — Я хочу к тебе. Пригласишь?       — Да куда я денусь… — казалось бы, таблетки должны убивать либидо. Он должен быть милым и сонным, а не виться у него на коленях и агрессивно требовать внимания. Но он требует.

***

      Вдох. Выдох.       Вдох.       Выдох.       Он стал для него всем. Больше, чем любовником. Больше, чем просто врачом. Тот, кому Толя уперто не верил, но из чьих рук принимал таблетки бесспорно. Рядом с ним мнительность уходила на второй план. Ему кто-то желает зла? Какая разница, если рядом Дима, теплый и живой, здоровый, возможно даже искренний. Дима, который напомнит ему, что это просто галлюцинация, просто навязчивые мысли, просто накручивание. Дима напоминал о надобности полноценного сна и сбалансированного питания. Дима напоминал позвонить родителям и соврать им, что ему становится легче.       Легче не становилось. Но и хуже не было. С ним болезнь замерла и более не прогрессировала.       Дима был рядом. Примерять на себя образ спасателя ему, кажется, нравилось. Поначалу он просто навещал и называл это свиданием. Позже, для удобства обоих, предложил съехаться. Толя не шизик, просто немного болен и гиперчувствителен. Он не приносил проблем. Почти. Единожды, когда Дмитрия срочно вызвали куда-то — он так и не сказал куда, наградил неведеньем, — Толя накручивал себя несколько дней. Где? С кем? Как? Больно? Его личный ад. При встрече болезнь обострилась.       — Больно, Дим… — он скулил в его руках, прижимаясь грудью к груди, хватаясь цепко за чужие плечи и повисая. Ноги уже не держали.       Вдох. Выдох. Не снимая одежды, в мышцу ему кололи укол. Больно было не от иглы, а от того, что его держат. Сейчас это был не Дима, а Дмитрий, серьезный врач с холодным взглядом, которому Толя не верит.       — Для твоего же блага, — утешал Дмитрий.       — Но я здоров! — доказывал Толя. Из раза в раз принимал таблетки из его рук. Из раза в раз косился на дверной проем — казалось, там маячит тень. Из раза в раз, из раза в раз, но болезнь он отрицал. Ему кололи сибазон только сейчас для купирования приступа. Его било дрожью, что-то мерещилось, он царапал руки Диме, о чем-то спорил, потому Дмитрий решил, что это единственный верный способ успокоения.       Его любовь низкая.       Ниже гордости и уважения.       Ниже таблеток, от которых тошнит.       Ниже красивых голубых глаз.       Ниже лжи о том, что все хорошо.       Ниже обилия поцелуев.       Ниже расцарапанных запястий и в приступе искусанных пальцев.       Ниже кожи, ниже ребер.       Ниже, ниже, ниже…       Толя ниже. Стонет по ночам под его сильным телом.       Дмитрий твердит себе — это низко, но любит.       Колоть его сквозь одежду, сдерживая в объятиях, ужасно страшно. И пока Толя считает это поступком низким, Дима убеждает себя, что оно во благо.       Разными глазами они глядят на одну любовь.

