Geography Notes and Doodles

Тарелки с грохотом падают в раковину, перепачканные арахисовым маслом и желе и усыпанные хлебными крошками, и Джойс Байерс кричит из гостиной: "Осторожно с посудой!" Уилл отвечает что-то неопределенное, а Майк с улыбкой закатывает глаза, запихивая в рюкзак бумагу, книги и карандаши. Два дня назад мать схватила его за плечо и, приложив руку к макушке, измерила его рост. Майк состроил своим друзьям многострадальную гримасу, и они, рассмеявшись, прошли мимо него вниз по лестнице в подвал. — Ты вырастешь до шести футов, прежде чем закончится этот скачок роста, — вздохнула миссис Уилер, когда Майк высвободился. — Ты и так уже весь из рук и ног. Скоро нам придется купить тебе новые штаны. И это правда — между кроссовками Майка и краями его джинсов виднеется добрых пять сантиметров носка, а костлявые запястья торчат из рукавов куртки, которую он накидывает на плечи. Он всегда был выше Уилла, но теперь, когда Майк говорит: "Ну, увидимся завтра", Уиллу приходится задирать голову, чтобы встретиться взглядом со своим лучшим другом. — Ага, — говорит Уилл, и если это занимает у него чуть больше времени, то не потому, что он все еще не привык к тому, какой Майк теперь высокий, или к тому, что его лицо утратило большую часть былой детской пухлости. — О, тебе все еще нужны мои конспекты по географии? — Да, спасибо. Вчера Майк остался дома из-за простуды, и Уилл тут же предложил ему конспекты с пятого урока — их единственного общего предмета, помимо естествознания, так любимого Уиллом. На втором месте — изобразительное искусство, но оно не сравнится с перебрасыванием теорий и перешептыванием ровно на столько, чтобы избежать выговора. Уилл выхватывает из рюкзака потертую красную тетрадь на спирали и протягивает ее Майку. Эта рутина послешкольных занятий не нова. Они занимаются этим уже много лет, собираясь то в одном, то в другом доме, разложив на столе или на полу закуски и книги. Четыре пары рук и ног мешаются везде, опрокидывают книги и чашки, голоса накладываются друг на друга, и работа почти не выполняется. Но сегодня у Дастина был назначен визит к стоматологу сразу после школы, а семья Лукаса едет в ближайший крупный город в пятьдесяти минутах езды от Хоуккинса, чтобы закупиться к Рождеству, как они делают каждый год, так что Майк и Уилл одни. И Уилла это вполне устраивает. Конечно, ему нравится, когда вся компания собирается вместе, но он ценит и эти моменты. Больше, чем он готов признать вслух. Это спокойно и располагающе, и он может оторваться от работы, чтобы посмотреть, как Майк сосредоточенно хмурится, корпя над своим листом по алгебре. Это то, чем он занимается почти с самого их знакомства. Украдкой бросает взгляды, потому что если он будет смотреть дольше, это будет странно. Потому что мальчикам не положено запоминать черты лица других мальчиков. Им не положено испытывать легкий укол в груди, когда их пальцы соприкасаются, передавая друг другу тетрадь. Им не положено чувствовать себя немного грустно, потому что они давно смирились с тем, что все будет только так: учеба, ночевки, шутки, ленивые выходные в игровом зале, сияющие улыбки в предвкушении финала последней кампании, обмен записками в классе и тихие ночные разговоры по рации. Им не положено желать большего. Им не положено влюбляться в своего лучшего друга. — Ты в порядке? Уилл поднимает взгляд и видит, что глаза Майка стали большими и вопрошающими. Он поспешно возвращает себе нейтральное выражение лица и пожимает плечами. — Да. Просто устал. Эти слова повторяются так часто, что звучат заезженно и сбивчиво, как старая пластинка. Половина того, что Уилл слышит сейчас, — это какая-то вариация на тему: "Ты в порядке?" И он всегда пожимает плечами и отвечает: "Да", придумывая какое-нибудь оправдание. Обычно это вызывает у него раздражение, ему хочется отвернуться, рявкнув: "Я в порядке", и замолчать, не объясняя