Одержимость, рожденная поцелуем.

Чжань долго стоял, не отрывая взгляда от дивана, с едва заметными отпечатками карандаша на пальцах. Он никогда раньше не видел, чтобы Ван Ибо был таким спокойным. Он не дразнил, не провоцировал, не метался по комнате, как лезвие. Просто… был спокоен. В тишине лицо Ибо изменилось. Уголки губ смягчились, напряжение спало. Прядь волос упала ему на лоб. Свет с улицы падал на него, серебрил кожу, превращая пот в подобие нимба. Он выглядел моложе — как ребёнок, который слишком долго играл и наконец решил лечь спать. Чжань поймал себя на том, что слишком долго смотрит на него. От чего-то в этом спокойствии у него непривычно защемило в груди; та его часть, которая была воспитана в духе дисциплины, не знала, что делать с нежностью. Он раздражённо фыркнул, обращаясь к самому себе, и отвернулся, словно это могло помочь ему избавиться от этого чувства. Тело отреагировало раньше, чем разум. Он быстро — почти бегом — направился в свою комнату, прямо к шкафу в углу. На верхней полке лежал кусок тёмной ткани; он стянул его обеими руками. Его фотоаппарат. Корпус был гладко отполирован за годы использования. Кожаный футляр всё ещё слабо пах домашней фотолабораторией — смесью пыли и сладковатого химического запаха. Он купил его на свою первую стипендию, сделал портрет матери на первом рулоне и заполнял карточку за карточкой во время учёбы в колледже. Вместе с Аю и Хао он когда-то открыл небольшую студию — наполовину мечта, наполовину бунт, — пока не закончились деньги и реальность не опустила ставни. Когда они приехали в Лондон, отец сказал, что камера будет только мешать. В первый и единственный раз Чжань поспорил с ним и всё равно взял её с собой. Он не прикасался к ней несколько месяцев. Он не знал, почему ему захотелось взять её сейчас. Просто его руки не могли остановиться, пока не взяли её. Он вернулся в гостиную. Ибо не пошевелился. Одна его нога свисала с дивана, другая была неестественно согнута, а голова была наклонена так сильно, что Чжань чуть было не шагнул вперёд, чтобы поправить её. Но он этого не сделал. Он просто стоял и смотрел, как медленно поднимается и опускается его грудь. Уличный фонарь осветил шею Ибо, впадинку под его челюстью, едва заметную тень от ресниц. В этой сцене было равновесие — тихое, совершенное, непринуждённое. Чжань поднял камеру. Через видоискатель мир сузился до того, с чем он мог справиться: свет, линия, неподвижность. Он выдохнул и нажал на кнопку спуска затвора. Щелчок был тихим, но он наполнил комнату. Он медленно опустил камеру. Мальчик на диване не пошевелился. На мгновение тишина снова стала почти умиротворяющей — пока Чжань не понял, что это уже не та тишина, и не пошёл в свою комнату. Он положил камеру рядом с альбомом для рисования и большим пальцем провёл по краю изношенного футляра. Он убеждал себя, что дело в кадре, композиции, возвращении к творчеству. Но его пульс говорил об обратном. Он ещё мгновение смотрел на камеру, проводя большим пальцем по холодному ободку, будто проверяя его температуру. Затем, словно поймав себя на этом, он поставил камеру на место и отвернулся. Потребность увидеть — запечатлеть — смутила его. Контроль вернулся: уверенный, отточенный, автоматический. Он пошёл обратно по коридору. Доски под ногами едва слышно скрипели; звук дыхания Ибо тянулся за ним, как нить. В дверях он задержался — ровно настолько, чтобы ещё раз оглянуться: изгиб руки, спутанные волосы, лёгкий звук дыхания. Затем он тихо закрыл за собой дверь. ———- Внутри он прислонился к стене, закрыл глаза и успокоил сердцебиение. Одна фотография. Больше ничего. Он сказал себе, что это всё. Тишина в его комнате стала тяжелее — привычной, устоявшейся. Он потянулся за рубашкой, брошенной на кровать, и надел её, машинально застегнув пуговицы. Когда он наклонился, чтобы разгладить простыню, его взгляд привлекла