***

      Состояние достаточно быстро стабилизировалось. По крайней мере, для Дмитрия два месяца усердного лечения были достаточно быстрыми. Он думал, что уйдет куда больше времени на возобновление приема лекарств, восстановление сна и режима питания. Их близость этому способствовала. И все же странно всю неделю с Димой общаться как с Димой, но, например, в понедельник общаться с Димой как с Дмитрием и раскрывать свои переживания ему не как возлюбленному, а как опытному внимательному врачу. Он путался и на приемах обращался на «ты». Его не поправляли.       Дима знал! Дима все это видел своими глазами! Но сейчас он, в распахнутом халате, сложа ногу на ногу, старательно расспрашивал и усидчиво слушал. Толя не понимал — к чему цирк, если он не клоун? И все же не увиливал.       Сегодня говорить было особенно тяжело. Мысли сводились не к кошмарам, что ночью мучили его, а к столу, на котором полчаса назад его изгибали во всех мыслимых и немыслимых позах. Ему казалось, что он все еще частично раздет. Толя успокаивал себя, постоянно поправлял низ тонкого свитера, напоминал себе, что одет. И все же щеки горели.       «Здесь же камера?» — напоминал Толя получасом ранее. Распластанный по столу — с него нещадно стягивали свитер и теплыми руками лезли к ширинке джинс. «Я помню», — кивал Дмитрий. Смотрел в сторону как-то очень отрешенно. Это компромат, способный лишить его должности и свободы, но он не хотел останавливаться. Не его идеей было сделать это на столе, но со стола слезть он не позволял.       — Вы испытываете какие-то побочки от лекарств. Все-таки две недели назад мы почти в два раза увеличили дозу, наконец-то доведя ее до той, что вы пили ранее. Как вы себя чувствуете? — его голос был бархатным и успокаивающим. Его руки сжимали папку-планшет, к которой было прикреплено пару листов; на них он что-то черкал черной ручкой, оставлял пометки. Его губы были зацелованными, а взгляд горящим. Толя думал об этом — о губах и взгляде. О руках, о голосе, но никак не о побочке от лекарств. Какие вообще могут быть лекарства, когда рядом он?       — Кажется, нет. Тошноты я давно не чувствую, голова не болит. Постепенно налаживается сон. Конечно, меня все еще мучают кошмары, но намного реже. Да и они не такие давящие… — Толя рассуждал и пытался не поддерживать зрительного контакта.       — В таком случае не будем трогать дозировку, — он ставит галочку на листах.       — Мы будем увеличивать дозу препаратов позже?       — Вряд ли… — хмыкнул Дмитрий. Хотелось бы успокоить и снять с таблеток вовсе, но пока что только они купировали тревогу, беспокойство и мнительность.       — По крайней мере, я не вижу необходимости.       Кусает губы. Получасом ранее белый выглаженный халат был не на его плечах, а на стуле. Неаккуратно брошен и забыт. Рубашка была там же. Они целовались часто и голодно. Толя кусался — не мог контролировать любовь. В наказание его сжимали в объятиях, щипали, целовали напористее.       — Скажите, а… были ли еще галлюцинации. Зрительные, слуховые?.. — уточняет. Совершенно спокоен.       — Нет, никаких, — он врет: месяц назад у него был сильный срыв из-за этого. Дмитрий помнит. Не оспаривает его ложь.       Какие галлюцинации… какие, к черту, галлюцинации, когда перед ним он? Брал грубо, закинув обе его ноги на свои плечи. Толя не боялся сломать стол, Толя боялся сломаться под натиском страсти. И все равно поддавался, цепляясь за плечи крепко, оставляя следы ногтей на коже.       — Анатолий, а… — Дмитрий продолжал что-то говорить. Толя видел, как мерно двигаются его губы, как редко хлопают серьезные глаза. Толя слышал голос, но понимать смысл сказанных слов отказывался. В голове не было подозрительности — только он и близость с ним.       — Анатолий? — Дмитрий чувствовал, что что-то не так. Любопытно клонил голову к плечу, смотрел внимательнее. И все же он понять не мог, что происходит.       — Анатолий, вы?.. — Толя слышал только свое имя. Остальную речь его сознание не воспринимало. В мыслях он кончил несколько раз, но наваждение не отпускало. Тело напряжено, стон остатком залег глубоко в горле.       — Анатолий!.. — Дмитрий уже ничего не говорит, просто пытается докричаться. Он откладывает папку, медленно и аккуратно ступает к нему, чтобы не спугнуть и не вызвать приступа агрессии. Укладывает теплую ладонь на плечо, встряхивает непринужденно. Его видят, ему улыбаются. И все равно Толя его не слушает. Руками, сложенными в замок на животе, прикрывается. Все понятно по его румянцу.       — Толь?.. Воды, может? Ты меня вообще слушаешь? — откидывает этику и вежливость. Теплыми ладонями ползет по чужим плечам, опускается к груди. Потрясывает, стараясь привести в чувства.       — Ничего не нужно… — отрезает. Тихий звонкий голос ложится бальзамом на душу. Дима вздыхает. Его наконец услышали.       — Толь, если тебе тяжело, то мы можем остановить прием. Я не настаиваю. Доводить до признания провокациями — не мой стиль лечения, — гладит медленно. По бокам к коленям. Врач не имеет права трогать так, но он больше, чем просто врач. Опускается перед ним на колени, делает себя ниже и слабее. Смотрит все так же уверенно и сосредоточенно.       — Нет, я…

— Ах!..