ничего. Но не с Майком. Майк каким-то образом всегда находит баланс между небрежностью и заботой. Как будто его волнует, все ли у Уилла в порядке, но он не ходит вокруг него на цыпочках. Это усиливает боль в груди Уилла. Когда Майк машет ему на прощание у задней двери, Уилл собирает со стола свою домашнюю работу и идет бросить ее на кровать. Его мысли уже заняты новым комиксом «Люди Икс», который он купил на карманные деньги на прошлой неделе. Может быть, он возьмет газировку из холодильника, прислонится к изголовью кровати и ненадолго затеряется в глянцевых, скользких от новизны страницах. Яркая обложка манит его, залитая солнечным светом на столе, рядом с тетрадью по географии. Его тетрадь по географии. Уилл уже схватился за комикс, но тот выскользнул из его руки и с бумажным шорохом шлепнулся на пол. Порез обжигает кончик пальца, и он сует его в рот, не отрывая взгляда от потертой, тускло-красной обложки блокнота на спирали. «География» , — написано там его неровным почерком. А затем смятение сменяется холодным, гнетущим, опустошенным чувством, и грудь Уилла стягивает тесная петля. У Майка его красный блокнот – другой красный блокнот. Его скетчбук. Что, в общем-то, неплохо, если не считать множества совершенно секретных, крайне неловких набросков и рисунков, разбросанных между обычными рисунками D&D, бесцельными зигзагами, волшебниками, мифическими существами и героями комиксов. Наброски лица Майка, улыбающийся Майк, имя Майка, написанное разными аккуратными шрифтами. И сердечки. О боже, сердечки повсюду. Он только что вручил Майку Уилеру настоящее признание, которое тот никогда, никогда не собирался делать, изложенное на потрепанной, исписанной бумаге. — О боже, — тупо говорит Уилл, и его мозг наконец доходит до осознания. — Что? — Он оборачивается, не особенно удивляясь, обнаружив свою мать, стоящую у двери. — Что такое? Он снова смотрит на тетрадь по географии. Может быть, если он присмотрится внимательнее, то все-таки поймет, что дал Майку правильный вариант. Но нет. — Не та тетрадь, — он поднимает взгляд на мать и встречает ее растерянное выражение лица. Оцепенение и ужас внезапно рассеиваются. Сердце Уилла учащает ритм. — Не та тетрадь! Он выскакивает через заднюю дверь и пробегает половину лужайки, прежде чем мама успевает что-то сказать. Ноги его тяжело ступают по заросшему двору, ранний осенний ветер откидывает челку со лба. Вот – Майк еще не добрался до велосипеда. Уилл благодарит всевышнего за то, что они сегодня спешились на полпути по длинной подъездной дорожке. Он открывает рот, чтобы крикнуть. Поднимает над головой нужный блокнот, словно сигнальный флаг. Замирает, увидев, что держит Майк. Альбом Уилла. Открыт. Уилл замедляет шаг, а затем тоже останавливается в нескольких футах от их брошенных велосипедов. Ветер переворачивает страницу, и Майк ловит ее. Проводит перфорированной бумагой по спирали. Проводит пальцами по бумаге. А затем он переворачивает еще одну страницу, и еще одну, и еще одну, и еще, и еще, и сердце Уилла, бьющееся в бешенстве, застревает в горле. Он чувствует, что не может дышать, не может пошевелиться. Лицо Майка отвернуто от него, но он точно знает, какое выражение должно быть на нем. Отвращение, гнев, смятение. Он не хочет видеть, не может вынести мысли о том, чтобы посмотреть в глаза лучшему другу, когда тот повернется и скажет, что ему жаль, но он просто не может дружить с таким, как Уилл, больше нет, не после- Но ему нужно увидеть. Ему нужно знать. У него щиплет в носу, и он знает, что вот-вот расплачется, но чем дольше он ждет, тем больше Майк увидит, поэтому он заставляет свое тело шагнуть на последние несколько метров вперед и, заикаясь, выговаривает: "М-майк…" Майк резко разворачивается и захлопывает блокнот. Он сжимает его между ладонями, словно все внутренности вылетят наружу, если он выпустит его из рук. Все его лицо краснеет, становясь примерно