Пересдача

Я вышел из кабинета с полной тоской на лице. Хотя, конечно же, больше с усталостью и разочарованием в собственной глупости, раз уж не способен запомнить материал даже после столькой зубрежки. Конечно, кое-кто ближний тоже посодействовал, но винить всё равно остается только себя. Голова на плечах ведь должна быть. — Сдал? Нагито, что сидел на полу у кабинета анатомии дожидаясь меня, мгновенно вскочил на ноги и встал по стойке смирно, ожидая положительного ответа, хотя по моему кислому и заебанному лицу и так всё понятно. — Неа... третьего пересдача.. А ты? Я пожал плечами и, выровнявшись с Комаэдой, неспеша поплелся в сторону общежития, предварительно сняв с себя беленький халат с бейджиком. Он до следующего года мне уже не понадобится, да и идти-то всего ничего. — Очень хотелось завалить, но преподаватель попросил не заниматься ерундой и отвечать как положено. Теперь пятерка в зачётке красуется, эх.. Думал успею про тяжесть бытия с ним поболтать... Нагито, несмотря на все правила высшего учебного заведения, уже сидел без формы, корча самодовольную рожу и артистично вздыхая в ответ. Он так либо издевался надо мной, либо пытался поддержать. Кажется, что под конец семестра даже самым правильным абсолютно поебать. Хотя ему очень даже к лицу беленький чистый халат. Особенно, когда седые волосы выбиваются из небрежного, собранного наспех, хвостика. — Нашел из-за чего расстраиваться. Я закатил глаза и цокнул, чуть ускоряясь, чтобы скорее дойти до общежития. Страсть как хочется домой, правда развалиться на скрипучей кровати всё равно не получится. — А я, может, почаще этого старичка видеть хочу? Комаэде пришлось ускориться вместе со мной, поправляя сумку, что подозрительно легко болталась на плече. Видимо, он не брал с собой даже тетради. Зачем тогда сумка-то... Для халата? — Чаще меня? Я тоже попытался пошутить, поворачивая голову на своего собеседника, но получалось плохо. Херовое настроение никуда не делось. Благо я не из тех, кто загоняется и ноет. Я из тех, кто постарается еще больше, чтобы наконец получилось, пусть и предмет дается очень сложно. Тупая анатомия. Вообще, дальше хуже. Хотя почему? Вообще-то, только ебаные картинки даются мне так сложно. С биологией так же было. Знаю тысячу определений и ни один макет не понимаю. — Не ревнуй, Хината. Мне просто нравятся постарше. Нагито лучезарно улыбнулся и внаглую схватил меня за руку, прекрасно понимая моё убогое настроение... Наверняка хотелось как-то помочь морально, но я едва вообще слушал его слова. Прошлым днём и так до поздна карпел над конспектами, учил все латинские названия — и вот тебе неуд. Да ведь и троечки хватило бы, но даже её нужно заслужить. Я снова цокнул, не желая продолжать весь этот цирк. Я не злился и расстроен не был. Ну как. Поведением Комаэды не был, потому что сейчас думал только о том, сколько предстоит пахать ради того, чтобы сдать злополучный зачёт по анатомии и не вспоминать о нём хотя бы пару недель. Руку в ответ сжал, конечно, ибо вечер достаточно поздний и никого совсем не осталось в этом жутком коридоре. Только уборщица, которой абсолютно поебать на двух студентов. Всё это порядком надоело, но профессию получать надо, некуда не деться. Какой идиот ставит зачёт 31 декабря? Самого наверняка жена дома ждёт. Ладно. Все вопросы к высшему руководству и составителям расписания. И домой не съездить мать повидать, и не отдохнуть нормально. Теперь только учить, учить и учить, а так хотелось нормально Новый год отметить, но увы. Хотя с другой стороны, у Комаэды ведь нет семьи. Ну... Ездить точно не к кому. Он и первый год в общежитии торчал все выходные и каникулы. От пересдачи есть некоторые плюсы. Новогоднюю ночь он впервые застанет не один в пустой комнате. Всю дорогу до общежития Комаэда