      — Я чувствую себя хорошо…

— Господи!..

      — Просто здесь жарко. У меня кружится голова от нехватки воздуха, — голова кружится от обилия неприличных мыслей и от того, что перед ним стоят на коленях. Думается не об утешении, а горячих губах и обнажении. Думается о том, как старательно и умело он вбирал член в рот, вылизывая вены и сдавливая головку языком.

— М-м-мх!

      Казалось, совместить в голове роли врача и любовника проще простого. На деле он отталкивает его, упираясь рукой в плечо. Нет, не может. Ему душно. У него раскалывается голова. Не может сосредоточиться на лечении.

— Ты был прав…

Мне стоит поискать

другого психиатра, —

этих слов Дмитрий, увы,

не услышит. И все же

в сердцах Толя в этом

раскаялся и сознался.

***

      — Я сам виноват… — от стыда хотелось сжаться. Он прятал лицо в ладонях, стесняясь. Голубые глаза смотрели на него игриво и бесстыдно.       Совесть нещадно грызла душу. Таблетки как плацебо.

***

      Ему становилось легче. С течением времени, под действием большой дозы препаратов, благодаря заботе и нежности он становился тем, кем был когда-то. Не обращал внимания на шепот за спиной — знал, что дальше шепота дело не зайдет. Понимал, что шепот ему не навредит. Не боялся темных углов и слепых переулков — сам себе доказывал, что там никого нет. Уверял себя — его ждет Дима. Только Дима, такой любимый и понимающий.

За спиной никогда

никто не шептался.

Ему чудилось, но теперь

у него получалось подавить

это гнетущее ощущение.

В темноте никого не было.

Некому было быть.

Сознание рисовало бледный

тощий силуэт, но Толя

фантазии глотал и сдерживал.

Боли ему никто

не желал.

Никаких заговоров.

Никаких сговоров.

Никакой угрозы.

      Только он, таблетки и Дима. Постепенно его страхи вяли, переставали давить на грудь. Он дышал глубоко и наконец-то жил. Вновь писал какие-то песенки. В его строчках Дима увидел отсылку на творчество Лавкрафта. На руке чернильные щупальца — иллюстрация к книге. «Попробуй написать что-нибудь о своем состоянии?» — предложил он как-то раз, когда Толя опять что-то, сам того не слыша, напевал под нос. Его смерили удивленным взглядом. «Попробуй написать что-нибудь про галлюцинации?» — предложил Дмитрий. Быть может, если Анатолий свой страх изложит на бумаге, то бояться будет меньше. «Ни за что», — покачал головой, побледнел. Описать страх — значит, задуматься о нем. Вспомнить все, представить, ощутить. Толя не хотел ощущать. Чувствовать хотелось только теплые руки и губы на своем теле. В этом желании ему потакали.       Начиналась зима. У обоих не было новогоднего настроения, но елку нарядили. Дмитрий отказывался снижать дозу таблеток. И менять их на что-то другое тоже не соглашался. Принимал он намного реже. Чаще просто выписывал рецепт и отпускал с миром. Домой они уходили вместе. Дома был не Дмитрий, а Дима. Без белого халата, без папки в руках, без камеры видеонаблюдения над головой, без кучи документации на столе. Дома говорить было проще и приятнее. И вот именно там, перед сном, Толя мог высказать все.       В какой-то момент в сознании Толи начала закрепляться мысль, что Дима и Дмитрий — это не две стороны одного человека, а два совершенно разных человека. Что с одним можно говорить, доверяя ему абсолютно все, а с другим стоит открываться куда меньше, потому что у другого он стоит на учете и от него получает лечение.       Сложно оказалось избавиться от этой мысли.       Продолжаться так не может. Почему во время секса Дима говорит ему, что может остановиться? Прям как во время приема… Это так напоминает больницу. Нет. Нет-нет-нет! Он не может остановиться, он не должен, не сейчас! Когда угодно, но только не сейчас.       Дима прав. Либо врач, либо любовник. С его телефона, спрятавшись где-то на кухне, он звонит какой-то там тетке, которая якобы замечательный врач и собеседник. Ему стыдно это делать. Изменяет себе и своим принципам. Выслушав приоритетные проблемы, примерно нарисовав себе картину болезни, женщина соглашается принять его через две недели. Это устраивает.       Дмитрий предлагает встретиться через две-три недели, а Толя качает головой. С ним больше никогда. Он больше не его лечащий врач.