таким же, как обложка. И Уилл, к своему полному и абсолютному ужасу, начинает плакать. Пять шагов – и он оказывается на расстоянии вытянутой руки, где кладет нужный блокнот поверх другого и снова бежит. Это все, что он может придумать. Все, что он умеет делать. Он следует старой, глубоко укоренившейся мышечной памяти, мчится в спешке через границу участка и между деревьями, такими же знакомыми, как его собственный дом. Это маршрут, по которому он ходит каждый раз, когда посещает замок Байерсов. Маршрут, которым они с Джонатаном прошли не меньше двух десятков раз, когда строили его, таская туда-сюда материалы. Маршрут, которым он всегда ходил в том месте. В Изнанке. Когда чудовище было рядом и ему нужно было бежать, чтобы заставить свои горящие конечности работать и прожить еще несколько минут, он бежал этим путем. Прочь от дома, мимо редкого красного кедра, смутно напоминающего стаю птиц, через медленно текущий ручей, через поляну. Теперь, когда он вваливается в завешанную простыней входную дверь, пульс гулко отдается в ушах. Обхватив колени руками, он слушает. Еще одна старая привычка. Он понимает, рационально, что ему не нужно задерживать дыхание или оставаться как можно неподвижнее, или не отрывать взгляда от развевающейся простыни над дверью, но проходит несколько минут, прежде чем он может заставить себя выпрямиться. Его лицо краснеет, рыдания сотрясают все его тело, и он бьет кулаком по старому одеялу под собой, потому что он испортил это, он испортил все. Его глупое сердце влюбилось в лучшего друга, и теперь Майк будет ненавидеть его, он будет думать, что он отвратителен, что он неправильный, и он будет прав. Все, что Трой и остальные говорят о нем, правда, и он так старался - так старался скрыть это, но теперь он испортил все своими дурацкими рисунками. Кровь стынет в жилах, когда вдалеке раздаются приблежающиеся шаги, но это всего лишь Майк. Ну… «всего лишь» Майк. Сквозь щель в стене из веток и брезента он видит темно-синюю толстовку. Уилл дрожит, потирает руки и впервые осознает, что на нем не было ничего, кроме рубашки с короткими рукавами, чтобы защититься от холода. Мурашки бегут по коже. Тень Майка падает на дальнюю стену, и шаги затихают. Раздается тихий стук в одну из крепких опорных балок, и наступает тишина, пока Майк ждет, когда Уилл спросит пароль. Вместо этого Уилл снова сворачивается калачиком и молча умоляет Майка просто уйти, оставить его одного плакать, пока ему не станет плохо и пусто. Впервые с момента завершения строительства замка Байерсов Майк пренебрегает правилом пароля и входит сам. Что-то приземляется прямо у ноги Уилла, и когда он поднимает голову, чтобы увидеть, на потрепанном одеяле рядом с ним лежат две красные тетради. Майк устраивается по другую сторону, и Уилл невольно видит в тетрадях намеренное препятствие. Пропасть между Майком и Уиллом. Что сделал Уилл. Кем он является. Раздается едва слышный щелчок приоткрывающихся губ и поверхностный вдох, и он не может, не может выносить тихое разочарование, которое наверняка отягощает слова Майка, или, что еще хуже, гнев, поэтому он говорит прежде, чем другой парень успевает вымолвить хоть слово. — Прости, Майк, — шепчет он. Слезы снова текут, и он сердито смахивает их, потому что, помимо всего прочего, он еще и такой глупый слабак. Он стискивает зубы, и все внутри него ломит от усилий сдержать спазмы в груди. — Мне т-так жаль… — Все в порядке, все... — Нет, не правда! — резко отвечает Уилл, удивляя даже самого себя силой своей вспышки. Майк отстраняется на дюйм, словно ему больно, а Уилл качает головой. — Ты н-не знаешь. Ты не знаешь. Лишний дюйм пространства снова исчезает, а у Майка такие больше понимающие глаза и беспокойные руки, что Уилл почти ненавидит его за то, какой он хороший. Всегда был таким хорошим другом. Все было бы гораздо проще, если бы они могли просто вести себя ужасно по отношению