старался хоть как-нибудь немножко отвлечь и подбодрить меня, но всё без толку. Я хоть и отвечал, но особо не вслушивался, голова явно забита не тем, чем нужно. Это печалило и очень сильно, но сейчас ему остаётся только понять меня и простить. Мы с Нагито учимся на одном факультете, но в разных группах. Познакомились случайно в всё том же общежитии на первом курсе, когда вместе ужин готовили. Ну как вместе? Вечером на кухне есть и те, кто готовят, и те, кто пиздят, и те, кто клянчат. Весёлые общажные будни, короче. Разболтались тогда, когда я посодействовал ему в том, чтобы он к хуям не спалил свои котлеты вместе с кухней. Так то парень он неплохой и очень умный, но рассеянный и во многом псих, проще говоря, но не бывает таланта без странностей. Стали чаще видеться, вместе обедать бегали, номерами обменялись, иногда с чем-то помогали друг другу, я выслушивал его бредни, успокаивал по ночам временами, а он стал мне нередким репетитором. Так и стали хорошими друзьями. А там уж тактильность, намёки, неловкие взгляды, а потом и встречаться начали. По-моему, Нагито первый признался. Так просто ещё, по-бытовому. Пока я посуду мыл на общей кухне. Свидания, первый поцелуй и даже больше. Сложно было, но в целом здорово. Многое поначалу раздражало, хотелось всё бросить, но через время я свыкся с повадками Нагито, а тот в свою очередь рядом с таким человеком, как я, немного успокоился и поменялся. Правда поменялся. У него было столько приколов с психикой, но через тонну моего спокойствия и мирного выслушивания он становился менее дёрганным и почти перестал жаловаться на хуёвый сон. Таблеток тоже, кажется, стало меньше. Неземной любви у нас не было, ну и ладно. Грех жаловаться, когда всё спокойно. Не так давно попросились комнатами поменяться и теперь живём вместе. Изменений почти никаких. Разве что я всё ещё привыкаю к тому, что засыпаю рядом с любимым человеком почти под боком. Когда мы дошли до своей уже родной двери, Нагито заткнулся и перестал рассказывать мне всё подряд. Я открыл дверь ключом и, переступив порог, закрыл дверь на щеколду. Сумка с тяжестью моральной упала с плеча на пол. Едва я успеваю снять обувь, как холодными ладонями Нагито хватает меня за лицо и грубо прижимает к советскому шкафу, принимаясь быстро расцеловывать щёки. Затем он целует меня в губы и углубляет поцелуй без намёка и хоть какой-либо мысли. Обычно я всегда понимаю, когда он склоняет меня к сексу. Комаэда раньше всегда приставал спокойнее и ласковее, что ли. Он явно соскучился. Я тоже. У нас не было времени друг на друга из-за зимней сессии. Нагито пусть и похож на идиота, который нихуя не делает и получает высший балл, но на самом деле тоже готовится к экзаменам и немало учит. По ночам не спит, переживает. В общем-то, всё как у людей. Очень хотелось всё это продолжить. Смущает всё равно немного, скорее от неожиданности, но мы уже не дети малые. Привыкли друг к другу. Я отвечаю на поцелуй, но вскоре разрываю его, взяв Комаэду за плечи и отодвигая от себя. — Не хочешь? Мы уже давно прошли этот этап бесконечного стеснения, так что Комаэда, вытирая губы предплечьем, смотрел на меня лишь с негодованием и долей желания. Хотя, наверняка, было очень неприятно впервые получать отказ на своё навязчивое внимание. — Хочу, но не могу. Я вздыхаю и медленно отворачиваюсь от него, как бы он ни пытался соблазнять меня дальше своими бледными и холодными руками, при этом выдыхая томно на ухо. Он так уже делал когда-то. Да что там когда-то? Он часто так делает. Дразнит меня и по утрам, и за завтраком, и пока я за столом конспекты переписываю. Без злого умысла. Просто... акт любви? — Да ладно... ты же не будешь до самой пересдачи учиться... Комаэда с надеждой взял меня за локти, словно в ту же секунду это заставит меня