***

— Нож! Опусти ебаный

нож, прошу тебя! –

голос сорван до

страшного хрипа.

В темных глазах пелена

ужаса и ничего более.

      Он упал как-то очень больно. Куда-то торопился, но поскользнулся на заледеневших ступенях, полетел кувырком, ударился сначала затылком и только потом телом. На спине и плече расцвели бутоны гематом. Голова трещала, раскалывалась. Его рвало весь день, язык путался, хотелось спать, раздражало все. Дима рядом — подает стакан воды и таблетки. Уже вызывал скорую. «Сотряс у вас», — ответила бригада. «Рентген делайте для уточнения степени тяжести», — руками развели, вкололи обезбол и уехали. Сотрясение было. Дима кусал губы — только ли сотрясение?       «Пойдем?» — по коридорам поликлиники его вели осторожно, мягко. Дима придерживал за плечо, был поддержкой и опорой. От стены далеко не отходил — при необходимости можно было прижаться. «Да сколько же здесь ходить?» — шипел Толя. Голова кружилась, в глазах двоилось, в ушах шумело. Насморк замучил. «Это не сопли — это ликвор», — думал Дмитрий и ужасался. Толя не знал, что такое ликвор, потому не волновался. Он просто хотел домой. Ему осточертело ходить от терапевта к неврологу, от рентгена к МРТ.       Его опустили на стул, попросили посидеть немного. Он сидел, согнувшись и сжавшись. Было холодно. Ужасно шумно. Сквозь шум и гогот народа Толя умудрился различить свое имя. Прижал салфетку к носу, выпрямился. Его звали. Точно его? Нет… его упоминали. Кто-то что-то говорил о нем. Зачем кому-то что-то говорить? Он пробежался глазами по очереди. Они сразу вызвали какое-то… отчуждение. Неулыбчивые и больные — о, они что-то замышляют. Они прячут взгляд — значит, смотрели на него. Что они делают? Они? Они!       Бегает глазами от одного к другому. Страх жрет его, но что он боится? Что им нужно от него, почему они так близко?!       Теплая рука ложится на спину. Дергается, поворачивая голову в сторону. Тошнота поднимается к горлу — слишком резко повернулся. «Все хорошо?» — Дима близко. Гладит его, рядом усаживается. Толя жмется к нему, как слепой котенок. Нет, все не хорошо. Он опять чего-то боится. Окружение снова давит на него. Просто не бояться? Нельзя. Сердце начинает стучать быстрее от одних только мыслей, коих в голове слишком много.

Они врут!

Они все врут!

И он врет!

Его лживые…

теплые… руки.

