Исповедь

Если бы я начал искать хоть одну причину послать тебя ко всем чертям — ты бы, наверное, удивился, но я бы её не нашёл. Не наткнулся бы ни на одну сраную мысль, по которой должен был бы тебя оставить. В твоих глазах я видел столько жизни, переплетённой с надеждой и мечтой, что было даже смешно. И горько одновременно. За свои годы я повидал множество бездыханных тел. Кого-то давно, кого-то — так недавно, что кровь ещё не успела остыть, растекаясь по пыльной земле грязной лужей. Люди, видевшие эти тела, теряли лицо. Был человек — светлый, готовый ринуться в бой, а потом казался мёртвым, даже стоя на ногах. Они теряли реакцию, рассудок, себя. Потому что перед застывшими глазами — такие же глаза погибших близких. Даже если тело давно сожгли. Или бросили. Так длилось, пока им не надоедало видеть гибель. Пока рассудок не терялся окончательно, и солдат не пихал в рот ружьё. Как думаешь, скольких я снимал с петли? У скольких отбирал оружие? А скольких не смог спасти? Вряд ли ты дашь правильный ответ. Ты слишком часто думаешь, что правильно, а что нет. Сомневаешься в каждом чёртовом выборе. Сомневаешься даже во мне, считая, что зря вернул тебя к жизни. Сомневаешься, что вообще чего-то достоин. Знаешь, чего ты достоин точно? Меня. Такого же загнанного и сомневающегося, в ком уже и человека-то не разглядеть — настолько по-животному ощущается чужая кровь на ладонях. Она уже не отмывалась, сколько ни три. Её запах стоит в лёгких, вынуждая подавлять тошноту, когда он становится особенно резким. Она везде — в одежде, в клинках, в коже. Кажется, даже в душе, если она у меня ещё осталась. А ты всё хватаешься за голову, пачкая золотистые волосы грязью. Ты не закрываешь глаза. Такое чувство, будто разучился. Закрыть — значит вновь увидеть все ужасы, через которые мы прошли. Оттого и невозможно спать. Ты смотришь в потолок, вяло моргая стеклянными глазами, пока я краем своего высматриваю в тебе проблеск прежней жизни. И он бывал. Слабо мелькал между глупыми шутками, на которые я морщился, скрывая улыбку; в твоих каракулях на бумаге, где ты рисовал волны… и во взгляде на меня. В твоих глазах я видел всё. И пока ты спрашивал, почему друзья терпят такого нытика, я испытывал одно желание — схватить тебя в охапку и не отпускать, пока ты не поймёшь, что нет причин посылать тебя к херам. Вместо этого ногти вонзались в кожу до боли, сдерживая не свойственный мне порыв, а глаза сверлили тебя, всхлипывающего и уставшего. Моё тело цепенеет рядом с тобой даже наедине. Словно каждая клетка превратилась в камень, не позволяя поднять руку, чтобы коснуться коротко стриженных волос. Сознание кричало: тронешь — обожжёшься. Словно ты был не солдатом моего отряда, не мальчишкой с побитой душой, а чёртовым солнцем. И слишком высок был соблазн расплавиться под лучами, позволь я себе шагнуть ближе. Даже если собирался — резко втягивал воздух и разворачивался к выходу, будто стало душно. Даже если потом сидел у холодной двери, проклиная слабость. Даже если жрала вина перед тобой, оставшимся в кабинете с растерянными голубыми глазами. Спал, прижавшись к стене и скрестив руки, лишь бы не коснуться тебя, ёжившегося рядом. Если твоя одежда во сне задиралась, пальцы никогда не тянулись поправить. Нельзя. Не тронь. Не прикасайся вообще никогда. А если твои пальцы тянулись к моему лицу — шарахало, как разрядом. Отскакивал, будто от пасти титана. Страшно. Никогда не признаюсь вслух, что до одури боюсь тебя — мальчишку с круглыми глазами, который гадает, почему капитан его шарахается. Ты думал, я просто жалею. Стараюсь не натыкаться, чтобы не вспоминать тот момент на крыше, когда выбрал тебя, а не командира. Хотя проблема была банальнее некуда. Люблю. Слово, которое даётся моему языку ещё сложнее, чем «боюсь». Сворачивается во мне тугим узлом и пересыхает в горле, пока я смотрю на те мгновения, когда твоё лицо вдруг становится расслабленным во сне. Всего на пару минут, пока брови вновь не сойдутся, а в тишине не послышится ночной бред о сожалениях. Я привык слушать. Твои ночные слова порой пускают по мне волну мурашек. Особенно когда слышу: «Я не должен был выжить». В одну из таких ночей я не выдержал. Грудь сдавило тисками, сердце колотилось как ненормальное. Медленно перевернулся на бок, чувствуя, как затекло всё тело. Потянулся к тебе, трясущейся рукой обнял за плечи и притянул к себе. Я чувствовал себя предателем — самому себе, привыкшему обходиться без кого-либо. Но здесь, в тишине ночи и тепле твоего тела, я почувствовал, как ты дрожишь. Моя одежда намокла от слёз. И я почувствовал себя грёбаным эгоистом, решив, что не прикасаться к тебе — лучшая идея, когда тебе просто хотелось тепла. Развалился на части, понимая, что уже никогда не соберу все детали воедино. Они разбросаны там: в собственном доме; в Подземном Городе; за стенами, где оставил всё, чем был. И здесь — в этой комнате, где позволил тебе забрать последнее, что у меня оставалось. Способность быть человеком.