передумать. Иногда он ведёт себя как маленький мальчик, но в этом есть его прелесть. — Куда деваться-то... Я за полгода вон эти ебаные мышцы не запомнил. Я без грубости убрал от себя его руки и направился к письменному столу. Единственному в комнате. Нам двоим вполне хватает. У Нагито паразитная привычка учиться где угодно, но не за столом. Так что, фактически, учебное место полностью моё. Он там изредка что-то пишет, документы заполняет, но не более. Усадившись на кресло на колёсиках, я в скуке немного сполз вниз на нём и включил стоящий на деревянной поверхности ноутбук. Когда он ожил, открыл не закрытую вчера вкладку с видеоуроками по анатомии и заново включил видео, где старенький профессор достаточно монотонно рассказывает про мышцы лица. Потом пойдут верхние конечности, спина... Короче, весёлая ночь меня ждёт. Нагито тем временем не стал мне докучать и свалил готовить ужин, судя по всему. Я услышал, как он уходит из комнаты, предварительно пошумев чем-то металлическим. Его возвращений и хождений я почти не замечал, ибо несколько часов был занят тем, что смотрел разные видеоролики про мышцы и шёпотом повторял латинские названия. Крыша ехала ебануто. Изображения плавали. Информация в голове не откладывалась вообще. Прямо сейчас мне хочется застрелить себя, чтобы больше не видеть этих странных изображений. Я даже уже не осознаю, что это обязательная составляющая каждого человека. Мне просто кажется, что я сошёл с ума. Может, легче отчислиться? Завтра Новый год, а из новогоднего тут только маленькая ёлочка, которую мы с Нагито украшали ещё в середине декабря, и гирлянда у окошка. Комаэда так сильно хотел эти звёздочки повесить. Мол, живём вместе, хочется красивой атмосферы. В один момент кресло немного отодвигается назад, и чужая фигура закрывает мне обзор. Я больше не вижу надоевших макетов и профессора. Комаэда возвышался надо мной, а после внаглую усадился на колени. Я выровнялся, насколько это возможно, недовольно уставившись на него снизу вверх. — Я же сказал, что не могу, Нагито. Выражение лица его не сменилось. Он смотрел на меня серьёзно и в некоторой степени высокомерно, словно я в чём-то виноват перед ним. — Какая это мышца? Он ткнул меня пальцем в лоб. Точно в середину. — Чего? — Отвечайте на вопрос, Хината Хаджиме. Какая это мышца? — Затылочно-лобная..? Я ответил неуверенно, хотя все мышцы лица, кажется, знал наизусть. — Умница, а эта? Он улыбнулся и спустил палец чуть ниже, оставляя его между бровями. — Мышца гордецов. — А на какие мышцы делятся мышцы лица? — Мимические и жевательные. Я расслабился и выдохнул, ибо спрашивал он до ужаса детские вещи. Конечно, наверняка есть подвох или ему просто скучно, но... что бы мне жаловаться, когда красивый умный парень повторяет со мной анатомию. — Это что за мышца? Он спустил палец ещё ниже и легонько очертил область вокруг моего правого глаза. Совершенно спокойно. Если бы у меня так экзамен принимали, я бы на пятёрку сдал. — Круговая мышца глаза. — А на латыни? Вот и начался пиздец. Я замолчал. Я не вспомнил. Ебучие латинские названия. В моей голове они все одинаковые. Если я и помню что-то, вообще не уверен, что это оно. Вспоминай латынь, придурок. Как называется любая хуйня, связанная с глазами? Блять... Сердце пропустило удар. Заболело сильно. Нагито ничего не сделает и на пересдачу снова меня не оставит, но просто... Разочаровывать не хочется лишний раз и банально просто стыдно, что я глуп в таких простых вещах. — Orbicularis oculi. А теперь называй все мышцы в этой области. Он стал чуточку серьёзнее и очертил небольшой участок уже на своём лице, показывая пальцем по мере того, как я перечисляю ему мышцы. — Носовая мышца, мышца, поднимающая верхнюю губу и крыло носа, малая скуловая мышца, большая скуловая