      Паранойя накатывает новой волной в течение недели. Наверное, этому поспособствовали черепно-мозговая травма и отмена таблеток, что в большой дозе он выедал вот уже несколько лет с перерывами. Новый врач отменила старое лечение не постепенно, а резко. Выдумала новое. Дмитрию оно не понравилось, но он не стал осуждать, лишь с грустью глянул на рецепты. «А что это за таблетки?» — Толя, божий одуванчик, нежным солнцем улыбался у нее на приеме. «Это от тревожности и плохого настроения», — сказала врач. Слишком строго. Слишком колюче. Она даже не посмотрела на него, когда ставила печать на рецептах. Дмитрий так не делал. Дмитрий, несмотря на свой ужасно серьезный и несговорчивый вид, был куда общительнее. «Но у меня хорошее настроение. И страдаю я не от тревожности, а… мыслей иного характера», — улыбался Толя. Он пытался быть счастливым. Он пытался выкарабкаться. «Давайте попробуем это», — она была упертой. Делала все, чтобы отстранить от себя. Толя, жаловавшийся на недоверие, подозрительность и мнительность, проникся такой неприязнью к ней… Нет, он не смог это стерпеть. И все же таблетки, прописанные ему, некоторое время он пил строго по рецепту.       А потом тяжелое сотрясение. Частая рвота и полная дезориентация в пространстве. Снова что-то мерещится. Снова что-то чудится. Она, врачиха, контактов не дала. На прием записала только через месяц. Ужасно долго. Его гнет в приступе страха.       Ему некому звонить, некому жаловаться. Он скрещивает ноги и сидит как йог, ведь боится, что из-под постели чьи-то руки схватят его за лодыжки. Он боится темноты. «Я не пойду в больницу!» — кричит возмущенно. В больнице ему казалось, что все против него. Они шепчутся. Они желают зла и боли.       Дмитрий одергивал себя. «Не вмешивайся», — твердил себе, сцепляя зубы крепче. Его любимый худел и спал все меньше, бессонница приходила вместе со страхом. Через несколько недель он отказался пить таблетки. Был уверен в страшном побочном действии и отсутствии лекарственного эффекта. В их доме теперь всегда и везде горел свет — он не любит свет, потому не показывается. Закрывал шторы плотнее — они смотрят за нами, меня раздражают их взгляды.       Он сходил с ума. Опять. Снова. Эмбрионом сжимался в постели — так уже не страшно. После травмы стал другим человеком. А ведь сотрясение пару лет назад послужило причиной его паранойи. Вернулся к тому, с чего начал.       На прием к ней он не пошел. Не поверил, не посчитал лечение полезным. Тупо смотрел на дверь — что-то там давно мерещилось ему.       Каждый день, уходя из дома на работу, Дмитрий боялся, что болезнь сожрет его окончательно. Толя отпускал нехотя. Сначала просил, потом держал, затем показушно хныкал и бухтел. Не так давно он начал запирать двери, чтобы тот не вышел из дома. Сегодня он расцарапал его руки до крови — настолько сильно не хотел отпускать. «Не оставляй меня с ним!» — ужас застыл в больших голубых глазах. Дмитрию немного времени потребовалось, чтобы понять, про кого любимый говорит. Неужели они опять вернулись к нему?       — Не оставляй… — Толя повторял это часто и тихо. Немного хрипло. Лицо его выражало разочарование и полную отстраненность. Глаза заметно намокли, но он не рыдал.       Дмитрий смотрел и понимал, что в таком состоянии его точно бросить не может. Пришлось остаться.

А не опасно ли ему

самому оставаться

один на один с ним?

      — Поэкспериментировали и хватит, — Дмитрий был строг и непреклонен. Таблетки он запихивал прямо в горло, ведь Толя отказывался глотать.       — Я здоров! — возмущался, отталкивая от себя.       — И пить это не буду! Я с них слепну! — зрение давно упало. Черт знает из-за чего.       — Я не буду! Я не буду! — он сопротивлялся, его держали.       Он не хотел возвращаться к старой схеме лечения. Он вообще больше ничего не хотел. На окружающих его людей Толя глядел забитым зверьком — они желали только зла, и он был готов себя отстаивать перед ними. И Дмитрий тоже желал ему зла. Дмитрий всегда желал ему зла. Дмитрий травил его. Как раньше он не отличал лекарства от яда? Дима не любил. Дима не любовник. Дима — врач-садист. Засыпать с ним в одной постели все сложнее и сложнее.       И все равно Толя боялся оставаться дома один. Тени, что мерещились ему временами, заставляли вновь и вновь хватать Диму за руки, умоляя остаться.       Ненавидел, не верил, но просил быть рядом. Простая человеческая жажда тепла и страх.       — Опусти ебаный нож! — он хрипел на него, подбираясь ближе и ближе. Тянул к нему тощие руки, норовя схватить.       — Прошу тебя! — его губы размыкались в кровавой ухмылке. Костяной и страшный — не дышит, следовательно, не существует. Но сознание отказывалось это понимать. Толя, прижимая к себе здоровый кухонный нож, искренне не понимал, что ему делать и как защищаться. Он боялся, что если полетит на тварь, то попросту не сумеет отбиться. Он чувствовал себя слабее. Трясся как осиновый лист.

То была не тварь,

а Дима, ставший

жертвой его бреда,

исказившийся до

неузнаваемости.

Рисковал жизнью,

в попытках докричаться.

Ранить его Толя,

благо, не сумел.

