Двадцать копеек за сигарету

      Дым едкий, оставляющий запах на всём окружающем, из-за чего проносится мысль, что нужно будет постоять за школой какое-то время, а после помыть руки, чтобы староста или, не дай бог, классрук не заметили запах. Хотя Антон сомневался, что это поможет. Всё-таки иностранные, не наши рыночные с отвратительной отдушкой.              Это девяносто восьмой, дефолт едва ли не вчера произошёл.              Рынок за городом привлекал к себе всякий сброд, в том числе и Антона, который ходил туда в попытках продать фарфоровые фигурки, выданные матери вместо зарплаты. Когда барыга с говорящим именем «Куряка» предложил обмен на пачку сигарет, Антон хотел отказаться, а потом понял — ему всё равно нечего терять. — Вас, детей, жалко, конечно. Такие стоят сейчас рубля четыре, не меньше. — Мужик подмигивает. — А если по одной продавать так за двадцать копеек...              В общем, Антон быстро понял мысль, что фигурками на жизнь не заработаешь. Отец пару лет как сгинул где-то в разборках с местной бандой, мать днями и ночами пропадает на работе, которая ничего не даёт, а сестра учится. Хоть у кого-нибудь должно быть хорошее будущее.              В школе он пускает слух о себе с помощью Кати Смирновой, прекрасно зная, что, увидев, как он записывает сбытый товар, сразу расскажет об этом всем.              План срабатывает безупречно, потому что первый запрос он получает в конце того же дня, и протянутые монеты в мешочке обмениваются на две длинные сигареты Мальборо. Тот мужик не поскупился, видимо, ожидая, что покупать в дальнейшем Антон будет у него. И не прогадал.              С первой пачки он получил десять рублей, которые, обменяв на цельную купюру, сразу спрятал, боясь, что кто-то заметит. Обычное дело, когда человека обворовывают после выхода из здания обменника. Боялся он также стратить это на нужды, так как понимал, что нужно вновь идти за город, чтобы купить ещё две пачки, но все-таки, не удержавшись, берет петушка, одиноко лежавшего на прилавке. Десять несчастных копеек он может позволить истратить на сестру.              Тогда же Антон начинает уже действительно вести учет, чтобы не потеряться. Если он будет раздавать сигареты так, как сейчас, то есть, за два дня, то уже через неделю можно отдать часть матери, сказав, что напродавал фигурки. Он не был уверен, что та поверит, но выхода у нее не останется. А дальше он посмотрит, что делать.              Ноябрь закончился для Антона первой сотней рублей, подозрительным взглядом матери, радостным возгласом Оли на первый в жизни Киндер и странным будоражащим знакомством.              В середине ноября был жуткий дубак, но кроме площадки около заброшенного тубдиспансера, Антон не знал, где можно без лишних глаз передавать сигареты. Пальцы, кажется, заледенели в карманах куртки, нет, ветровки, но денег на нормальную зимнюю одежду нет. Мать сама продала свою старую шубу за бесценок, чтобы Оле взять пуховик. Про старшего сына она не думала, но Антон и не хотел, чтобы та вспоминала. К тому же, всё равно не на что, дома и так распродано всё, что можно.              Единственная причина, почему он ждёт сегодня в этом богом забытом месте, это встреча с местным, если можно так сказать, авторитетом. Для Антона это звучало смешно, потому что тот был его одноклассником. Они никогда не общались, не тот социальный круг, но для него было большим секретом, зачем тот остался после восьмого. Может быть, мысль, что хотя бы образование в одиннадцать классов поможет в жизни? Или чтобы не идти в армию? Или...              — Эй, очкарик, — свист доносится со стороны заезда. На площадку заходят трое знакомых Антону подростков — Рома Пятифанов, его неизменный хвост Бяша и, на удивление, та самая Катя Смирнова. Девушка его что ли? Ему не сильно интересно. Он лишь на миг сильно зажмуривается, чтобы разлепить ресницы, покрывшиеся инеем. — Птичка напела, — Антон сдерживается, чтобы не бросить взгляд на Катьку, — что ты барыжишь сиж-шками. — Рома как—то интересно произносит последнее слово. Отец часто рассказывал, что, несмотря на «советскую линейку», в разных частях России сохранился особенный говор. Может быть, родителя Пятифанова передали ему особенность говора? Ну, или просто тот так разговаривает. Не важно. Антон лишь молча кивает.              — Сначала деньги покажи, — он видел это в каком-то иностранном фильме, который крутили ночью. Там американские гангстеры совершали сделку и тоже просили показать сначала деньги, чтобы не быть обманутыми. Рома смотрит хищно, его брови грозно опущены, но при этом тот не выглядит агрессивным. В моменте он достает бабочку и прокручивает её несколько раз. Антон не двигается с места. Рома, оставляя тех двоих позади, подходит ближе.              — С чего бы мне просто не забрать? — лезвие холодит горло, прямо под подбородком, Антон бы усмехнулся в другом случае, сказав, что резать нужно ниже, но упорно молчит, поджав губы и приподняв голову. Катя позади вскидывает руки и издает звук, похожий на тихий крик и протест, но Бяша шикает на нее. Антон ни на секунду не отводит глаза от Ромы, пока тот также хищно рассматривает его: острые скулы, уже белые кончики ушей, иней на кончиках волос, спортивку явно не по погоде. Но взгляд...              Пятифанов постоянно участвовал в разборках в лесополосе, чтобы повысить свою власть здесь. Под его нож попадали, как и его погодки, так и люди старше. Все они имели одинаковый взгляд — запуганный и злобный, что не могут ответить, только если тявкать как собака. Но Антон смотрел иначе — безразличие и усталость, может быть, даже раздражение от того, что его задерживают.              Антона хотелось приложить виском посильнее о кирпичную стенку позади, ударить лезвием между ребер и посмотреть, как долго он будет смотреть также. Почему-то казалось, что даже на грани смерти он не отведет от него взгляд.              Рома коротко дернул головой и цокнул, сбивая наваждение. Сигареты были ему нужны – во всех табачках знают его лицо из-за ублюдского инспектора, который едва ли не распечатал фоторобот Ромы и не развесил, чтобы тому не продавали. Антон со своей нелегальщиной был как раз кстати. Он убирает руки в карман. — Не трону, — Рома криво улыбается, и неожиданно Антон хмыкает. – Чё, может скидку сделаешь, опт, все дела?              — Сестре на подарок коплю, не сейчас, — качает головой Антон, а про себя чертыхается, думая, зачем сказал что-то личное. Рома протягивает купюры, три десятки, и получает свои три пачки. Он присматривается к одной ближе, Мальборо чертовы, и довольно улыбается.              — Не теряйся, возьму потом еще, — Рома крепко стискивает чужое плечо и разворачивается, чтобы уйти, когда Антон его окликает. На автомате подросток ловит вещь, оказавшейся еще одной пачкой.              — ЭлЭм вкуснее, — лишь говорит Антон и шагает в противоположную сторону площадки, откуда дорога ведет к лесу, где, видимо, находится его дом. Рома вновь криво улыбается. Всё-таки скидку сделал.              Подарок сделать все равно не получилось – мать нашла у него деньги, которые благополучно пропила. Третий месяц без зарплаты ударил по женщине настолько сильно, что в первую неделю декабря та беспробудно пила. Оля умоляла ее прекратить, даже пыталась забрать бутылки, но та отбивалась, и тогда уже сам Антон оттащил девочку в комнату, подперев дверь снаружи. Повопит и успокоится. Его больше волновал возглас матери, который звал его к себе.              — Скажи-ка, — Антон сидел рядом с ней на раскладном диване, стараясь отодвинуться дальше. Его пугали пьяные люди, а видеть женщину, едва ли не блюющую на пол, которая к тому же и твоя мать, было отвратительно, — откуда у тебя деньги, м? – Она запрокидывает голову, чтобы выпить еще одну стопку. Антона тошнило, но сдвинуться он не мог. Та вновь посмотрела на него затуманенным взглядом, проходясь каким-то странным взглядом по его телу. – Неужели продаешь себя, а? – Антон ожидал чего угодно, кроме этого. Ему было омерзительно и грязно, хотелось уйти, исчезнуть, убежать, всё что угодно, но не быть здесь.              — Замолчи, — лишь шипит он, а в следующую секунду тишину прерывает звонкий шлепок. Щека горела, а рука с острыми ногтями схватила его за лицо, заставляя смотреть на себя.              — Не смей смотреть на меня, как он, — злобно отвечает она. Ладонь сжимается сильнее, и Антон лишь усилием воли заставляет себя не закрывать глаза, смотря вперед с такой ненавистью, какую ощущал последние годы. Женщина наконец отпускает его. – Мне плевать, как ты достаешь деньги, шлюхой на трассе или по-другому, но деньги должны лежать у меня на столе. Попробуй только скрыть.              Антон вылетает из комнаты, запираясь у себя. К горлу подступала истерика, воздуха не хватало. Он лишь опустился по двери на пол. Чувство унижения и беспомощности окатили его с головой. Несправедливонесправедливонесправедливо.              Рука оказывается ближе к лицу, и Антон кусает, впиваясь в запястье до крови. А потом еще раз, сильнее и сильнее, чтобы почувствовать хоть что-то кроме всепоглощающей ненависти. Новые раны перекрывали старые, было неважно, есть ли уже синяк или нет. Всем было плевать, так почему Антону не должно быть?              Он не знает, сколько так просидел, но в доме тишина, даже телевизор в комнате матери больше не вещает какое-то ток-шоу. Голова нещадно болела, и Антону хватило только сил упасть на кровать, даже не переодеваясь. Он не справлялся.              