Берлин

could you love me

at my worst?

could you love me even

though that, that it hurts?

      Неизвестный: «Прилетаю в пятницу.» Честно — после этого можно было выкинуть мобильный в урну. Непрочитанное сообщение осталось висеть лезвием гильотины, пока подрагивающие пальцы Саэ выуживали из пачки сигарету. Кайзер уже звонил, оборвав спящий режим Итоши. Тот ответил нехотя. Пришлось выслушать целую лекцию про завтрашнюю тренировку, про репортаж для Скай Спорт, про встречу с новым менеджером Бастардев, про контракт, съёмки, рекламу, про... На этом моменте Саэ бросил трубку. Не похуй ли? Итоши медленно выпустил дым. Пепельные клубы́ кружили незатейливое па с балкона старой панельки. Они почти сразу же рассеиваились в смурном ноябрьском небе — слишком мрачном для Берлина, слишком тусклом для молодого мужчины. Саэ мог бы выбрать фешенебельный небоскрёб в Митте. Он мог бы жить у Кайзера на шее и не париться о том, что пропустит интервью. Но Итоши выбрал старую многоэтажку в не менее древнем спальном районе, где он никогда не высыпался. Саэ выбрал сначала из-за цены, потом — привычки, теперь — банального покоя. Серые плиточные здания возвышались молчаливыми великанами над переплётом проводов и крохотными дворами. Тихими. Неприметными. Такими немецкими. И совсем не немецкими одновременно. Потому что облупленные качели протяжно скрипели, стоило присесть на них. Потому что асфальт здесь кроился трещинами быстрее, чем приходила осень. Потому что дороги утопали в грязи и превращались в застойные лужи. В конце концов, это не Итоши выбрал Берлин, а Берлин выбрал его.       Неизвестный: «Встретишь?» Саэ прикусил кончик папиросы. Пальцы сами набирали ответ. «Встретить»? Серьёзно? Он насмешливо вскинул бровь. У Итоши в пятницу тренировочный матч, переговоры с менеджером, какой-то глупый репортаж, дурацкие съёмки рекламы и... Саэ отправил короткое: «Да». Наверное, Кайзер сожрёт его. Ну и ладно. Не похуй ли? Глубокая затяжка наполнила горьковатым пеплом лёгкие, скрутила что-то внутри, заставила чуть передёрнуть плечами от осеннего холода и, расслабившись, выдохнуть... Да, Михаэль определённо его сожрёт. Переварит, перекрутит в марш и выплюнет. Потому что это Михаэль. Ебаный — мать его — Кайзер. Похуй. Потухший бычок полетел вниз с высоты девятиэтажки и растворился где-то в потёмках. Саэ хлопнул балконной дверью, швырнул телефон и рухнул в постель. Потому что пятница уже на подходе. Потому что рейс «Париж—Берлин» грохнется на шею Итоши, опустившись линчевой петлёй. Саэ и рад бы её сдёрнуть, порезать да вот только, сука, нечем. Ведь Итоши слишком Итоши — горделивый уебан, — чтобы самостоятельно спуститься с деревянного табурета. Пресловутое «завтра» наступило слишком быстро, а в сонной макушке уже витал пепел. Саэ не помнил, как вышел из дома, не помнил, как оказался у аэропорта. Он запомнил лишь пряный запах вишни — тяжёлый табак, который оседал на его куртке. — Какая гадость, — брезгливо и криво. — Мог бы для начала поздороваться, Рин, — веки старшего Итоши слегка опустились, игнорируя высокую фигуру прямо перед носом. Его брат недовольно поджал губы и отмахнулся от дымного облака, что слетело с чужих сухих губ: — Ты решил угробить лёгкие окончательно? Не ебёт. — Тебя это волнует? — Нисколько. — Тогда пойдём. Саэ подхватил чужую дорожную сумку, и, вопреки всем недовольством, что спешили вырваться из глотки младшего брата, закурил снова. Будто веря, что этого окажется достаточно, чтобы пережить присутствие Рина в радиусе метра и не толкнуть табуретку под собственными ногами. Саэ надеялся, что вскоре тот свалит, испарится, исчезнет, уебёт обратно в свой Токио-Мадрид-Париж-и-ещё-хуй-знает-куда. Главное, подальше от Берлина, от чахоточного и медленно погибающего, свистящего простуженными лёгкими на улицах старых панелек. Потому что все тоскливые Берлины и падающие в грязь северные Венеции не для Рина. Младшему Итоши подавай божественный Ватикан и слепящий небоскрёбами Нью-Йорк. А Саэ тупо не вывезет. Потому что Саэ — не Нью-Йорк, не Ватикан и даже не блядский Париж. Потому что Саэ и есть