***

      Губы трепетно зацелованы, немного гиперемированы. Губы размыкаются в поплывшей мягкой улыбке, требуя еще поцелуев. Голубые глаза заплаканы, зрачки сильно расширены, взгляд расфокусирован. Он — комок нежности, медленно моргающий и не оказывающий сопротивления. Ягодица зудит — укол был поставлен насильно. Зудит душа — Дмитрию больно видеть его таким. «Это во благо», — убеждает себя в который раз.       Толя не понимает, что с ним делают. Он может только чувствовать и следить, пьяно улыбаясь. Ему нравятся теплые руки на своем теле. Еще больше нравится, когда руки раздевают, снимая давящую одежду. Кончики пальцев линиями скользят по груди — он вздыхает, жмуря большие голубые глаза. Ладони ложатся на низ живота — ерзает, сглатывая слюну. Его целуют глубоко и влажно. Он проходится языком по чужим губам — как же ему нравится все происходящее. Руки ложатся поверх крепко стоящего текущего члена — охает. Звонко, громко, выгнувшись навстречу рукам и прикусив губу. Его ласкают теплыми умелыми руками. На каждое касание тело реагирует мелкой дрожью. Пальцы на ногах поджимаются от удовольствия.       — Дим?.. — он хотя бы понимает, с кем этим занимается. Все не так плохо. Дмитрий трахает не безвольное тело, а тело с частицами разума. И все равно тошно. Брать его под препаратами, а не в ясном сознании… мерзко. Но он начал это не из-за того, что у них давно не было, а потому что Толя попросту нуждался во внимании и любви. Толя расцарапал себе все руки, искусал каждый палец. Толя накрутил себя, довел до срыва.       Ему не дают больше себя накручивать. Его берут, придерживая за талию и проникая глубже. Он охает, шумно всхлипывает, руками беспомощно цепляется за плечи и ноги в стороны раздвигает сильнее. Его держат, всем телом наваливаясь. Смазка хлюпает. Двигается размашисто, почти полностью покидая его тело, затем проникая до основания. Не больно. Очень хорошо. Отворачивается. Щеки возбужденно горят. Губы тянутся в улыбке — бесконтрольная радость.       «Еще», — он умоляет, подрагивая под ним. Простыни ужасно горячие, но не горячее Димы, что грудью прижимается к его груди. «Возьми меня сильнее!» — хочет грубости и поцелуев. Царапается, оставляя обилие красных полос на спине. Его держат за шею, слегка придушивают. Толя думает не о страхах и темноте, а том, что воздуха не хватает. Это помогает расслабиться.       Глаза слезятся. Сладко вскрикнув, он снова кончает в его кулак. Дмитрий тычется в плечо, прячет лицо. Плачет совсем беззвучно. Да что там врач… какой он человек после этого? Брать его в беспамятстве… но он так громко стонет! Осуждает себя. Толкается в расслабленное тело интенсивнее, заканчивая внутрь.

***

      — Ты мне веришь? — догола раздетый и доверчивый, он просто хотел знать, что не один борется с недомоганием.       — Она говорила какие-то гадости. Называла меня эгоистом, раз я допускаю мысль о том, что кто-то что-то про меня затевает. Но это так, Дим! Они… — он причитал, сжимаясь от страха.       — Они хотят навредить. Но я не знаю, чем заслужил это… — его гладят по волосам. Рано или поздно болезнь отпустит. Дима верит. Дмитрий ему верит, но дозу таблеток рассчитывает с осторожностью.

***

      Удар остался не только сотрясением мозга и долго желтеющими синяками на бледной коже, но и изменением личности. И все же из этого состояния его старательно выводили. Таблетками и уколами, успокаивающими беседами, массажем и просто касаниями. Дмитрий изгрыз себя — «не вылечу — не врач!». Потому он лечил. Уперто и круглосуточно. Его телефон всегда был включен — на случай, если Толя решится позвонить. После работы он не задерживался — спешил к нему. Вечно с ним, вечно в обнимку. Они делили одно дыхание на двоих. Такая близость казалась приемлемой.       Была ли то любовь или просто попытка доказать себе, что нет в психиатрии случаев, неподвластных ему? Это ведь не так трудно… Это не зависимость, не шиза, не делирий. Так в чем дело? Черт знает. И все же чужая травма не давала ему спокойно жить. Потому, когда руки у Толи наконец перестали подрагивать от малейшего напряжения, а он сам расслаблено выпрямился, — Дмитрий выдохнул. Психиатры шутят — «сколько в нестабильное состояние пациент заползает, столько из него будет выползать». Дмитрий не знает, как долго Толя страдал от накручивания и подозрительности. Быть может, он страдал от чего-то еще, но так и не признался в этом. Возможно, что-то послужило причиной тому, чем он сейчас болеет. Не знает, но вот уже полтора года носит звание его лечащего врача, полгода из которых он не только врач, но и любовник.       Месяцы идут, улыбка все чаще расцветает на его губах. Сначала Дмитрий волновался и даже боялся. Царапины на предплечьях не успевали зажить — были вновь и вновь разодраны короткими ногтями. В этот раз раздирал он сам, подобного за собой не замечая. Он боялся быть удушенным во сне — почему-то ему казалось, что Толя способен на такое. Флакон таблеток, что он прятал в столе, пустел все быстрее и быстрее. Дмитрий выписывал себе рецепт за рецептом. Плевать ему было, сколько таблеток он проглотит в попытке успокоиться, чтобы помочь ему.       И все же Толя улыбался. Не потеряно, а вполне осознанно. Странные бредовые мысли, низкие, например, о том, что все желают ему зла и боли, или более концентрированные, типа мировых заговоров и теневого правительства, все реже лезли в его голову. В глазах не бушевал шторм, лишь спокойное синее чистое море.

