Свет сияет только во тьме

2025

Свет становится приглушенным сразу после того, как камера выключается. Этот дубль для Сергея показался самым удачным, сделанным для должного закрепления уверенного посыла, важной темы, важного процесса участия в подобном. Пересечься в Фонде с Константином удаётся сразу же, случайно или нет. Сразу после того, как вспомнив своё расписание, Безруков в привычном московском темпе двигается к выходу. – А, привет, вы уже закончили? – чуть сбитый второпях Хабенский, на автомате перехватывает рукопожатие коллеги. – Молодцы. – Да, немного решил перестроить, добавил кое-что, считаю, три удачных дубля есть. Если вдруг сочтёшь не тем, что вам нужно, то постараюсь на днях где-то найти часик-другой, – легко улыбается Сергей, вдохнув на сегодня приветливое настроение. – Я уверен, что всё получилось, – незаметно, наконец, выдохнув, отвечает на улыбку старший коллега и опускает взгляд на до сих пор скрепленные руки. – Спасибо, – продолжает Константин, и в ответ ему только сильнее сжимают руку. Сильнее, видимо, чем тогда. Сильнее, может быть, с тех самых пор. Сильнее определённо эта долговременная поддержка. И, всё-таки, не сильнее того, насколько Хабенскому это всё важно. – Как дети, пару слов, в порядке всё? – стараясь не погружаться в себя сегодня, моментально выхватывает последнюю минуту разговора старший. – Здоровы, все справляются, и мы с Аней в том числе, – несмотря на слабое движение губ, Сергей блестящими глазами улыбается ослепительно. – А твои? – Рад за вас, мы тоже, – коллега, наконец отпускает руку. Я же говорил, что всё получится. Мы же говорили, что справимся. Поразительно, вот так, невзначай, в свободную минуту ещё раз и не один – это осознавать. Константин чувствует тепло, видит блестящие в полумраке студии глаза коллеги, всего, в принципе, широко улыбающегося Безрукова, и пропускает его вперёд, обозначая в пространстве это очередное пересечение. Время прошло быстро. Где-то стало лучше, где-то намного хуже, и только этот свет продолжает сиять, пробиваясь сквозь эвфемерную, всегда ощутимую темноту.

2010

Тепло не может ощущаться явно в связи с наступившей зимой, падшей в тотальный мороз, пятидневными съёмками где-то на границе леса и обрыва реки в двухстах километрах от ближайшего города. Привычное пространственное пересечение коллег, было неудивительным, всё-таки, больше, чем удивительным: здесь, сейчас, в любом месте. Конкретно в этом, тогда тускло горела эта привычная лампочка в вагоне-трейлере ожидающего на рассвете съемочного процесса встречных сцен Константина. Обеденный перерыв наступил быстрее, чем голос на морозе успел сорвать главный состав. День мог бы быть солнечным, но слишком плотные облака заглушили свет яркого желтого диска. Уходя на получасовой перерыв, Хабенский, оказываясь в более-менее тепле этого единенного помещения, ввиду отсутствия кого-угодно, наконец, себя отпускает. Прошло времени мало, но одновременно – очень много. Актёр не понимает, как и что он теперь ощущает. Как оказался здесь, в этот день всё ещё сам с собой, несмотря на непрерывный рабочий процесс. Не последнего ли хотел он всегда… – Разреши, – довольно неожиданно, выдернув из себя Константина, Сергей тут же вошёл и закрыл дверь, не пуская морозный ветреный воздух во внутрь. – Я подумал, что мне нужно увидеть тебя, прежде, чем мы отстреляемся по всем второстепенным за оставшиеся три дня… Светлые глаза и волосы, приветливая улыбка и закрадшееся осознание, что сегодня здесь что-то, в целом, не так. Хабенский не успел переключится на то, как обычно профессионально он держится абсолютно со всеми, кем бы ему не приходился этот... Друг, коллега, оппонент? И всё ещё не знает, как по привычке самому себе на это теперь реагировать, будто что-то изменилось за эти два года. Только сегодня, хотя бы… Безруков надолго задерживает взгляд на коллеге, у которого же одновременно пустой, утонувший, блеклый и ледяной. Зима по календарю только началась, никто