вспышка света. Его телефон, наполовину спрятанный под тканью. Он нахмурился. Он никогда не убирал его со стола. Экран загорелся: двадцать три уведомления. Необычно. Он почти не обращал на них внимания, пока не увидел имена. Неизвестный номер. И Аю. Он первым открыл сообщение от Аю. АЮ: Чжаньчжань, я сегодня ночую у своей девушки. Не жди меня. Он тихо вздохнул — то ли с облегчением, то ли с досадой. Он даже не помнил, что в этом уравнении есть Аю. Хорошо, что его здесь нет, — подумал он, и перед его глазами всплыл образ лежащего без сознания мальчика на его диване. Затем он открыл неизвестную ветку. На экране одно за другим появлялись сообщения, отправленные за последний час. НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: я в том месте, где мы впервые встретились НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: ты знаешь, там есть коридор и красная лампочка НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: здесь слишком шумно, у меня в голове каша НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: ты снова в моей голове, как и всегда НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: почему ты перестал убирать волосы назад? НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: так лучше, но это меня убивает НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Сяо Чжань НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: Сяо Чжань НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: СЯО ЧЖАНЬ НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: баобэй баобэй баобэй НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: назови моё имя НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: пожалуйста НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: я хочу тебя увидеть НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: я иду к тебе НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: скажи мне «нет» НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: скажи мне «нет», быстро НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР: хорошо, ты этого не сказал. я иду. Слова расплылись из-за того, что он слишком сильно надавил большим пальцем на стекло. Его челюсть напряглась; он резко вдохнул через нос. Он почти слышал, как между строк звучит голос Ибо — полуулыбка, полумольба, тон, который может превратить спор в вызов. Последняя строчка вспыхнула у него перед глазами. Он резко выдохнул через нос. Ему хотелось швырнуть телефон, чтобы услышать, как он разбивается, и чтобы каждое слово исчезло вместе с ним. Вместо этого он слишком осторожно поставил его на прикроватную тумбочку. Звук удара пластика о дерево прозвучал почти как угроза. На мгновение комната поплыла перед глазами. Он снова оказался в коридоре: красный свет, толпа, напирающая со всех сторон, жар чужого дыхания. Внезапно он почувствовал тяжесть руки Ибо, вспышку фотоаппарата. Смех заполнил пространство ещё до того, как он успел вытереть рот. Унижение вернулось внезапно и остро, как будто его окунули в воду с головой. Всё мягкое в нём сгорело дотла. Он пошевелился, ещё не осознавая, что делает. Дверь открылась, его тело состояло из одних углов и мышечной памяти. В квартире стало холоднее, резче, как будто сам воздух отступил. Ибо лежал там, где его оставил Чжань: одна рука согнута и лежит под головой, другая свисает до пола. Он не обращал внимания на бурю, бушевавшую в нескольких метрах от него. От этого зрелища в груди Чжаня вскипело что-то горячее и злое, но невинность лица Ибо, из-за которой Чжань запечатлел его на камеру, уже была запятнана воспоминанием о насильном поцелуе. Он остановился достаточно близко, чтобы видеть пульс у основания шеи Ибо. Сжал руки. Стиснул зубы. Каждая клеточка его тела требовала движения — чего-то, что нарушило бы тишину, что позволило бы ему дюйм за дюймом вернуть контроль над собой, отнятый парнем, который