Этим глазам он готов простить все!

Абсолютно все!

      Голос перестал дребезжать, сменился уверенным, приятно-звонким.       Дмитрий уменьшал дозу ему.       Толя принял это с недоверием. «Не будет ли хуже?». Несколько лет живя с болезнью… мысль об излечении била по ребрам. Разве ему здоровому будут уделять столько внимания, как больному? Разве к нему здоровому побегут в дождь в распахнутой одежде? Его целовали в лоб и щеки — конечно побегут. Его запястья гладили большими пальцами. Царапины все реже появлялись на коже, успевали зажить и побелеть.       Его любили. Прижимали к груди трепетно. Руки начинали дрожать. «Это от голода», — твердил себе Дмитрий. Сегодня он весь день на кофе. Что-то еще поесть было некогда — утро началось с нескольких незапланированных пациентов, днем он выступал в роли члена медэкспертизы, вечером ему пришлось посетить стационар, а сейчас, ночью, он торопится к Толе. Вряд ли ему дадут отдохнуть.       Руки… дрожат…       Его речь стала связанной, он больше не тараторил и не косился на дверной проем. Больше никого не видел. Не слышал. Не чувствовал. Ожидание чего-то мерзкого и паранормального отпустило его — боль и страх смерти остались лишь строками его стихов. Сгусток дряни Толя назвал Шогготом и начал про него что-то сочинять. Бледную тварь упоминать не стал, постарался забыть. Дмитрий изредка вчитывался в тексты. Болезнь не исказила смысл песен. Выздоровление подарило вдохновение.       «Я… боюсь полностью отказываться от таблеток. Когда я резко сменил лечение, то мы опять столкнулись с этим. Ты видел, ты помнишь», — Толя просил, но рецептов ему больше не выписывали. «Допивайте это, а дальше посмотрим по вашему состоянию». Толя пил. От страшной дозы осталось совсем немного — четвертинка таблетки скорее для успокоения, нежели как лечение. Лечить его уже было не от чего.              Дмитрий увеличивал дозу себе.       Дима пихал в рот сначала полтаблетки, затем целую. После начал пить еще один препарат. Через две недели выписал себе третий. Полторы таблетки. Две. Полторы таблетки два раза в день. Три раза. Ему было все равно, что так нельзя. Чужое излечение принесло успокоение, но психиатрия начала раздражать в принципе.       На приеме сидел агрессивный подросток, сжатый в кубок и не отвечающий на вопросы прямо. Мать говорила за него. Подросток ерничал и рассказывал ужасные вещи. Он желал зла всем. Дмитрий глядел на него и думал, что хочет ударить. Очень-очень хочет ударить, а вот выслушивать уже не хочет. Перед этим была плаксивая девушка. Слабая и ленивая, а не депрессивная. Дмитрий не видел у нее болезни. До этого ему пришлось съездить к мужику, что словил белочку и в приступе галлюцинаций чуть не зарезал собственную дочь. И его чуть не зарезал. Бригада скрутила под белы рученьки — колоть успокоительное пришлось через одежду.       Дмитрий улыбался всем и каждому. Душа отзывалась омерзением. Болезни бесили его. Он больше не хотел слышать это. Блистер таблеток приятным теплом ощущался в нагрудном кармане халата. Нужно было выпить после обеда.       Когда он сегодня пообедает?..       Его бесили они, его бесила мысль о том, что он бесится. Не видел у себя болезни, но так хотел избавиться от симптомов, что жрал что-то, что в голову взбредет, горстями. Ухудшился сон — добавил снотворное. Начала трястись нога от беспокойства — транквилизаторы. До нейролептиков пока не дошел. В антидепрессантах еще не нуждался.       — Хватит, — голос был строгим, звонким, немного обиженным. Толя, раздетый и еще немного сонный, схватил его за руку. Получасом ранее они в обнимку лежали, а сейчас Дима сидит на кухне и пялится в стол. Думает о чем-то таком тяжелом, что не дает ему встать и вернуться обратно в спальню.       — Что хватит? — Дима хлопает глазами. В одних только спальных штанах — он не чувствовал холода, хотя окно на кухне было открыто настежь. А вот Толя чувствовал. Весну он любил, ночной весенний холод не очень. Ежился заметно.       — Хватит этим злоупотреблять, — меж крепко сжатых пальцев Дмитрий прятал половинку снотворного. Не мог уснуть, его настигали кошмары. Он лишь хотел избавиться от этого. Толя держал за запястье. Не давал поднести кисть к лицу и пихнуть таблетку в рот.       — Я не злоупотребляю. Я прекрасно знаю, сколько мне нужно выпить и когда.       — А че ты пьешь хотя бы? От чего? Дим? Что ты делаешь?! — непонимание. Пальцы сжимаются на его запястье сильнее.       Толя перед ним больше не слабый и мнительный. Набрал немного в весе. Скулы не кажутся такими острыми, под глазами синяки чуть меньше, кожа не бледная. Толя здоров. Наконец-то расправил плечи. Толя глядит внимательно и без примести страха и агрессии в глазах. Толя хочет помочь — настала его очередь.       — Я просто устал… — скупое признание, сказанное хриплым полушепотом.       — Тогда позволь я помогу тебе расслабиться и отдохнуть хотя бы сейчас? — перед ним опускаются на колени, глядят хитро и игриво. Дима холоден. Никак на это не реагирует.       — Я тебя люблю, — улыбается Толя притуплено, поглаживая его колени и щекой прижимаясь к ноге.       Почти не стонет над ним, просто устало цепляется за его волосы. То отдаляет от себя, то, задумавшись, прижимает, чуть ли не душит. Таблетка давно выпала из его руки, пропала где-то на светлом ковре. В какой-то момент Дима перестал думать о бессоннице и ожидающих его пациентах и наконец-то задумался о Толе и его горячем горле. О языке, скользящем по набухшим венам вдоль ствола, о тихих стонах. Задумался о том, что Толя красиво смотрится на коленях перед ним, а вот он сам в белом халате уже как-то не очень.