Берлин. Анахраничный, заблудший, пустой. А Рин никогда Берлин не любил. Так зачем его мучить? Зачем писать, звонить, срываться, бросаться Саэ в Сену и прыгать с удавкой на шее?.. Wozu? Зачем? На квартиру они возвращались в молчании. Пока увядающий по осени город проносился мимо жёлтушного такси, оба Итоши не проронили ни слова. Как-то тупо. — Надолго ты? — вопрос сорвался сам, ударился о безразличный нефритовый взгляд рядом и медленно истаял в: — Надеюсь, что нет. Ведь Рина ждал Париж, по нему изнывал Мадрид, а Токио так и вовсе сходил с ума. Рин Итоши — восходящая звезда на небосклоне футбольных афиш, неувядающий талант, избранник богов и ещё-чёрти-знает-кто, о чём Саэ предпочитал не спрашивать. Ресницы старшего Итоши опускались сами, голова чуть склонилась. Капли последних дождей продолжали барабанить в запотевающие окна. Мерно гудел автомобиль, сигналили машины, молчаливо сменялись светофоры и спешили прохожие, укрытые зонтами. Карминовые прядки прилипли к стеклу. Саэ немного устало выдохнул: — Хорошо, если ненадолго... Вялый вечер прошёл в такой же тишине квартиры. Рин разобрал лишь самую малую часть вещей — специально, чтобы при любой возможности свалить. Снова. Далеко и надолго. Желательно, навсегда. А ещё лучше — на безвременную вечность. Ведь что такое Берлин? Это узкие одинокие переулки, пыльные и тусклые, как и сам Итоши Саэ, чиркающий разбитой зажигалкой. — Как мама? — наконец-то пошёл дым. Последовал слишком дежурный вопрос, чтобы собеседник раздражённо дёрнул уголком рта в ответ. — Нормально. Она просила позвонить, хочет видеть нас на Рождество. — Ясно. Слишком коротко — Рин разочарованно поджал сухие губы. И ведь Саэ не скажет, что видел всё происходящее на его лице. Не потому что напротив в прихожей висело зеркало. Старший Итоши прекрасно знал, как изогнётся уголок чужого рта. На следующие вопросы про работу, матчи и даже Париж Рин отмахнулся. Поздно и глупо строить из себя заботливого старшего брата, Итоши. Хотя что ещё остаётся? Прокуренный балкон, стонущие качели и безмолвные дворы в панельках, что так и не стали Саэ домом. Ведь здесь, в далёком и промозглом Берлине, дома нет. Он переехал сюда год назад. Сначала в шестнадцать попрощался с любящей Камакурой, упорхнув из родительского гнезда. И пока Рин Итоши раздумывал над тем — а был ли у брата дом, — старший потерял его окончательно. Ведь в солнечном и знойном Мадриде оказалось слишком душно и тесно. Не достаточно, чтобы столкнуть под собой деревянный табурет, но достаточно, чтобы поломать юношеские рёбра и стать тем, кем быть не хотелось, — никем. Саэ вернулся чуть погодя. Он явился безликим призраком у ворот старой футбольной площадки, где оба Итоши играли в далёком детстве. Оно стало настолько далёким, что теперь того хватало на одни поминки. И вот что осталось? Пара растоптанных мечт, сломанная штанга ворот и расплывшийся в солёной влаге взгляд. Не Саэ. Ведь Саэ оказался мёртв. Потом был Токио. Визгливый и лицемерный. Был и Париж — надоедливый, похотливый. Даже Рим, откуда Саэ свалил через полгода, порвав только что подписанный контракт с Ювентусом. Там же старший Итоши почти послал весь Лондон и Лиссабон. Потому что дожди в туманном Альбионе не те, а собственная дурная башка не лезла в петлю на просторах бывшей Лузитании. Но если говорить совсем честно, когда Кайзер пытал Итоши «какого чёрта ты не пошёл в Манчестер Юнайтед?!», Саэ ответил просто: «”Дукадос„ оказался говном». В какой-то момент, годам к двадцати трём, перелёты раз в месяц стали нормой, загранник превратился в калейдоскоп. Но, несмотря на это, в родную Камакуру Итоши так и не вернулся. От неё воротило. Он не мог. Не мог, пока Рин не забросил их фоторамку под кровать и не упорхнул в большой взрослый мир. И вот тогда-то Итоши мог бы приехать домой, которого отныне не было. Ведь всё самое родное и любимое до рези в груди уже выросло. Выросло и ушло. Сначала в Мадрид, затем — Токио, далее — Париж... Лишь много после жизнь занесла Саэ в Берлин. Гаснущий и сгнивающий в серых плиточных многоэтажках. И тот стал своим. Не домом, конечно. Просеянного