осмелился прикоснуться к нему, отправить эти сообщения, произнести его имя в пьяном угаре. Но единственным звуком было дыхание Ибо — медленное, ровное, до безумия спокойное. Это спокойствие было его оружием. Чжань провёл рукой по волосам и прошёлся по комнате раз, другой. Это ничего не изменило. Жар всё ещё был под его кожей, беспокойный и громкий. Он схватил с кровати подушку, вернулся и подложил её под голову Ибо — слишком резко, слишком быстро. Его ладонь задержалась на тёплых волосах на мгновение дольше, чем нужно. «Ты действительно знаешь, как задеть меня за живое, — подумал он. Наглец». Слова были на вкус как дым. Он выключил верхний свет, и комната погрузилась в темноту. Вернувшись в своё пространство, он поправил простыню, стакан на столе, рамку для картины — все эти мелкие жесты заставляли мир подчиняться. Он налил воды, сделал глоток, почувствовал, как холодная капля упала ему в желудок, но ничего не изменилось. Его пульс всё ещё бешено колотился. Затем — Звук. Низкий, прерывистый. Снова шорох. Глухой удар. Он был у двери раньше, чем успел подумать. Ибо сидел, выпрямившись, с закрытыми глазами, протягивая руки к чему-то, чего там не было. Он издал тихий звук — растерянный, потерянный. Чжань в два шага пересек комнату и схватил его за плечо. «Ибо». Его голос звучал резко и низко — это была команда, а не утешение. Ибо вздрогнул, у него перехватило дыхание, он все еще был полусонным. Чжань помедлил, а затем щёлкнул выключателем. Узкая полоска света разрезала комнату, отбрасывая бледное золото на кожу и ткань. Ибо замер. Его дыхание выровнялось. «Даже уснуть как следует не может», — пробормотал Чжань сухим, почти с отвращением, голосом. Он вгляделся в лицо, которое лишило его равновесия. На виске блестела капелька пота. Ресницы дрожали от того, с чем он боролся во сне. Возможно, со страхом. Чжань выдохнул через нос. Боится темноты? Эта мысль чуть не заставила его рассмеяться — и от этого «чуть» стало только хуже. Он приглушил свет, но не выключил его. Приказ, а не утешение. Когда он повернулся, чтобы уйти, Ибо свернулся калачиком, обхватив себя руками, и его всё ещё слегка трясло. Чжань замер, стиснув зубы так, что они заныли. «Невероятно», — выдохнул он, то ли ругаясь, то ли вздыхая. Он схватил плед с подлокотника и накинул на него. Быстро. Грубо. Эффективно. Ткань поймала падающий тусклый свет; дрожь ослабла. Он выпрямился. Его взгляд остановился на туфлях, которые все еще были на ногах Ибо — один каблук вдавился в подушку, царапая ткань. Снова нахлынуло раздражение, острое, знакомое. На секунду он задумался, не снять ли их. Затем его рот изогнулся, полный изнеможения. «Прекрасно. Спи так, - пробормотал он. — Сам виноват». Он коротко и безрадостно фыркнул. Он развернулся и вышел. Свет остался включённым. Дверь закрылась со щелчком, как спусковой крючок. Свет из гостиной просачивался под раму — тонкий, золотой, живой. Он слишком долго стоял там. Почему ты его впустил? Сначала возник вопрос.  Затем — гнев. Он всё ещё видел это, когда закрывал глаза, — глупое умиротворение на лице Ибо. Дыхание ровное, рот приоткрыт, невинность, которая не свойственна тому, кто сводит его с ума, когда он бодрствует. Это ударило по нему, как синяк от слишком сильного толчка. Он заходил взад-вперед, ища, куда бы деть руки и мысли. «Он должен быть снаружи. На холоде. Не здесь.» Еще один шаг. Еще один. Его рука снова нашла дверную ручку — крепко сжала ее, но не повернула. Образ остался: ресницы на коже, дыхание, улавливающее свет. Он заполз под ребра, неправильный и неумолимый. Он хлопнул ладонью по стене.  Звук нарушил тишину. «Идиот»,  прошипел он. Но не мог сказать, кого из них он имел в виду. Он втянул воздух, пока не заболела грудь.  Контроль.  