***

      В жизни некоторых врачей — уставших фельдшеров, немного чокнутых психиатров и хирургов, допустивших врачебную ошибку при операции, — наступает момент, когда для сохранения своего разума они уходят из профессии. Толя стал его последним пациентом. Последним, не крайним.       Уговоров и просьб остаться было множество. Несколько белых халатов с вшитыми изнутри карманами напоминали о прошлом. Десять лет обучения, практика, бессонные ночи… Он перечеркнул все.       Толя стал последним пациентом — Дмитрий гордится тем, что сумел вылечить его.       «Может, тогда неврология? Ты ведь мог… Ты хотел!» — предлагал знакомый врач — институтский друг, что когда-то сидел за партой позади. Годами ранее Дмитрий метался между неврологией и нейрохирургией, но выбрал психиатрию.       «Нет», — Дмитрий качал головой. Толя — последний пациент. Толя домой возвращается чуть раньше и встречает вкусным ужином. Толя бесконечно любит. Толя был одним из немногих пациентов, чьими проблемами он реально проникся.       Толя выбил таблетку из его руки. Это не то, что ему нужно. Это не излечит. Толя стянул с его запястья аметистовый браслет. Теперь носит сам, как подарок.       Больше Дима сам себе рецептов не выписывал.       Кольцо от первого брака потеряно, но им не дорожат, потому не ищут. Разрабатывается эскиз нового кольца.