Их недо-сотрудничество с Ромой неожиданно оказало влияние не только на их неформальные встречи. Почему-то та троица стала как будто случайно находиться именно рядом с Антоном: то в столовой, в которой обычно он просто проводил большой перемену, то в групповом задании вместе, то за школой, когда курил. Обычно они не разговаривали без необходимости с ним, просто стояли рядом, и Антон не начинал диалог первым. Еще чего. Лишь однажды Рома вдруг сел рядом с ним на пустующее место и показал свою пустую тетрадь. – Дашь списать? Катька не дает.              — А еще что, отсосать?              Рома тогда рассмеялся, сказав, что запомнил ответ. И Антон почему-то протянул свою тетрадь. Он не объяснял уже свой второй порыв, но Рома и не требовал, поэтому пустил это на самотек.              Купив очередной блок сигареты, Антон сразу зажег одну. Он не хотел привыкать к ним, но создавалось ощущение хоть какого-то контроля на эти пять минут. Учитывая, что в остальное время его душит жизнь, эти пять минут казались слишком манящими. Взрослым, видящим его, было все равно, своих проблем хватало, из школы тут обычно никого нет, поэтому бояться нечего.              На тропинке к мосту было безлюдно, и когда Антон подошел ближе, то почти сразу почувствовал, что падает. Надевать кроссовки и так было плохой идеей, но он планировал на весь свой поход потратить полчаса, а его зимние ботинки уже видели Царствие Небесное, поэтому нужно было носить их максимальное маленькое время. И распластался бы он на земле, если бы неожиданно его не поймали бы за локоть, поставив в устойчивое положение. Антон почти не удивлен, увидев, кто ему помог.              Рома Пятифанов сам несильно одевался по погоде. Антон не знал про обстановку в семье, но почему-то создавалось ощущение, что у того может быть хуже, чем у него дома. Возможно, из-за постоянной ругани их классрука, которая сетовала на привод Ромы в милицию, или что тот дерется за школой, в общем, то, что у Пятифанова не все дома, было понятно. Вслух он это не озвучивает. Однако по нему таскались все старшеклассницы. Когда по школе разнесся слух, что зарубежом есть праздник, когда девочки могут дарить тем, по кому они вздыхают, записки с признаниями, то Рома оказался ими завален. Эти же бумажки, кстати, он при всех и свалил в мусорку. Сам Антон, к слову, получил одну записку, написанную с ошибками кривым почерком. Что-то вроде «хотел б подружится?», еще и без адресата. Младшеклассница? В общем, Антон после уроков отправил бумажку ко всем остальным в мусорке.              — Почему этот тебе продает, а мне нет? – обиженно фыркает Рома, по привычке крутя на пальцах бабочку. Антон даже не смотрит на нее, неожиданно оглядев Пятифанова. Наверное, было понятно, почему по нему сохли. Если так подумать, то у Ромы достаточно симпатичная мордашка, на которой отразились, правда, все трудности жизни, делая его старше, но это лишь играло ему на руку. Косой шрам вдоль щеки, отсутствующий краешек уха, уже желтеющий синяк на скуле. Было в этом что-то такое, чего не мог описать Антон. К черту. Он протягивает Роме уже начатую им сигарету, и тот довольно лыбится. — Планы на ЭнГэ есть? — Антон на секунду задумывается, а после отрицательно мотает головой. — Мы с Катюхой и Бяшей к реке на машине, — он как-то гордо вскидывается, — отцовской, едем к реке жечь фейерверк. С нами пойдешь?              Хотелось отказаться. Добровольная изоляция устраивала Антона, но…              — Сестру могу взять? — Рома в это время показушно делал кольца из дыма, поэтому ответить не мог, лишь показал свободной рукой большой палец. Решив не скупиться, Антон достает вторую сигарету и чиркает зажигалкой. — Скажи, — он выдыхает, обращая взгляд на небо. Сейчас зима, вечереет быстро, поэтому сумерки уже накрыли лес, лишь где-то вдали ближе к городу видны фонари, — чего это ты решил со мной заобщаться?              — Ты как сиротинушка сидишь один постоянно, жалко стало, — Рома больше ничего не добавляет, и Антон криво улыбается.              — Иди нахуй, а, — отвечает он и разворачивается к мосту. Пятифанов его не догоняет и не окликает, а лишь задумчиво смотрит вслед, зависнув от смешка в голосе парня. Блять.              В новогоднюю ночь женщина вновь пила, смотря обращение президента, что-то едко комментируя. Оля сидела в комнате, притворившись, что идет спать, но про себя сдерживая радость от предстоящего события. Антон тихо шепнул, что они выберутся с его друзьями за город, и для Оли это было большим событием. В школе она нашла ленты, которые заплела в два хвостика, и, хотя под шапкой они были не видны, возможно, Антон разрешит снять ее, чтобы похвастаться. Стащить косметику мамы она не решилась, поэтому сейчас занимала себя тем, что рисовала на раскраске, скрывшись под одеялом и подсвечивая себе лампой. — Пошли, — тихая фраза, и Оля подпрыгивает, мча к двери, где Антон прикладывает палец к губам, чтобы та была тише, и девочка буквально закрывает себе ладонями рот, чтобы не издать звуков.              