Ты хорошо умеешь себя контролировать. Он сидел на кровати, стиснув зубы и глядя в пустоту. “Какого черта ты делаешь, Сяо Чжань?” Ответа нет. Только гудение обогревателя и слабое, ровное дыхание за стеной. Он лег на спину с открытыми глазами.  Полоска света под дверью все еще горела. Это было похоже на предупреждение. Это было похоже на обещание. ————— Утренний свет, тонкий и холодный. Звук открываемой щеколды резанул неподвижный воздух. Чжань моргнул, просыпаясь. Входная дверь была приоткрыта, и на фоне света виднелся силуэт Аюнги. Квартира выглядела в точности так, как и должна была выглядеть, — за исключением спящего на диване человека. Аю уставился на него. Затем в тишине раздался его голос. «Чжаньчжань… почему здесь Ван Ибо?» Чжань резко вздрогнул. «Что?» Аю вошёл в квартиру, и в его голосе зазвучало недоверие. «Только не говори мне, что ты... Чжань, у тебя же есть Яньли. Что ты вообще делаешь? Ты... — Он замолчал, сглотнул и понизил голос. — Ты ей изменяешь? Ты…. гей?» Слова прозвучали как удары. Измена. Янли. Гей. Каждое из них словно вынимало из его груди частичку воздуха. Чжань открыл рот, но не смог издать ни звука. Комната стала казаться меньше, тяжелее, словно стены наклонились, чтобы прислушаться. «Замолчи», — выдавил он — ровно, почти спокойно. Но Аю не остановился. «Ты вообще себя слышишь? Посмотри на него…» Одеяло сдвинулось. Ибо медленно приподнялся, глаза его были полуоткрыты.  Волосы прилипли ко лбу, голос низкий и хриплый со сна. «Доброе утро, баобэй», - пробормотал он. Чжань замер. Аю отступил на шаг, его лицо исказилось. “ Чжань, какого черта...» Ибо встал, нетвердо, но уверенно, и прежде чем Чжань смог пошевелиться — прежде чем он смог даже вздохнуть - руки Ибо обхватили его. У него вырвался тихий звук, почти вздох. «Ты ему ещё не сказал, гэ? — спросил Ибо слишком тёплым для холодной комнаты голосом. - О нас?» У Чжаня перехватило дыхание, он разрывался между отрицанием и паникой. Голос Аю всё ещё звучал, но теперь приглушённо, его заглушал шум в ушах. Свет в комнате вспыхнул — слишком яркий, белый, поглощающий всё вокруг, пока не остался только звук его собственного пульса. Чжань резко проснулся. Темно. Тихо. Его рубашка прилипла к спине, пропитавшись потом. Часы показывали 07:03. Он сел, тяжело дыша, прижав одну руку к груди, как будто мог замедлить ритм изнутри. «Просто сон, - сказал он дрожащим голосом. - Просто чертов сон». В квартире было тихо.  Ни света.  Ни голосов. Только призрак тепла Ибо — воображаемого, невозможного - все еще цеплялся за его кожу. Ему нужно было двигаться, пока его голова снова не наполнится кровью. Он встал с кровати, нащупал ногами холодный пол и направился к двери. Он открыл дверь. Свет, проникавший сквозь жалюзи, был тусклым и беспощадным. Чжань остановился в конце коридора, всё ещё не до конца застегнув рубашку. Сначала он почувствовал запах — дешёвого алкоголя, затхлого воздуха, чего-то постороннего, въевшегося в обивку дивана. Ван Ибо. Он лежал, раскинувшись, словно после небольшого стихийного бедствия. Одна рука свисала с дивана, голова была наклонена под таким углом, что у Чжаня заныла шея от одного взгляда на него. Плед сбился вокруг его талии, один ботинок всё ещё был на нём. Чжань стиснул зубы. Его вид — незваного, невозмутимого — противоречил всему, что было чистого в этой комнате. Он ничего не сказал. Он просто подошёл ближе и пнул ножку дивана. Один раз. Глухой удар. Ибо пошевелился, что-то пробормотал и опасно перекатился к краю. Чжань приподнял бровь. Затем еще раз, намеренно, пнул ножку дивана — сильнее. Гравитация сделала всё остальное. Ибо кувырком полетел на пол, крякнул и остался лежать, моргая и глядя в потолок. «Отлично», — сказал Чжань ровным голосом. Ибо застонал, приоткрыв глаза и взъерошив волосы. «Ааа… прекрати землетрясение», — прохрипел он. Затем он прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд. Он приподнялся на локтях, в голове стучало, перед глазами всё плыло. На мгновение он