друг к другу и покончить с этим. "Тогда расскажи мне". — Ты мне нравишься, — эти слова вылетают у него из горла, словно он выплевывает их наружу. Он думал, будет сложнее. Думал, что после стольких лет сдерживания, слова застрянут в горле. Но вот они, лежат между ними, такие же осязаемые, как блокноты, и Майк моргает, словно кто-то нажал кнопку перезагрузки в его мозгу. — Что? Губы Уилла сжимаются, и он смотрит на брезентовый потолок. От постоянно меняющихся теней сухих листьев и веток у него почти кружится голова, и он отчаянно моргает, пытаясь сдержать слезы. Но каждый раз, когда он пытается заморозить грудную клетку, она снова выходит из-под контроля, он чувствует привкус соплей в горле, и снова бормочет, потому что, похоже, просто не может просто замолчать. Он сдается и опускает взгляд на землю у их ног. — Прости, прости, я н-не хотел, я просто- я знаю, что это неправильно, я знаю, что это... это... это странно, но я н-не могу остановиться, и я- Краем глаза затуманенного зрения он уловил движение, будто Майк пошевелил рукой или поменял позу: "Ты- как-" — Я не хотел- я з-знаю... — На самом деле он не понимает, что говорит, просто он должен это сказать, он должен сказать что-нибудь, потому что если он остановится, то ему придется услышать, что скажет Майк, и он знает, что это будет больнее всего. — Уилл. — Я знаю, что смутил тебя, и п-прости меня, и… — Его руки крепко обнимают живот, но он поднимает дрожащую руку, чтобы безуспешно протереть глаза. И вдруг он смотрит на Майка, потому что, может быть, есть способ все исправить, может быть-: "Я больше никогда не буду об этом говорить, клянусь, я никогда-" — Уилл! — Я выброшу рисунки, я перестану, клянусь, я перестану, только п-пожалуйста, не ненавидь меня, Майк-и, пожалуйста, не ненавидь меня... Майк тянется к нему, словно хочет коснуться его руки, но Уилл отворачивается, снова закрывая лицо детским жестом. Майк пытается еще раз: "Уилл, остановись-" — Я знаю, ты на меня злишься, и это... — его голос ужасно срывается. — Все в порядке. Я понимаю. И тебе не- тебе больше никогда не придется со мной разговаривать, ты можешь получить свои комиксы обратно, и- И это становится для него переломным моментом. Он прижимает руки к влажному, согретому кровью лицу и рыдает так тихо, как только может. Какая-то маленькая, глупая часть его тянется к лучшему другу, жаждет обнять его, отчаянно ищет хоть малейшего жеста утешения или прощения, но ничего нет. Матрас под ними шатается. Майк встает. Он уходит. Должно быть, так и есть. Уилл его не винит. — Прости, что все испортил, — шепчет он. Потому что ему жаль, и он хочет, чтобы Майк узнал об этом, прежде чем тот больше никогда с ним не заговорит. Он рассчитывает сидеть и слушать, как шаги Майка удаляются от замка, через лес и из жизни Уилла, но вокруг тишина, только ветер в ветвях и безразличное, радостное щебетание птиц, которое длится уже долгое время. Возможно, он хочет что-то сказать перед уходом. Уилл хотел бы, чтобы Майк поскорее покончил с этим. Холодные, слегка дрожащие руки касаются его запястий, и он вздрагивает настолько, что поднимает лицо. Он тут же снова опускает взгляд и прослеживает путь жука по земле, ненавидя печальный взгляд Майка. — Уилл, — тихо говорит Майк. Готовит его к разочарованию. Нежно. Как хороший лучший друг. Уиллу хочется кричать. — Я не- — Я знаю, — Уилл выплевывает слова так быстро, как только может. Он не хочет выяснять, какую именно формулировку использовал бы Майк. — Я знаю, что ты н-нет, прости, я не хотел- — Нет, Уилл, я не злюсь. Но Уилл снова начинает что-то лепетать, и в его словах становится все меньше и меньше смысла, но остановиться он не может. Слова так же неудержимы, как икота, которую он вызывает у себя, рыдая так сильно. Уголки глаз горят. Они кажутся опухшими и странными, а кожа лица напоминает маску. Он не может перестать думать обо всем, что потерял. Сон на полу