действительно не успел вспомнить, что такое этот пронизывающий мороз… Точно, именно сегодня ведь. В этот первый день зимы. – Извини, я… Мне завтра к рассвету и до заката, и я здесь всё, – едва слышно, глухо, не успев выпить согревающего чая, отозвался из своей глубины Константин. – Хорошо… Увидимся позже, – совершенно ровно, профессионально стараясь не проявлять жалость или сожаление в голосе, Безруков вышел. И не рискнул, считая неуместным зайти в этот же, на самом деле, несвободный для него по графику вечер. На следующий же Хабенский действительно ожидал приход коллеги, доставая пластиковые стаканы, бутылку чего-то горячительного, пусть руки согрелись достаточно, как почти и всё остальное. Поставив это всё на стол с размером табурета, приглашает Сергея присесть рядом на спальном месте, похожим на обычный нераскладной диван. – Я сначала не понял, ты прости и... Технические проблемы вчера, на морозе, хотя, я думаю, что не должен быть с тобой именно вчера. Никто не любит, когда его жалеют. Слов всегда слишком, будто бы чересчур. – Всё в порядке, – спокойно, более расслабленно, уже менее подавлено, остановил Константин. – Давай, по 50 грамм, не больше. Ты немного ещё дрожишь. За вчера, за сегодня… Безруков молча принимает стакан, чуть сжимая, синхронно выпивает залпом с коллегой и ставит незаметно на неосвещенный единственной настенной лампочкой край: без того ограниченную, как это пространство, горизонтальную поверхность. Искусственно вызванное тепло разливается по всему телу. Хабенский чувствует, как именно отчаяние накатывает на него с новой силой, даже больше, чем вчера. И нельзя не признать, что… – Устал? Устал, – Сергей поворачивается к коллеге, сидя по правую руку, левой приобнимает за плечи старшего, который был готов уронить голову на плечо Безрукова. Тот уловил это и позволил бы, но Константин напротив чуть отстранился. – Скоро отдохнём немного. – Конец года, впереди праздники… – инерциально подхватил Хабенский. – Не люблю больше эти праздники… Игра в этот период корпоративов и всего стала невероятно сложной. И даже перед сыном не получится изображать это чудо, сказку и радость. Лучше бы так, чем… Ком в горле оказался, всё-таки, непробиваемым для Константина снова. – Он теперь с бабушкой, да? – тихо интересуется младший. – Да, теща увезла заграницу… Чему радоваться?.. Не умереть бы с тоски и самых негативных чувств в этот период. Уже потом эта цель «немного отдохнуть». Ещё больше безучастия и тоски было в голосе Константина, именно это Сергея осенило ещё больше, ведь он пришёл не просто так. – Отдохнуть всё же надо, – и Безруков не сдаётся здесь и сейчас. Старший выдержанно глубоко вдыхает и выдыхает, не включая интеллигента, сбрасывает ботинки, грациозно увиливает от рядом сидящего коллеги на не особенно тесной «лежанке», ложится к стене, оставляя место для Сергея. Тот оборачивается только головой, коротко улыбается сочувственно по отношению к только что сказанным словам, не успевает выдержать эту паузу, как Константин опережает: – Скажи, я же тебе всё вернул? Вопрос в полумрачном чуть нагретом воздухе прозвучал как-то очень остро, и Безруков не сразу понял, что речь идёт о том долге за лечение покойной жены. Они в принципе виделись очень редко, хотя постоянно находились так близко (не ближе, чем сейчас) и в то время, и в это время после. – Да, всё… Перестань, – «всё закончилось» чуть было не срывается у Сергея. – Ты же мне… Не договаривает Безруков. Кто? Друг? Коллега – это и так понятно. – Отдохни, – протягивая руку на предплечье, младший легко касается коллеги во всё ещё поддерживающем жесте. И ты тоже. Кто бы говорил… В общем-то об этом. – Ложись, – бросает, наконец, Хабенский, будто ему казалось нужным озвучить своё разрешение на это, дать добро. Оценить и ценить это время, чему он и продолжает учиться, смотря на тех, кому не дано иметь его много. По их графикам, несмотря на всё это, его так же минимально. Сергей ложится буквально на протянутую руку, которая