Последняя ступенька скрипит, и они благополучно перепрыгивают ее, после чего натягивают ботинки и куртки. Антон нацепил две кофты, надеясь, что это хотя бы немного спасет от холода. Катя в последний день школы сказала, что они подъедут к мосту минут через тридцать после курантов, поэтому им нужно было спешить.              Раньше Антона пугал лес, а точнее, его возможные обитатели. Сейчас же больше пугает родной дом.              За мостом действительно стоит белая девятка со включенными фарами. Рядом стоят две фигуры, и Антон разбирает в них Бяшу и самого Рому. Те приветственно поднимают руки, и Оля радостно машет им, ускоряясь и подбегая к ним. — Меня Оля зовут, — ни разу не стушевавшись говорит девочка и протягивает им неизвестно откуда взявшуюся Хуба Бубу. Антон уже протянул руку, чтобы ее остановить, когда Бяша радостно вторит девочке.              — Она ж как моя сеструха, на! – Из машины доносится недовольный возглас, видимо, Катька теряет терпение.              — Ты поведешь? – с любопытством спрашивает Антон.              — А кто ж ещё, — Рома докуривает сигарету, пока Бяша и Оля о чем-то щебечут между собой. Антон обращает внимание, что синяк на скуле почти прошел. Видимо, он слишком долго смотрел, потому что замечает вопросительный взгляд Ромы, и мотает головой. И что это с ним? — На переднее пойдешь? – Обращается он к Оле, и у той глаза загораются, конечно, после разрешения Антона, соглашаясь. — Хоро-оший братец. – Едва слышно шепчет Рома на ухо, когда они подходят к машине, и Антон вспыхивает, не понимая собственной реакции.              Уже внутри он спрашивает Катю, не замерзнет ли та в капронках, и девушка посылает его далеко и надолго, аргументировав, что это не его дело. В общем и целом, все происходило как обычно – троица разговаривала между собой, Антон молчал, задумчиво переводив взгляд между ними, ну, а Оля не отрывалась от стекла. Водил, кстати, Рома так себе. Знать ему, правда, об этом необязательно.              Ветер пробирает до костей, и Антон ежится. Он косится на Олю, которая в руках держала по паре бенгальских огней, ещё не зажженных, и выдохнул, что ей нормально.              Река перед ним замёрзшая, покрытая не одним слоем снега, что можно было бы на тот берег перейти пешком. Переправа была открыта больше месяца, поэтому если машина могла проехать, то и человек пройти подавно. На том берегу виднелся огонь лишь перевалочного пункта, деревня же скрывалась за деревьями, из-за чего видно её не было, и создавалось ощущение, что на ближайшие километры они одни. Сзади них была лишь заведённая машина, их село также было где-то далеко в лесу. Здесь было... Умиротворенно.              — Чего киснешь? — Рома подходит сзади, пинком забрасывая ему на спину снег, и Антон недовольно мотает головой, сбрасывая его с волос. Катька на берегу что-то обсуждают с Бяшей, поэтому они вдвоём. То ли считав меланхоличное настроение Антона, то ли решив, что тот никогда не отвечает, Пятифанов продолжает, — мы здесь часто ошиваемся, особенно летом. Там дальше, — он показывает вдоль реки ниже, — пляж, поэтому все ездят туда, а здесь никого нет.              — Никогда здесь не был, только на лодке через остров на тот берег ездил, — река была широкая, но обмелевшая. До распада, насколько он знал, реку экскаваторами углубляли, чтобы по ней могли передвигаться паромы. Но сейчас их регион — богом и правительством забытое место, поэтому река редеет. Только за последние года три посередине образовались два крупных острова. — Нужно было сделать прививку, а у нас в больнице их не привезли, вот и отправили в Кожву. Представь — пять утра, вы с матерью едете на тот берег, а вокруг вас толпа оводов, от которых нужно уворачиваться. А потом ещё и обратно также.              — Вы ещё, наверное, пересаживались на острове, — Антон кивает, и Рома слабо улыбается, смотря вдаль. — С отцом летом постоянно выбираемся на рыбалку, жаль, что сейчас отсюда нельзя плыть.              Они замолкают, прислушиваясь к окружающим: Катя с Бяшей начали о чем-то спорить, в тени деревьев ухала сова, Оля расставляла в снегу палочки, чтобы позже их зажечь, под ногами хрустел снег. — Катька, кстати, ругается, что мы алкашку принесли. Ты же будешь? — Антон кивает, и они возвращаются.              Водка плещется на дне стакана, и троица залпом выпивает ее, после чего дружно кривится. Оля смотрит с обидой, что ей не дали, но слова Бяши, что «это пурга полная» будто бы успокоили ее. В руках они держали горящие палочки, и Антон удивился про себя, насколько его стандарт Нового года понизился. А ведь раньше он грезил о Диснейленде. Кривая улыбка появляется на губах, и Антон не замечает чужого задумчивого взгляда на себе.              