в подвале Уилеров, слушая тихое дыхание Майка, пока тот не засыпает. Их руки, соприкасающиеся за обеденным столом. Мягкие темные глаза Майка, устремленные на него через всю комнату. Спонтанные, волнующие объятия после победы над монстром из D&D. Захватывающее дух волнение от совместного катания на одном велосипеде, когда у Уилла спущена шина, а их руки переплетаются на руле. Все эти маленькие моменты, которые значили гораздо больше, чем должны были. Бабочки, румянец и глупые, дурацкие рисунки, которые он прятал в ящиках, под кроватью и в глубине шкафа. Одна из холодных рук касается щеки Уилла, и он трется носом о короткий рукав, прежде чем поднять взгляд. Майк стоит перед ним на коленях, их лица так близко, что Уилл может пересчитать каждую веснушку и почувствовать на своих щеках теплое, нервное дыхание. — Что... — говорит он, и тут Майк опускает голову и целует его. Дыхание Уилла перехватывает. Эмоции проносятся в нем, быстрые, как вспышки света: удивление, замешательство, надежда, недоверие, скепсис, осознание, а затем восторг, чистый и яркий, за которым тут же следует волна облегчения, настолько сильного, что он всхлипывает. Он резко отстраняется, смущенный, и втягивает в себя воздух, который задержался на три с половиной секунды, показавшиеся ему целым десятилетием. — Ты меня не ненавидишь? — задыхаясь, выпаливает он, полный надежды и недоверия. Голова Майка качается из стороны в сторону. Его щеки приобрели нежный алый оттенок, какого Уилл никогда раньше не видел. Он дышит так же тяжело, как и Уилл, одна рука все еще свободно обхватывает его запястье. Где-то в глубине души Уилл знает, что будет рисовать этот момент снова и снова. — Ты же не думаешь, что я... — Он съеживается, а голос Лонни эхом отдается в его голове. — Отвратительный, неправильный, странный и- — Нет- нет, — Майк ослабляет хватку на запястье и сжимает ладони Уилла. А затем он смеется, внезапно и прерывисто, и улыбка на его лице, кажется, разом снимает все напряжение в груди Уилла. Он слабеет, дрожит и плачет еще сильнее, но пальцы Майка все еще переплетены с его, словно какая-то искривленная часть вселенной только что встала на место. Его плечи опускаются, и он сжимает его ладони в ответ. Поддавшись знакомому порыву, Уилл вытирает лицо краем одеяла, на котором они сидят, и впервые в жизни поддается сам. Он наклоняется вперед — или, может быть, просто перестает сопротивляться невидимому потоку, тянущему его продрогшее тело к Майку — и поднимает глаза, пока не начинает казаться, что они видят друг друга насквозь. Майк улавливает безмолвный вопрос и склоняет голову, а Уилл осторожно, неуклюже снова прижимает их губы друг к другу. Он осмеливается поднять руку и взять лицо Майка в ладонь. На этот раз он способен пережить нечто большее, чем просто шок. Оно теплое. Теплое и лишь немного влажное, скорее всего, из-за всех слез и соплей, которые он пытался вытереть об одеяло, но это неважно, потому что оно правильное. Когда они отстраняются, и Уилл по привычке облизывает пересохшие губы, он клянется, что чувствует вкус арахисового масла и желе. По какой-то причине это заставляет его смеяться. Майк тоже смеется, его голос звучит таким же дрожащим и прерывистым, как и у Уилла. Наконец, его рука освобождается от руки Уилла, ложась на его предплечье, и тут Майк стаскивает с себя толстовку с восклицанием: "Господи, как же ты замерз!" В любой другой день Уилл бы возмутился, если бы его так нянчали, но сейчас он не может представить ничего лучше, чем закутаться в мягкую, чуть великоватую толстовку с капюшоном, все еще хранящую тепло тела Майка. Она пахнет мылом цвета слоновой кости, осенним ветром и блестящим, твердым пластиком игрушечных фигурок и радиоприемников. Он впивается холодными пальцами в ткань одного рукава, а другой рукой сжимает ладонь Майка всю дорогу до дома. Он не может в это поверить. Не может поверить, что после стольких