потерял ориентацию — только пол, тонкая полоска света и ощущение, что его имя неправильно звучит на его языке. «Чт...» — начал он тихим, хриплым голосом. Первое, что он увидел, — это фигура в дверном проёме: босые ноги, линия подбородка, рубашка, расстёгнутая на шее. Гнев сквозил в этой позе, как тяжкий груз. «Чжань…» — наконец произнёс он. Имя само сорвалось с его губ, когда он медленно и ясно осознал происходящее. На секунду всё встало на свои места — воспоминание вспышкой: коридор, сообщение, отправленное дрожащей рукой, закрывающаяся дверь такси, ощущение незавершённости. Затем туман рассеялся, и сквозь похмелье пробилась улыбка. Несколько мгновений он просто смотрел, потерянный, как будто комната вокруг него не стояла на месте. Затем к нему пришло осознание, и его губы медленно растянулись в ленивой улыбке. «Значит, даже будучи пьяным в стельку, — сказал Ибо, тяжело дыша, — моё тело всё равно находит путь к тебе». Он рассмеялся низким и глуповато-самодовольным смехом. «Впечатляет, правда?» Чжань не ответил. Его голос звучал ровно, как камень. «Ты думаешь, это впечатляет? Я думаю, ты сейчас умрёшь». Ибо наконец-то смог сфокусировать взгляд на нём: босые ноги на плитке, рубашка наполовину расстёгнута, волосы всё ещё растрёпаны. Его зрачки сузились, и он смог сфокусировать взгляд сквозь пелену похмелья. На его губах появилась кривая улыбка. «Так вот как ты выглядишь спросонья, — сказал он хриплым голосом, растягивая каждое слово. Он окинул Чжаня оценивающим взглядом. — Не ожидал, что ты будешь таким чертовски сексуальным до того, как выпьешь кофе». Сердце Чжаня бешено заколотилось. Он не ответил. Он пошевелился. Схватил Ибо за воротник и с силой дёрнул, так что тот выпрямился, и их дыхание смешалось. «У тебя явно есть желание умереть, — сказал Чжань звенящим голосом. — И для протокола — ты выглядишь дерьмово». Ибо покачнулся, полусмеясь-полупростонав, и этот звук был чем-то средним между болью и восторгом. «Мм… Ты меня ещё не видел, — пробормотал он, медленно и нарочито ухмыляясь, не сводя глаз с Чжаня. - Уверен, что справишься, когда увидишь?» Чжань стиснул зубы. Чжань оттолкнул его — точным, сильным толчком, от которого Ибо ударился о ножку дивана. «Сначала разберись с собой». Ибо пошатнулся, ухватился за край дивана и поморщился. «Будь милосерден, гэ… у меня уже голова идёт кругом. Твой утренний запах только усугубляет ситуацию». «Сопляк». Голос Чжаня стал грубее. «Ты правда не понимаешь, когда нужно заткнуться?» Улыбка Ибо стала шире. «Так много злости для утра». Чжань наклонился, и воздух между ними наэлектризовался. «Хоть раз в жизни заткнись». Улыбка Ибо медленно растянулась. «Ах, малыш, пожалуйста… перестань…» — пробормотал он, повторяя слова насмешливым шёпотом и касаясь дыханием подбородка Чжаня. Терпение Чжаня наконец лопнуло. Он схватил шлем со стола и с такой силой ударил им Ибо в грудь, что тот отступил на шаг. «У тебя есть пять секунд, чтобы убраться отсюда со своим мусором». Ибо усмехнулся, чуть не выронив шлем. «Погоди — я что, вчера был за рулём?» «Откуда, чёрт возьми, мне знать? — рявкнул Чжань. — Убирайся, пока я тебя не вышвырнул». Улыбка Ибо на мгновение дрогнула, но тут же стала ещё шире. «Так много ярости в столь ранний час, — сказал он низким, весёлым голосом. — Мне это нравится». Взгляд Чжаня не изменился. «Ты невыносим». Ибо перевёл взгляд на диван — одеяло смято, подушка продавлена. Его улыбка стала хитрой. Он подошёл достаточно близко, чтобы почувствовать тепло его тела. «Ты хорошо обо мне позаботился, — тихо сказал он. — За это ты получишь много наград, гэ». У Чжаня перехватило дыхание; в груди у него всё сжалось от ярости и чего-то ещё, чему он не мог дать названия. Прежде чем он успел что-то сказать, Ибо повернулся, держа в руке шлем, и уже был на пути к двери. Дверь открылась; комнату залил холодный свет. А потом он исчез.