Первые фейерверки в селе были почти сразу после курантов, сейчас они периодически разносятся и с того берега, и со стороны села. Когда же Бяша с Ромой вставляют в снег принесенный бог знает откуда фейерверк (Антон уверен, что у кого-то забрали), то Оля рядом едва ли не прыгает от радости. Даже Катя сменила привычное сучье лицо на что-то более расслабленное, хотя все еще с надменным взглядом.              Первый взрыв сопровождается их возгласом и смехом, даже собачий холод отступил. Бяша подливает им вторую стопку в пластиковый стакан, и Антон чувствует подступающее опьянение. Черт, им же еще обратно ехать. От третьей, а после четвертой хотелось отказаться, но посмотреть на хмельную Катьку, весело смеющуюся с какой-то глупой шутки Бяши, стоило того. Рома же позволил Оле зажечь один из фейерверков, после чего та с возгласом отбежала, падая в снег и смотря на зажигающиеся огни в небе. Пока к ним отошел Бяша, Катя неожиданно поворачивается к Антону, — да уж, влажная фантазия Ромы исполнилась. – Он чуть не выронил стакан в руках. Девушка несколько перебрала, из-за чего ее щеки раскраснелись, а взгляд блестел хитрецой. – Глаз с тебя не сводил, а ты все морозишься. – Антон хмурится, не понимая, что она имеет ввиду.              С Ромой Пятифаном они перебрасывались словами, дай бог, раза два за все годы. С момента переезда Антон ни с кем не общался, оставаясь тенью в классе, и его это устраивало. В отличие от той же Кати, отличницы, спортсменки и комсомолки, Бяши, шута класса и того же Ромы, местного хулигана, Антон настолько не выделялся, что если его не будет на выпускном альбоме, то никто бы и не заметил. Так он по крайней мере думал.              В голову вдарило, поэтому думать связно было сложнее.              Он действительно не замечал, да и какова вероятность, что Смирнова просто не решила подстебнуть его. С другой стороны, та самая записка… Красивая «3» по русскому была лишь условностью и поблажкой со стороны учительницы в дневнике Ромы, потому что тот ни черта не писал правильно.              В задумчивости он не заметил, как Катя отошла ближе к берегу, Бяша возился с Олей, стараясь затащить ее в машину, «чтобы ты не замерзла», а Рома тенью появился позади него. — Хочешь пройтись? — И Антон, как всегда, не отказывает.              Сигарета тлеет, и, может быть, все-таки фраза про то, что пьянеешь быстрее, когда куришь, правдива. Потому что рассказ Кати кажется все более реальным. Рома также молчит, и Антон впервые хочет что-то сказать, но молчит. Они отходят на столько, что свет фар перестает быть виден, поэтому остаются почти в кромешной темноте, если бы не концы сигарет. Антон вновь всматривается в чужое лицо. Рома наклоняет голову, с любопытством спрашивая, — чего это ты?              — Думаю, правдиво ли тебя спалили или нет, — он не видит реакции Ромы из-за потухшей сигареты, упавшей на снег, но тот быстро зажигает новую.              — И что думаешь?              Для Антона любовь одна и на всю жизнь, к тому же она не начинается сразу, поэтому сказать, что именно это он ощущает по отношению к Роме, нельзя. Влюбленность? В книжках она совсем другая, Антон не бегал и не искал внимание Пятифанова, поэтому, наверное, нет. Симпатия? Было больше похоже на правду.              То, что он выделял, пусть даже и неосознанно Рому, было фактом. Антон не хотел слишком глубоко копать, потому что тогда бы все усложнилось. А эта ситуация и без того трудная.              Одним движением он выдергивает недавно зажжённую чужую сигарету — собственная уже лежала в снегу — и Антон приближается настолько близко, чтобы Рома, при желании, мог отстраниться. Оставлял ему выбор. Они смотрели друг другу в глаза, и было непонятно, кто из них сделает первый шаг. — Ого... — Рома, не ожидавший, перевел взгляд ниже. — А к чёрту. — И смешок Антона потерялся в чужих губах.              Во-первых, мешали очки, совсем незаботливо брошенные в снег спустя пару мгновений.              Во-вторых... Было странно. Они столкнулись зубами, из-за чего Антон поморщился, а после носами, и если бы не засмеявшийся в губы Рома, то, возможно, Антон бы отстранился. Он зажмурился, в моменте боясь чужой реакции. Или своей. Сейчас было не слишком важно.              В-третьих, ха-ха, популярностью у девочек Рома, видимо, не пользовался по назначению. Не то чтобы это сильно волновало Антона, но ему казалось, что раз уж к персоне такое внимание, то тот, как минимум, использует его. Но учитывая, что Рома, специально или нет, прокусил ему губу до крови, то целовался он первый раз. Он не сдержал смех. — Чё ржешь? Я в фильме видел. — И Антон не выдерживает, отстраняясь, и вновь смеётся. Возможно, из-за алкоголя или чего-то ещё, даже дышалось сейчас свободнее, а такой радости он не чувствовал уже очень и очень давно.              — У тебя щёки покраснели, — Антон чувствует себя свободнее и без зазрения совести тыкает пальцем в скулу. Синяк, кстати, уже прошел. — Мило.              — Это из-за алкоголя! Я больше вас выпил, вообще-то, — оправдывается тот, закрывая ладонью лицо. Они замолкают, из-за чего тишина вновь становится оглушающей. — И что будем делать?              — Тебя устраивает нынешнее положение дел? — Кивок. — И ты не хочешь устраивать революцию в селе? — Кивок. — Тогда не заморачивайся.              — Мы типа того? — Вопросительный взгляд. — Вместе?              — Ага. Вместе.              Новый год для Антона начинается со странных отношений, веселой Оли, Бяши с Катей в обнимку, поющих Комбинацию, а ещё незаметного сжатия ладони, когда Рома доводит их с сестрой до дома.              Сказать, что изменилось мало, было бы правильно. Самое заметное — Рома как-то незаметно переместился к нему за четвёртую парту, также филоня на большинстве уроков. Класрук закрыла на это глаза, надеясь, что близкая к отличной учеба Антона волшебным образом перейдет к Роме, лишь после урока оставила его на пару минут, спросив, нет ли у него проблем. И кажется, услышав отрицательный ответ, успокоилась.              Раны на руках заживали, а новые давно не появлялись. Оказывается, если у тебя есть друзья и некто больше, жить становится гораздо легче. Можно пожаловаться на математичку, грязно выругаться, что кто-то из детей дал поддельные монеты за сигарету, опереться на чужое плечо, когда дома вновь разнос, потому что зарплату дали ящиком рыбы.              С Ромой они далеко не заходили — целомудренные поцелуи за школой, приправленные всеми вариации фраз «это по-пидорски», вечерние прогулки по лесу, обработка разбитого в драке носа у Ромы. Ничего такого.              И в принципе, жизнь дошла до отметки «пойдет».              Февральские праздники ознаменовали выходные. И мать, уже как по привычке, заперлась в комнате с бутылкой. Оля давно не пыталась что-то изменить, лишь закрывалась в комнате или убегала гулять допоздна, только бы не видеть, во что превратилась женщина.              Дома сейчас никого не было, и Антон, не видевший опасности в собственной комнате, сидел за домашкой, чтобы в оставшиеся дни гулять с троицей: они хотели поехать в соседнюю деревню.              Дверь открылась резко, с громким треском. Антон выпрямился, не вставая, не решаясь спросить, что происходит. Это нужно перетерпеть. — Нужны деньги, Тош. — Слишком ласково, непривычно. Антон отрицательно мотает головой, хотя знал, что под матрасом лежат спрятанные купюры: у Пятифанова скоро день рождения, он пока не знал, но хотел что-то купить. — Я знаю, что они у тебя есть! — Выкрикивает женщина, и Антон отшатывается, отступая к окну. Она яростно переворачивает его школьный рюкзак, из-за чего все содержимое высыпается на пол. — Ты как он, — шипит женщина, — тоже вечно все прячешь. — И тут идёт к кровати, будто чувствуя, что там лежит. Она срывает белье одним взмахом, и Антон делает шаг, желая остановить ее, когда женщина, перевернув матрас, находит тайник.              Всё происходит слишком быстро, потому что для Антона казалось, что прошла буквально секунда между его раскрытием и больной пощечиной, заставившей отступить на шаг. Толчок, и он падает, с силой ударившись о батарею затылком, на какое-то время теряясь в пространстве.              Антон не до конца осознаёт, что происходит, на автомате встаёт, выскакивая из комнаты, уже внизу наспех обуваясь и накидывая куртку. Он не знает, следует ли за ним женщина, но сейчас ему и не важно: нужно уйти, сбежать из этого места. Он просто не может здесь больше находится.              Дыхания не хватало, и Антон не знал, вызвано ли это истерикой или длительной пробежкой. Он метался как зверьё, в итоге через лес оказавшись около жилых домов в селе. Был уже поздний вечер, а после восьми никто на улицу уже никто не выходил.              Из горла вырывались рыдания, и Антон, уперевшись рукой в забор, закрыл рот ладонью. Горячие слезы обжигали щеки, и лишь осознание, что он в домашней одежде, не давало опуститься на колени. Опустившийся рукав куртки открывал голую кожу, и Антон привычно впился в запястье. Потом ещё раз. И ещё. Что он там говорил про то, что жизнь улучшилась? Всё по пизде идёт, как всегда. — Тош? — Раздается сзади, и Антон испуганно оборачивается на такое же ласковое обращение, как от матери когда-то давно. — О, господи, — Рома почти никогда не божился, хотя не был верующим даже близко. Он однажды рассказал, что это перешло ему от отца — тот был в Афгане, где наяву увидел, что Бога не существует. Услышать от него такое... Было интересно. Антон не хочет знать, как выглядит со стороны, что заставил выдать Рому такое. — Пошли. — Звучит почти строго, но Антон цепляется за эту уверенность, чтобы в ответ ухватиться за чужой локоть. Идти было необъяснимо тяжело.              