мышца, мышца, поднимающая угол рта, мышца смеха, жевательная мышца, круговая мышца рта, подбородочная мышца. Я не назвал все, но и он указывал не на все. Наверняка и сам понимает, что я в целом знаю это, но... да. Всякое произошло. Понятия не имею, что он хочет, но тем не менее вроде интересно. Мы таким образом никогда время не проводили. Он заулыбался и взял меня холодными руками за лицо, из-за чего по телу пробежали мурашки, и нежно поцеловал. Не очень быстро, не очень долго. Словно затянул, но позволил отпустить это. Взгляд затуманило немного, когда он отпустил меня, а вслед уходящим губам потянулась нить слюны, едва замеченная мной. Он ткнул пальцем в мою нижнюю губу, заставив опустить туда взгляд, хотя собственных губ я видеть и не мог. — Это поощрение, но ты должен понимать, что за ошибками следует наказание. Он улыбался слишком естественно. Слишком естественно для нормального человека, что не является нормой для Комаэды. Он оставался таким спокойным, что становилось страшно. — Перечисляй мышцы шеи. Сразу на латыни. Он показывал на себе, медленно опускаясь по мере того, как я вспоминал и называл их. Я не знаю, как он собрался наказывать меня, но следить приходилось внимательно. И долго думать не приходится. Доходя до фасций, он опускает и без того свободную футболку, оголяя одно плечо и опуская палец ниже. Я сглатываю, в попытке сохранить безразличие, но получается с трудом. Все силы и так уходят на латынь, а тут это... Когда я заканчиваю, он отпускает футболку и пододвигается ближе, а потом начинает слишком уж навязчиво ёрзать, вызывая в голове самые бурные реакции, что больше походили на детское нытьё. Он указал на ошибку. Я перепутал двубрюшную и шилоподъязычную местами. Затем он прогнал меня по функциям и, не услышав правильного ответа, мучал мою шею укусами и поцелуями, пока я в бреду, перебрав все варианты, не выдал верное утверждение. Становилось страшно и странно. Я не знаю анатомию на должном уровне, а значит итог один: я снова проебусь. Я выдохнул и отвернулся, а когда повернулся обратно, он съехал чуть назад и, подняв футболку, взял её край зубами. Я умер. Тонкими пальцами он схватил мои руки и коснулся ими своей оголённой груди. Кивнул мне, как бы указывая на то, чтобы я всё делал сам. — Большая грудная... приводит плечо к туловищу, опускает поднятое плечо... Нагито вытащил изо рта ткань и сжал её одной рукой, ибо мочить это слюнями вечно невозможно. Свободной рукой он взял меня за голову и заставил взглянуть на своё тело снова. Сам он опустился к моему уху, кусая мочку. — Что ещё? — Я не знаю. Я вздрогнул, чисто случайно немного сжимая его мышцы, из-за чего он напрягся и томно выдохнул мне в ухо. — Знаешь, Хаджиме. Вспоминай. Внаглую Комаэда сунул руки мне под футболку, заставляя напрячься. — При... при фиксированных... верхних конечностях приподнимает рёбра, участвуя... в акте вдоха..? Наверное? После ответа Комаэда пару раз чмокнул меня в искусанную ранее шею. Я перечислял ему мышцы груди с функциями. Иногда с ошибками, из-за чего получал «наказание» в виде томных вздохов, ёрзаний и других мелких моральных истязаний. Он заставлял меня вспоминать ответы, что так-то работало, пусть и было жестоким. Но если мышцы груди я знал и помнил более-менее, то всё, что находилось ниже пояса — просто белая пелена. Я уже мысленно смирился с собственной смертью сперва от рук Нагито, а потом и от профессора на пересдаче. Нагито молча спустил свои брюки, лицезрея мне сей процесс, и внаглую усадился в трусах и носках на край стола, возвышаясь надо мной ещё больше. Хотелось обнять его и расцеловать, а потом трахнуть, вжимая в этот старенький, такой же советский, как и шкаф, стол, но учебные игры с анатомией ещё не закончились, а он всё мучает меня, с каждым разом всё сильнее