света сквозь пелену свинцовых туч хватало, только чтобы не сдохнуть от удушения. Вскоре здесь же вылез и Кайзер. Как-то сам, неожиданно и ненужно. Михаэль, скрипящий зубными коронками и матерящий старшего Итоши, стал чем-то привычным, единственный реальным в мире фата-морганы. А может, просто во всём был виноват Берлин? — Кофе, чай? — Рин по-хозяйски распахнул дверцы кухонного шкафчика в поисках нужных упаковок. — Чай. — Я не об этом, кретин. — На нижней полке. Пошелестев пакетами приправ, младший Итоши выудил на свет помятую картонку — едва тронутый чай. Кипяток согрелся быстро. Одна чашка с громким стуком опустилась на барную стойку перед Саэ, последняя осталась у Рина. — Спасибо, — прошелестел первый. Второй скривился и едва поморщился: — Бесишь. — Взаимно, — смиренно выдохнул табачный дым. — Кончай курить эту дрянь. Чему Саэ действительно оказался рад так этому, что хотя бы «Вест ред» в Берлине оказался нормальным... На следующее утро он не проснулся — подскочил из-за звона будильника. Заспанный и хмурый, старший Итоши сполз с постели, прошлёпал до чужого телефона на тумбочке у дивана и отключил. За стеной ванны отчётливо слышался шум воды. Саэ тихо выругался: если бы его квартира не была студией, переклеенной из однушки, он бы выпнул Рина на кухню. Да хоть на пол. Ладно, не на пол. На коврик. Под дверью. Понимая, что больше не уснёт, мужчина выскользнул на балкон. Там по привычке пролистал несколько пропущенных от Кайзера, забил и выключил телефон. Похуй. Успеется. Серая пыль с окурка падала вниз. Последние дни ноября подходили к концу. Скоро под окнами должен выпасть снег. Саэ надеялся, что он придёт по зиме, мягко укроет пожухлую зелень на площади Рейхстага и черепицу редких фахверковых домов. Ведь Берлин оставался Берлином. Нужно было чуть спрятать, пригладить осеннюю хмарь, чтобы город снова ожил в свете новогодних гирлянд и искрящегося снега. А ещё Саэ верил, что к тому моменту Рин уладит дела со спонсорами и улетит в свой богохульный и прокажённый Париж. Ведь старшего Итоши рядом с ним до сих пор знобило. Не всё было отпето, не всё ушло, хотя Саэ считал по-другому, когда оставлял Камакуру. Ведь Рин начал свербеть за грудиной одним летом в совсем ещё юные четырнадцать. Пока младший Итоши допёр что к чему, старший уже летел с пересадкой в Мадрид и был тому только рад. Он желал оказаться подальше от Рина, подальше от Японии и всего, что ныло глубоко в сердце, на душе. Сбежать, скрыться, провалиться и переждать — авось само пройдёт. Не прошло. Блять. Потому что правда не прошло. И примерно в Риме, в тоскливые двадцать, как раз после разгрома на токийской арене «Блю Лока», в кармане старой кожанки Саэ появилась зажигалка. Чуть позже в комплект добавилась и мятая пачка. Итоши верил, что молодость спишет ему дырявые лёгкие, а сигареты — кровоточащие рёбра. И если с лёгкими пока обошлось, то с рёбрами — нихуя. Эффект пепла оказывался временный: пока нервно тлела зажатая между пальцами махорка. Идиотизм. Глухой хлопок входной двери раздался спустя десять минут. За это время мелко ходящие дрожью пальцы успели поджечь вторую сигарету из пачки. Через несколько затяжек Саэ увидел, как маленькая темноволосая фигурка спешно перескачила лужи и скрылась за поворотом панельки. Удачный побег. — Опять он забыл зонт, — Итоши тихо вздохнул. Выцветшие лазуритовые радужки сморгнули первые капли назревающего дождя. Видимо, в Берлине снега не будет. За этот пустой день Итоши успел смотаться на стадион, получить мысленный подзатыльник от Кайзера, послать его нахер и дважды послать его к чёрту во время интервью для Скай Спорт. Уже на выезде со студии экран на смартфоне молча вспыхнул.       Неизвестный: «Забери меня у Фридрихштрассе.»       Вы: «Нет.»       Неизвестный: «...»       Неизвестный: «...» Секунда промедления безымянного абонента. Даже двигатель старенькой ауди не успел утробно заурчать, как экран загорелся новым сообщением.       Неизвестный: «Какие?»       Вы: «Вест ред.»       Неизвестный: «Бесишь.»       Вы: «Полчаса. Жди.» Визг шин смёл начинающийся ливень.