Антон не знал, куда его ведут, но, когда включился свет, понял — домой. — Тебе нужно сыграть, что все в порядке, — шипит Рома, и Антон по струнке выпрямляется, когда в коридор вваливается незнакомый мужчина. Возможно, новая обстановка или тепло дома заставили Антона действительно хотя бы для вида успокоиться. Он поправляет очки и, кивнув, произносит даже не дрожащим голосом, — Здравствуйте.              — Неужели не Игорек? — Бас звучит громко, но, возможно, ему так и кажется. Где-то в комнате играет радио. — Ну, привет. Как звать?              — Антон. Антон Петров, мы одноклассники, — мужчина протягивает жилистую руку, и подросток ее пожимает. Рома сбоку следит за их взаимодействием.              — Понятно почему у Ромки учёба улучшилась, — он даёт слабый подзатыльник Роме, и тот что-то бурчит в ответ. — Я в ночную, — адресовано это уже Роме, и он кивает.              Когда Пятифанов затаскивает его в комнату наверху и закрывает дверь, то Антон позволяет себе упасть спиной на кровать. — Я почему-то думал, что у тебя дома деспот.              — Он сегодня не пил и настроение хорошее, иногда... — Рома замолкает, думая, как подобрать слова, — в общем, так было не всегда. Но он сейчас работает, охранником на заводе, поэтому лучше, чем было пару лет назад, особенно когда Союз распадался.              — Рад за тебя, — Антон морщится из-за странного ощущения стянутости на затылке. Подняться и проверить он почему-то не решился. Они молчат, Антон не знает, стоит ли говорить, а Рома то ли ждёт, когда тот начнет, то ли ещё что-то.              — Ну, и что это было за выступление без зрителей? — Антон закусывает губу, вспоминая разъяренную женщину. Было что-то в этом настолько неправильное, что хотелось некрасиво разрыдаться. Он чувствует, как проседает кровать рядом, но головы не поворачивает. — Тош?              — Мать нашла заначку, и, ну... — Слеза всё таки течет вдоль виска, неприятно попадая в ухо. Он бы вновь поморщился, да было не до этого. — Это просто несправедливо. — Антон надеялся, что этого хватит, чтобы Рома его понял. Вновь молчание. — Голова болит. — Пятифанов рывком поднимает его в сидячее положение и поворачивает голову туда-сюда, быстро найдя рану. Судя по короткому мату, было достаточно красочно, и Антон криво улыбается. Хочется сказать, что все в порядке, но Рома достает непонятно откуда вату и перекись, что останавливать этот добрый жест не хочется. Антон лишь следует тихим указаниям, как лучше повернуться, когда перекись шипит на коже.              — Я видел руки, — вдруг говорит Рома, и Антон вскидывается, злобно смотря в ответ и зажав рукава так, чтобы они не спускались. Тот примирительно поднимает руки. — Извиняй, не мое дело.              — Я не знаю, как это объяснить, — поясняет Антон. — Просто делаю это иногда и все.              Они сидят в тишине достаточно долго до тех пор, пока внизу не раздается голос, оповещающий, что он сам закроет дверь. Рома ничего не отвечает, лишь продолжая смотреть куда-то вперёд, пока сидит, опираясь на стену спиной. Что-то в его задумчивом лице кажется Антону забавным. А ещё... Они ведь в доме Ромы одни, да?..              Коротким движением Антон оказывается ближе, и Рома, кажется, не замечает. Лишь когда ладонь оказывается близко к его лицу, он удивлённо оборачивается к нему. — У тебя дома симпатично. — И зачем он это говорит? Рука все ещё висит в воздухе. Рома зависает, и Антон сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Я не кисейная барышня, чтобы не воспользоваться шансом.              И Рома все таки придвигается ближе, потянув на себя Антона, который оказался на его коленях. Несчастная ветровка, которую Антон не снял внизу, спадает с плеч, и даже открывшиеся укусы не смущают его. Чужие руки оказываются на талии, ладони залезают под футболку, и Антон горячо выдыхает в чужие губы. Интересно. — Мы сейчас?.. — Рома не заканчивает, давая свободу Антону, и тот кивает, опуская руки ниже и расстёгивая чужой ремень.              Очки неприятно мешают, и Рома, в каком-то заботливом жесте, снимает их и откладывает в сторону. Антон заторможенно думает, что надо поблагодарить что ли, но Пятифанов вновь тянется к нему. Выходит грубо, неумело, с металлическим привкусом, потому что у обоих потресканные на морозе губы, а Рома норовит укусить сильнее. Антон сильнее хмурится, прикрыв глаза, и слепо поднимает руку, чтобы ухватиться за волосы на затылке Ромы, оттянув их. Ему нужно хоть немного контролировать ситуацию. Антон сжимает сильнее и отталкивается назад, тяжело дыша. Рома, как бы не называл это «по-пидорски» выглядит явно не лучше него. На языке было много невысказанных колкостей. — Если я скажу остановиться, ты остановишься, — выпаливает Антон, кладя одну руку на чужую шею. Рома с любопытством наклоняет голову, но он не отступает, крепче сжимая ладонь над кадыком. Ровно в том месте, где нужно бить ножом.              — Обещаю, — Антон замечает хищный взгляд, какой был в их первую встречу, и прикрывает глаза. Ну и Бог с ним.              Без одежды холодно, клетчатое покрывало неприятно колет ноги, а кровать громко скрипит, стоит переместиться выше. Рома, кажется, не обращает на это внимание, выгибаясь над ним, следя за реакцией, когда два пальца входят в него. Из опыта у него были фотокарточки с латинской порнографией, карты с обнаженными женщинами и один-единственный журнал, который разобрали старшеклассники по кусочкам. И Рома честно прочитал еще целую версию, только почему-то вместо обильно накрашенной женщины видел холодный взгляд зеленых глаз, белокурые волосы и угловатое тело. И сейчас Антон под ним, кусал губы, чтобы сдержать вскрик при слишком резком движении, но с тем же взглядом, который покорял Пятифанова каждый раз.              Антон недовольно хмурится, потому что больно и жжется, но Рома шепчет что-то слишком сладкое для него, что, хотя бы чужих стараний, он пытается расслабиться. Смаргивает подступившие слезы и притягивает к себе за шею, чтобы поцеловать и хотя бы на секунду отвлечься от ощущения, что его разрывают изнутри, когда входят.       Рома отвечает, проводит языком вдоль десен, кусает потресканные губы, а после целует глубже, и Антон горячо выдыхает, когда Пятифанов замирает, полностью войдя в него. Ноги подрагивают, и Антон не может разобрать свои ощущения: боль странная, такая, какую он никогда не испытывал, но осознание, что Роме, его Роме, сейчас приятно подстегивало продолжать. И он заводит одну ногу за чужую спину, прижимая ближе, и Пятифанов все понимает.              Первые толчки – самые тяжелые. На секунду Антон жалеет, но Рома издает едва слышный звук, похожий на скуление, что он сдается. В какой-то момент происходит то, что заставляет Антона от неожиданности содрогнуться и вскрикнуть, от чего Рома останавливается, вопросительно смотря на него. Он прикладывает ладонь к губам, а после едва слышно шепчет, — здесь, ещё.              И никакая ладонь не помогла скрыть звуки, потому что неизвестное чувство буквально заполнило его грудь, заставляя жмуриться и выгибаться. Когда Рома кладет руку на его шею, чуть сдавливая, для ощущения власти или еще чего-то, это лишь подстегивает Антона, который хватается за запястье, пытаясь удержать уже себя на плаву. Не получается, потому что слишком ново, слишком странно и слишком приятно. Просто слишком.              Рома притягивает к себе чужую руку, проводя языком по новым укусам, целуя те следы, до которых мог дотянуться, и для Антона это край. Вскрик получается слишком громким, что даже Пятифанов резко прикрывает ладонью его рот, но Антону в моменте все равно. Под зажмуренными веками пляшут звезды, и в принципе ему достаточно.              Он то ли отрубился, то ли задремал, но когда открывает глаза, то Рома лежит сбоку, внимательно рассматривая его. Антон переворачивается к нему, хмурясь от прострелившей боли внизу. — Думал, помер уже. — Голос с хитрецой, Рома прекрасно понимает, что сам довел его до такого состояния.              — Прекрати светиться как гирлянда, — недовольно бормочет Антон, смотря на Рому. Его лоб намок, из-за чего кончики волосы наверняка неприятно липли к коже. Антон не удерживается и протягивает руку, пальцами смахивая мокрые пряди. Он не знает, что его взгляд смягчается, и Рома вновь замирает, смотря на расслабленного подростка перед собой.              — Я всё равно не пидор.              — Твой член был во мне, заткнись.              Жизнь продолжила быть абсолютно ублюдской, но, когда рядом есть плечо, на которое при случае можно опереться, стало легче.              Антон не знал, что будет после выпуска, сбегут ли они из этого села, сколько им вообще отведено времени. Но то, что он будет держаться до последнего за Рому, было очевидно.              В конце февраля Антон стоял за школой, было слишком рано для начала занятий, но время на перекур никто не отменял. Отмеряя шагами выступ, он не учел скользкий камень и точно был упал, если бы не чья-то рука, успевшая его поймать. Конечно, кто же еще. – Голову расшибешь рано или поздно. – Между зубами Ромы зажата тлеющая сигарета.              — Будешь навещать?              — Конечно, — и наклоняется ближе, из-за чего дым сигарет смешивается между ними. Целомудренный короткий поцелуй.               Курение вредит здоровью, но Антон готов пожертвовать им, только бы провести с Ромой чуточку больше времени.