сразу же легко обхватывает плечо, и мужчины уверенно находят удобную позу. – Согрелся немного? – ловя близкий взгляд Безрукова, который попал под тусклое освещение, и не то спрашивает, не то ощутимо утверждает старший коллега. – Рядом с хорошими людьми оттаиваешь быстрее, либо вообще не замерзаешь, – чуть громче, почти сценически, но, все-таки, немного смущенно произносит Сергей, и Константин лишь свободно улыбается, сдерживая порыв удивленно вскинуть брови. А рядом с достойными – никогда себя не потеряешь, только приумножишься сам во много раз. Думает Сергей, и мысленно смотрит на их каждого уже пройденный путь (и не только в своем мастерстве) на данный момент. – Мне тоже приятно быть с тобой знакомым, – настраивая серьёзный, уже менее отчаянный взгляд и ещё одной, уже подлиннее улыбкой. – Только «желтуха» продолжает видеть в нас соперников, у кого больше главных ролей и прочее. – Чушь собачья, – на мгновение усмехается Безруков, задумываясь. – Люблю тебя... Ты понял. Бесконечно уважаю, ценю. Люблю так, что предварительно не был даже влюблён. Младший отводит взгляд куда-то наверх, всматриваясь в тепло, но слабо горящую лампочку, ожидая затянувшуюся тишину в этот момент. Он всё ещё, нет, каждый из них – очень ярко, на самом деле, горит. Константин думает о том же, и о том, что каждый сейчас может говорить обо всём, чего бы никогда не сказал, но не это первоочерёдное… О том, что не слышал всё это, и даже в мыслях – очень давно. – Прости, ты же знаешь, что… – Не извиняйся, только не ты. Это я неверно… – перебив коллегу Сергей, вновь также оказался перебитым. – Что же неверного? Я признателен тебе. Я ведь тоже... Наверняка, как и ты – иначе. Даже влюблённым в тебя и не был, вот так, сразу, – Хабенский ловит тот самый взгляд в лёгком замешательстве и уверенно, тепло продолжает. – Все девушки, женщины страны от тебя без ума. Кто же тебя не любит то? Настя тоже любила тебя. Ловя теперь удивлённый взгляд младшего коллеги, Константин продолжает, улыбаясь: – Правда! С таким восхищением наблюдала на телеэкране за блестящим образом поэта-хулигана… – Никто даже тогда не заметил, как я тонул в твоих больших глубоких глазах? – с задором и чуть игриво подхватил Сергей. – Троцкий в твоём исполнении и лице пожирал всего меня просто, насколько гениально ты вписался. – Думал, мне показалось, – гортанно слегка рассмеялся старший. – Подобной… гравитации в кадре (соответственно, и в самих сценах) по себе не припомню. Потом уже, после, всё вокруг сразу же меркло, забывалось, когда нарастало это... В то время... – Тише, всё закончилось. Пусть, к сожалению. Вдруг ощутив резкую смену эмоционального фона у коллеги, протянув левую свободную руку, обхватил Константина, чуть прислонив голову к плечу Хабенского. Тишина затянулась, немного грелась в теплом только на вид свете, идущего сверху, на расстоянии чуть больше, чем полный человеческий рост. Так близко, но будто бы очень далеко. До этого света. – Мне жаль за свою откровенную слабость, я думал, что… – «всё прошло», не договорил Константин, внезапно вынырнув из беззвучной камерной атмосферы, где даже не слышно было в такой соприкасающейся позе стуков беспрерывно работающих сердец. – Лучше бы в эти дни меня никто не видел. Пока не могу собой овладеть снова. – Но ты не уходи, прошу, – заключив в этой просьбе всё, Хабенский резко переводит взгляд в уже давно смотрящие на него светлые глаза. – Нет, ни за что. Ни сегодня, – и перестань извиняться – ни когда-либо ещё. Столько лет, разумеется, делим пространство отечественного кинематографа вместе. – Каким я буду по счёту человеком, который скажет тебе идти дальше? – вдруг спокойно, отпуская свою руку и уводя себе за спину, спрашивает Безруков. – И Анастасия будет там, где нам неведомо, только рада за тебя… Извини, но я тоже произнесу это в который по счёту для тебя раз. От себя, правда, первый… – Сбился со счёту, – грустно усмехнулся Константин. – Я пытаюсь, честно, и вижу, что плохо