и настойчивее. Моему взору предстали во всей красе его худые бледные ноги и почти такие же беленькие носки. По нему видно, как он смущается, ибо вот так вот ещё никогда не сидел. Не передо мной, не перед кем другим наверняка тоже. Стесняется, но продолжает корчить из себя не пойми что. — Всё, что от таза. Перечисляй по порядку. Он поправил волосы, что опустились, выбились из уха, куда он их заправил, словно это имело какой-то смысл. — Я почти ничего не знаю. Одной ногой он грубо прошелся по моему бедру, останавливаясь в опасной близости к возбуждённому месту. — Знаешь. Вспоминай и рассказывай. Подробно. Он оставался непоколебим. — Состоит из двух групп. Передней и задней. Передняя включает в себя подвздошно-поясничную мышцу и малую поясничную... Задняя включ— — Функции, Хаджиме. Он перебил меня, глядя своими серыми глазами прямо в душу. — Я не знаю функций. Я даже уже стараться не хочу... Знаю ведь, что нихуя не знаю, хотя на всех лекциях был и все контрольные сдавал. Куда все знания делись? — Знаешь. — Сгибание бедра в... в тазобедренном суставе?.. Вращение бедра кнаружи... Второе... я правда не помню... Как бы то ни было, но попытаться стоило, хотя и бесполезно. Я закрыл лицо руками, чего мне делать было нельзя, лишь на несколько секунд, от стыда. — Натягивает подвздошную фасцию и создаёт дополнительную опору для подвздошно-поясничной мышцы. Ладно, он сказал за меня, но вместе с тем надавил на пах, совершенно не меняя выражения своего лица и тона голоса. Я вжался в спинку кресла, пытаясь отодвинуться от этого острого, унизительного давления. Но он лишь усилил нажим, продолжая смотреть на меня с ледяным, почти академическим любопытством. — Идём дальше. Задняя группа. Gluteus maximus. Это хоть что-то более-менее простое. — Большая ягодичная. Разгибает и ротирует бедро кнаружи, распрямляет... туловище, вроде... — Gluteus medius. Нагито продолжал елозить ногами по моему телу, сбивая с толку. — Средняя ягодичная. Отводит бедро, а при фиксации бедра, по-моему, наклон таза. — Gluteus minimus. — Малая ягодичная. Функция... схожа со средней. Отведение и внутренняя ротация. Я перечислял. От стресса и возбуждения голова как будто работала лучше, что было странным. Или... Я просто правда начал вспоминать всю эту медицинскую дрянь... В голове иногда голосом профессора всплывали маленькие детали. Как же стыдно в этой ситуации думать о нём... Он молча кивнул, и я почувствовал, как по телу пробежала волна странного, извращённого облегчения. Это я помнил. Но облегчение длилось недолго. — Musculi adductores. Перечисли. Я замер. Приводящие... Их было несколько. — Adductor longus, brevis, magnus... И ещё pectineus, gracilis. — Функция как группы? — Приведение... и сгибание бедра. Я говорил всё тише, меча глаза от его властного вида до собственных бёдер. Он вновь надавил на меня, на этот раз чуть выше, и я выдохнул со свистом. — Ты забыл ротацию. Внутреннюю ротацию для gracilis и pectineus. Ошибка. Прежде чем я успел опомниться, он слез со стола. Но не для того, чтобы закончить этот мазохистский урок. Он опустился передо мной на колени, его руки легли на мои бёдра, впиваясь пальцами в ткань брюк точно в проекции приводящих мышц. Он прижался лицом к тому самому «возбуждённому месту», и его дыхание, горячее и влажное, просочилось сквозь ткань. Это было не поцелуем, а чем-то вроде изучения, жутким напоминанием о моём теле и его анатомии. — Это было за приводящие, — прошептал он, и его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в меня. — Чтобы ты помнил о ротации. Теперь мышцы бедра. Передняя группа. Я задыхался. Мысли плясали, цепляясь за обрывки знаний. — Quadriceps femoris... Прямая мышца бедра, латеральная, медиальная и промежуточная широкая. Разгибает голень, прямая — сгибает