лет наблюдения, тоски, страха и того, что он все держал в себе, никому, никогда не рассказывал и боялся, что если кто-нибудь узнает – если Майк узнает… Воображаемые разговоры эхом отдавались в его голове, когда он пытался заснуть, дразня его и всегда заканчиваясь плохо. Что с тобой не так? Голос Майка хрипел в его голове, Уилл бил подушку и переворачивался на другой бок, как всегда, решив держать рот на замке. Это… это настолько отличается от всего, что он думал, что должно произойти — что он знал, что должно произойти — что теперь это кажется чем-то совершенно нереальным. Он не щипает себя. Если это сон, он хочет спать как можно дольше. Когда они выходят из леса, мама ждет их на крыльце, расхаживая взад-вперед, заламывая руки. Она бросает сигарету, едва завидев их, и бежит через неровный газон с фальшивой улыбкой на лице. Она старается не показывать, что слишком встревожена, но ее быстрые движения и слишком веселый голос выдают ее. Уилл не возражает. Не в этот раз. Она провожает их внутрь, подальше от легкого моросящего дождя, начавшегося на обратном пути, и набрасывает на них ненужные одеяла. Сначала она думает, что у Уилла опять случился приступ, но замирает в растерянности, увидев его лицо. Уилл не может перестать улыбаться. Он чувствует себя так, будто сделан из гелиевых шариков, парящих в трех метрах над полом, и улыбка застыла на его лице, как бы он ни старался сохранять нейтралитет. Он настолько полон энергии, что не может усидеть на месте, ему кажется, что он отскакивал бы от стен, словно мячик для пинг-понга, если бы не рука Майка, которая привязывает его к дивану, аккуратно спрятанная от посторонних глаз под одеялом. Позже, после того как Майк звонит домой, чтобы договориться о ночевке, поскольку оторвать руку Уилла от своей просто невозможно — не то чтобы он об этом упоминает — они устраиваются на краю кровати Уилла. В доме Уилеров ночевки проходят в подвале, где есть игрушки, спальные мешки и толстые стены, чтобы мистер и миссис Уилер не слушали всю ночь, как четверо мальчишек хихикают. В доме Байеров ночевки проходят в комнате Уилла. Джойс достает из бельевого шкафа спальный мешок и запасную подушку и предупреждает их, чтобы они не ложились спать слишком поздно. В конце концов, это школьный вечер. Уилл сидит смущенный, пока Майк листает остальную часть его альбома. Майк заикается и не может подобрать слова, когда признается в своем секрете. — Я знал, что не был- ну, ты понимаешь- потому что мне нравились девушки, — говорит он почти шепотом, хотя дверь закрыта, Джонатан на работе, а Джойс в нескольких комнатах от него. — Я просто не осознавал… Я, наверное, долгое время об этом вообще не задумывался. Я влюблялся в девушек. Так почему же… — Он пожимает плечами, явно борясь с собой, и Уилл наклоняется вперед. Майк наконец выдавливает из себя признание, слегка запинаясь. — Так почему же у меня было такое чувство- будто я влюбился в своего лучшего друга? К концу предложения слова почти исчезают, но Уилл слышит. И он слишком много плакал сегодня, и, черт возьми, Байерс, возьми себя в руки, поэтому он прерывает всхлипывание объятием, достаточно сильным, чтобы сойти за ответ. Майк фыркает, и они хихикают и шутливо дерутся, как обычно. Как всегда. Ничего не испорчено. Ничего нового. Только теперь, когда в груди Уилла разливается вязкое, радостное тепло и что-то безымянное толкает его к лучшему другу, ему не нужно отстраняться и закусывать губу. Не в этот раз. На этот раз он наклоняется вперед, чувствуя иррациональную застенчивость, и соприкасается с его губами, лишь слегка смещаясь относительно центра. Все это еще так ново и кажется таким хрупким, и он ничуть не удивится, если завтра проснется один в своей комнате, где все будет как всегда. Но если это все реально… если это так, то Уилл думает, что сможет спать спокойно до конца своих дней, какие бы монстры ни бродили в его в голове.