получается. – Всё получится, – уверенно заключил Сергей, ощутив себя поникшим ещё больше, чем рядом лежащий коллега. – И у тебя, – внезапно это сказанное Константином, что-то разрезало неожиданно в темноте, пусть Безруков не понял, что именно. Он уже почти лёг обратно на плечо Хабенского, как вдруг вся атмосфера, ровно как и эмоциональный фон для младшего вдруг принимает иной оборот, как и суть этого вечера. – Что? – Я вижу, какой ты подавленный, пока никто не видит, пока твои мысли не вовлечены в работу. Как на съемочной площадке ты светишься, находясь рядом с самыми маленькими из нас. Ты очень любишь детей и хочешь своих, – откровенно, стараясь теперь самому скрыть в голосе явное сожаление, говорит старший коллега, приподнявшись, опираясь на чуть высвободившуюся от золотистых волос руку. Сергей, вероятно, жалеет о том, что весь этот неуместный, как изначально ему показался вечер был начат, но о другом – явно жалеет больше и основательнее, чем эта мимолётная мысль. В помещении становится чуть более тускло, чем было, как показалось Константину. Сегодня будто бы можно всё. Только если равнозначно: так будет справедливо. – Мне скоро сорок. Да, браку уже… пошёл второй десяток. И он может существовать ещё столько же, – Безруков в ходе мыслей на секунды задумался. А Хабенский никогда не обращал внимания ни на какие слухи в своих кругах. – Может существовать потому, что я всегда буду поглощенным в работу чрезмерно, и откровенно – в ней забываться. Я сбегаю от возможности окончательно во всём этом разобраться… Жалко времени, да, но ещё больше – упускать каждую возможность, каждый год. Я даже не тороплюсь возвращаться с работы, даже с самой мелочной. Исповедь Сергея звучит как самый трудный в его карьере монолог. Константина сковывает эта прорвавшаяся глубина, заставившего его немного даже одуматься от дымки этой призрачной, но такой явно существующей привычной ему тоски. Старший не может пошевелить рукой, чтобы прикоснуться своей теплой, почти горячей к вновь дрожащему от неосознанного, но вытащенного на поверхность, Безрукову. – Когда у тебя появится первенец, а потом, верю, ещё твои родные, ты будешь лететь домой окрылённым настолько, что любые невзгоды… Что угодно – не будут казаться чем-то более важным, кроме здоровья. Всё это будет, – свободно, уверенно и мягко найдя, что сказать, Константин, завершает эту мысль и переводит взгляд в глаза Сергея. В этот вечер можно, как оказалось, всё. Светлые глаза смотрят сквозь слёзы на Хабенского, и если бы этот текущее время не было таким характерным, то, быть может, актёр постарше вскочил, задумавшись о том, что можно было что-то преподнести иначе… Либо вообще не начинать что-то, но говорить. Лишь бы говорить. Но Константин улыбнулся, притянул к себе коллегу, поцеловав Сергея в лоб, и прижал к груди. – Ты зачем довёл меня до слёз? И так мой очередной образ днём чрезмерно эмоционален… – будто бы защищаясь, однако, бодро и с легкой веселой иронией со своего текущего положения прохрипел Безруков. – Всё в порядке, виноват. Выдохни. Образы – твоя сильная сторона, но и не только в этом ты, повторюсь, справишься. Это время обязательно придёт. И моё это – пройдет. – Спасибо, Костя… Извини, что сделал тебя виноватым. Ты не виноват ни в чём. Слышишь? Ты не виноват!.. В том, чего не мог изменить, чему не мог помешать. – Прекрати, – спокойно, но немного резковато выпалил Хабенский двояко: и на слова Сергея, и будто на эту, каким-то образом услышанную мысль… – Жаль, что в этот вечер всё перевернулось. Я пришёл к тебе, ведь не мог тебя оставить… Я уже это сделал вчера, но сегодня… Хватит сожалений. – Перестань, прошу. Пусть сегодня произойдёт, что угодно, только не это, – отдаленно подхватил Константин. И хватит чему-то вообще удивляться… Хотя, очень многое ещё впереди. – Разреши мне тебя поцеловать, – вдруг по нарастающей говорит в конце концов Безруков, наскоро вытерев свои позорные, как он считает, слёзы. – Разрешил бы, женатый ты