бедро. — Правильно. Задняя группа. — Biceps femoris, semitendinosus, semimembranosus. Сгибают голень, разгибают бедро. — Biceps femoris — функции головок. Я зажмурился. Длинная головка... Короткая... — Длинная головка разгибает бедро и сгибает голень, короткая — только сгибает голень..? Моя неуверенность не играла мне на руку. Наоборот. Он видел, насколько я глуп, и издевался. До последнего издевался. — Верно. Он поднял голову, его лицо было раскрасневшимся, а глаза блестели нездоровым блеском. Он медленно поднялся, снова уселся на край стола, теперь уже прямо передо мной, и широко раздвинул ноги. Его собственные мышцы бедра напряглись под бледной кожей. — Теперь голень. Triceps surae. Состав и функции. — Икроножная и камбаловидная... Gastrocnemius и soleus. Сгибают стопу, участвуют в сгибании голени... Я вздохнул, сжимая пальцами подлокотники старого кресла. Всё это терпеть просто невыносимо. — А при фиксированной стопе? — Поднимают... пятку, участвуют в поддержании вертикальной позы. Он выдохнул, и в его выдохе звучало что-то вроде удовлетворения. Затем он наклонился вперёд, положил ладони мне на плечи и притянул к себе так, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. — И последнее. Для сегодня. Мышцы стопы. Ты их точно не знаешь. Я даю тебе шанс. Назови хоть одну. Не extensor digitorum brevis. Другую. Мой мозг выдал пустоту. Я знал, что они есть. Тысячи мелких мускулов. Но названия... Они растворились в общем хаосе. — ...Abductor hallucis? — выдавил я наугад, ненавидя себя за эту неуверенность. Нагито замер. Потом медленно, очень медленно рассмеялся. Это был тихий, счастливый звук. — Правильно. Но ты угадал, а не вспомнил. Это худшая ошибка. Он соскользнул со стола, но не отпустил моих плеч. Его колени упёрлись в мои, зажимая меня в кресле. Одной рукой он откинул волосы с лица, другой — твёрдо взял мою руку и положил её себе на горло. — Musculus sternocleidomastoideus, — прошептал он, и я почувствовал, как под моими пальцами напряглись мощные тяжи этой мышцы. — Nervus accessorius... шейное сплетение, C2-C3, — автоматически ответил я, заворожённо наблюдая, как его кадык двигается под моей ладонью. — Функции. Он продолжал быть строгим со мной. — Наклон головы в свою сторону, поворот лица в противоположную... поднятие грудины при фиксированной голове... Он прервал меня, резко сомкнув челюсти на моей нижней губе. Боль была острой, отрезвляющей. Когда он отпустил, его дыхание смешалось с моим. — Это было за угадывание, — прошептал он. — И за всё остальное. За то, что не веришь в себя. За то, что зарываешься в книги вместо того, чтобы просто чувствовать. Анатомия — это не картинки, Хаджиме. Это мы. Вот это, — он прижал мою руку сильнее к своей шее, — и это, — его рука легла на мою грудь, точно над сердцем. — Ты всё это знаешь. Ты просто боишься это знать. Неуверенность тебя губит. Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд. Комаэда снова стал мягким со мной, словно жалеющим этот жалкий плод отечественной медицины, а потом я резко встал с места, что уже, кажется, приросло к ягодичным мышцам. Мы понимали друг друга без лишних слов. Обняли друг друга, наспех начали целоваться, хотя прежде всегда всё делали медленно, словно у студентов медицинского времени вагон и маленькая тележка. Мы громко любили друг друга, пусть и были жутко уставшими. Я уложил его на кровать. Мою или его — сам уже не понимаю. Мы спим на обеих, кто где, и всё чаще вместе. Он обнимал меня, пока я целовал его уши и шею. Когда отвлекался, увлекал меня в жаркие страсти языками. Я знаю, как ему нравится целоваться. Ужасно нравится. Мы никогда не спешили. Комаэда, пусть и, по его словам, помешанный на сексе извращенец, когда мы только начинали встречаться, во всём осторожничал. Возможно, он врёт