человек, – переведя в иронию, но не осознавая, насколько это всё рядом, успевает сказать Хабенский, как его губы перехватывают уверенно другие, близкие сейчас, яркие, мягкие, соленые и покрасневшие. Хватаясь за светловолосый затылок больше для равновесия и, разумеется, для внезапно осенившего и без того единения, Константин теряет счёт времени, вдохи и выдохи, увлекаясь до жжения, уходящего ниже по телу... И после, в момент соприкосновения с бедром Сергея, Хабенский, ощутив по всему своему нутру удар, похожий на электрический ток, осторожно отстраняется. На пару секунд прижимается лбом ко лбу коллеги, и после резко ложится рядом, смотря вверх на это, ставшее вдруг снова ярким, тусклое. Жар давно разлился по телу, но сейчас, в это мгновение, проявился на лице старшего. Сергей больше благосклонно, но всё равно трогательно улыбнулся, зная, что на него не смотрят, и лег так же рядом, бок о бок. – Всё в порядке, не переживай… Ты просто забыл, что это такое, – Сергей тут же подрывается, и обратно, как изначально, ложится на плечо Константина, обхватывая того левой не соприкасающейся рукой, на секунду сжимая плечо и тут же опускает, отстраняясь. – Дыши глубже. Всё пройдёт, и пойдёт дальше. – Хочешь, помогу заснуть? Безруков сам прекрасно знает о бессонницах в связи с перегрузом, и о проявлении чувств без дальнейшего подтекста. – Я пока не хочу. И не хочу терять и это время, – вдруг, наконец задышав ровно, говорит Константин, – которое мы сейчас с тобой разделяем. И когда ещё увидимся (и тем более: именно вот так) – неизвестно. И когда, наконец, перестанем о чём то сожалеть, начнём, сквозь позабытую боль, действовать. – Хорошо... Всё-таки, уточню тогда, – отпустив уже всё, старательно и откровенно, наконец, говорит Сергей. – Разреши, я останусь. Поза тоже сейчас удобная, смены на морозе пока ещё не так привычны. – После всего этого ты просишь разрешения? Я же всегда тебе рад. Становится сразу будто бы ярче, где это невозможно. В глубине души даже не разрешения, – имеет ввиду Константин, самому себе, прежде всего, усмехаясь в тон озвученного риторического вопроса. А обещание реализовать, наконец, эту мысль: пусть у тебя всё получится. – И у тебя, и у тебя... – Явно сказанное вслух, без ответа на предыдущий, возможно, риторический вопрос, Безруков возвращает это коллеге, по-прежнему удерживаясь за эту мысль. – Разреши мне ещё себе обещать, что я тебя оставлю: ни на сцене, ни перед камерами, ни где-нибудь ещё. Только это я точно могу себе и тебе обещать, именно с данного момента. – Помогу, чем надо… Я слышал про Фонд. Только скажи… Я всё понимаю, сам не умею просить о помощи. Это невероятно сложно. Сложнее только идти дальше, после. В полумраке и в тишине Сергей видит это безмолвное «да» – пока даже больше, чем «постараюсь», согласие, принятие… Времени ещё действительно много, чтобы реализовать всё, что нужно. Лампочка едва светила, в момент начала снова гаснуть, скудное напряжение стало удерживать свои позиции, будто бы на отчаянии, но это всё ещё – метафора этого вечера. Каждый из них продолжает гореть. Изнутри, выплескивая вне, для многих, и намного меньше, как иногда кажется, – для самих себя. А то и вовсе для себя – совершенно ничего. И сейчас, в эти минуты, следует немного отдохнуть. Вот именно этого времени – на небольшой отдых – остаётся мало, всем изначально на всё другое, основное ведь дано больше. И с их призванием остаётся только созидать. Принимать благодарность, в том числе, за это время, того, о котором трудно сформулировать определение: друг? Да, всё ещё коллега… Пусть даже ангел-хранитель, появившийся в нужный момент… В новых встречах этот огонёк полупотухшего, но, тем не менее, источника света, как чего-то будто бы нового, будет всё ещё находиться где-то рядом. Они уверенно продолжают гореть и в своём мастерстве, и в жизни: в своих встречах и по отдельности. С благодарностью или отчаянием. С новым или давно пройденным временем. Невозможно вечно быть в темноте.