мне, или это очередной подкат в духе: «Мне нравится секс с тобой». Я так и не понял, но... Всё равно забавно. В начале отношений мы обнимались, держались за руки, гладили друг друга и целовались. По-разному. Я никогда не придавал этому большого значения, а вот Нагито, по ощущениям, отдавал всего себя в моменты особой нежности. Это было мило. Со временем я привык к долгим страстям без продолжения, а в один день случилось и то самое продолжение. Он сам предложил, когда фильм смотрели, — и понеслось... Он снимает с меня футболку, скидывает её в сторону и сам смеётся с моих разлохмаченных колючих волос. Всё это время было плевать на причёску, хоть сама по себе стрижка у меня великих стараний никогда и не требовала. Я хмурюсь, вглядываясь в любимые блестящие глазки, что сегодня отражали строгость и издевательство над юношеским мозгом. Нагито затыкается и тупо лыбится, а потом снова целует со всей любовью, задевая худыми холодными пальцами уши и затылок. Странно воспринимать серьёзно речи человека, что толкал мне их в одних трусах, носках и футболке. И, судя по всему, пока я возился с зачётом, успел сходить в душ. Теперь неловко, что из нас двоих я немытая обезьянка, но деваться уже некуда. Я отстраняюсь от него и сажусь на колени, потому что нависать над ним устали руки, он поднимается за мной и вместе с тем — его пушистые белые волосы с подушки. Комаэда смотрит на меня, я на него. Он крепко обнимает меня за шею, я в ответ без доли размышлений. Мы оба разгорячённые, тяжело дышим и как будто боимся отпустить. Как будто скучали друг по другу последние несколько месяцев, хотя мы живём в одной комнате. Через несколько секунд Нагито валит меня всем телом спиной на матрас и усаживается на моих бёдрах сверху, снова поправляя волосы за ухо. Я помогаю расстегнуть и снять мои брюки и выкинуть их куда-то в сторону. Примерно такую же участь ждали и уже мокрые трусы. Я в отместку снял с него футболку, чтобы не я один сидел тут голый. Комаэда похож на одуванчик. И иногда всё ещё стесняется в такой ситуации полностью обнажённого себя. Мы снова целуемся и держися за руки. Я ничего не вижу, потому что закрыл глаза, но всё прекрасно чувствую. Например, как наши члены давят друг на друга. Отстраняясь, он приподнялся и снял с себя последний элемент одежды, не считая беленьких носочков. Я потянулся к тумбочке за смазкой, но он прижал мои руки к кровати на несколько секунд, затем отпустил и осторожно насадился на член сам, весь сжимаясь на тяжёлом рваном выдохе. У нас давно ничего не было, а он, похоже, растянул себя сам, пока был в ванной. Очень умно, Комаэда Нагито. Кажется, он планировал всё это с самого начала. И это... сильно смущает меня. Изгибаясь и показывая друг другу мученические выражения лица, мы, в конце концов, снова начали целоваться. Нагито нависал надо мной, его белые волосы касались моего лица. Смотреть на него такого же замученного, как и я, доставляло странное удовольствие. Я чувствовал, что мы родные друг другу. Когда мы отлипли друг от друга губами, я повалил его на спину и продолжил всё это сам, удерживая руками худые юношеские бёдра. Комаэда издавал хриплые звуки, сжимая пальцами покрывало. Шептал что-то неразборчивое, но сильно похожее на «люблю». Мы закончили почти вместе. Нагито чуть раньше, а я — ему на живот. Вытер его салфетками, и в ту же секунду он обнял меня и прижал к себе. Я не сопротивлялся. Мы лежали в обнимку полностью голые и тяжело дышали. До Нового года несколько часов, а спать хочется ебануто. И мне, и Комаэде наверняка тоже. На улице темно и холодно. В комнате горит гирлянда и старая жёлтая лампа. Нагито поздравляет меня с наступающим, и мы оба засыпаем на несколько часов, потому что сегодня нам обоим не до нового года. День сумасшедший и вытянул все силы.