звёзды на бледно-жёлтом песке

Голова болела – это первое, что понял Сайно, открыв глаза. В комнате было довольно светло, но не так, чтобы этот свет мог разбудить – судя по всему, окна зашторивались неплотными, светлыми занавесками. Это-то и отрезвило, иначе бы он так и продолжил лежать в тёплой постели на примятой после сна подушке - в его комнате висели светонепроницаемые чёрные. Вскакивать Сайно не стал – знал, что чревато прошивающей болью в висках. Вместо этого он полежал ещё какое-то время, осторожно переводя взгляд с белого потолка на бледно-жёлтую стену. Стена была усыпана блекло-голубыми звёздами – по смутным воспоминаниям из прошлого вечера он знал, что они слабо светились, напитавшись солнцем за день. Сайно, глядя на них, сразу думал о ночах, проведённых в пустыне, – иногда, когда не мог заснуть, иногда, когда следил за костром, иногда – когда подменял напарников на посту. Наблюдать за звёздами, маленькими, яркими точками на небе, полном разводов, было его любимым занятием. Успокаивало, давало время привести мысли в порядок. Напоминало, что всё в мире устроено по божественным законам, перед которыми человек оказывался одним из немногих, кто был в силах осмыслить их закономерности. Зато на горизонт во время восхода Сайно смотреть не любил. Сразу вспоминалось… всякое нелепое, но уверенное. Аль-Хайтам часто говорил ему, что неба нет и что весь Тейват – плоский, в том числе и его любимая пустыня. “Возможно, – насмешливо тянул он, глядя, как Сайно злится, – когда-нибудь и ты дойдешь по пескам до самого края”. Он много чего обещал на самом-то деле – и ухватить его за усех, если вдруг что случится – если вдруг он действительно упадёт за край, и посмеяться над его лицом, когда он поймет, что аль-Хайтам всегда был прав, и… и много чего ещё. Больше, чем смотреть на горизонт, Сайно не любил пустые обещания – а именно такие давал аль-Хайтам. Сбоку завозились – Сайно чувствовал тепло тела и мерное, ровное дыхание. Он знал, кто лежит рядом, и не то чтобы ему это нравилось. Стало понятно в тот момент, когда увидел эти нелепые звёзды на бледно-жёлтой стене. Они когда-то вместе их сделали – студенческая глупость, соображённая на двоих особо скучными вечерами. Сайно тогда развесил их по всей комнате, а аль-Хайтам, усмехаясь, сказал: “Я заберу их, когда мы выпустимся”. Сайно спорить не стал: тогда казалось, что его дом мог бы стать пристанищем для них обоих. Тогда бы Сайно возвращался из Пустыни и его бы встречала крошечная россыпь звёзд с уставшим аль-Хайтамом под ними. Дом, впрочем, не стал таковым, как и они разбежались по разным углам после выпуска, разругавшись в пух и прах. И тут – надо же. Забрал. Одно обещание всё-таки выполнил. Аль-Хайтам молча смотрел на него. Сайно всё ещё смотрел то на потолок – раздражающе белый и чистый, – то на стену с дурацкими звёздами. Говорить не хотелось – они оба помнили всё слишком хорошо, чтобы притворяться. Сайно выпил, аль-Хайтам – тоже. Но что такое бокал вина для людей, собирающихся в таверне каждую неделю? Сайно вышел из-за стола в туалет – он был уставшим после командировки в Пустыню, и беспристрастный, спокойный вид аль-Хайтама раздражил, заставив почувствовать собственную беспомощность. Нужно было срочно время наедине с собой, без смеха Кавеха и понимающих взглядов Тигнари. Аль-Хайтам, несмотря на всё напряжение, последовал за ним, чтобы сполоснуть руки после питы – Сайно, к своему стыду, не заметил, а когду увидел, что тот заходит следом, придерживая дверь – прогонять было поздно. В туалете, по сравнению с залом, оказалось тихо. Сайно умылся холодной водой, на всякий случай смочив губы и сделав пару холодных глотков, потеснился, пусть и с неохотой, чтобы аль-Хайтам наконец-таки оставил его в покое. Когда тот оказался рядом – не просто рядом, а как-то неправильно близко, – Сайно почувствовал знакомый запах, который когда-то кружил ему голову и заставлял забывать обо всём на свете. Бедро коснулось бедра словно ненароком. Сайно вздрогнул, поймал смутный, непонятный взгляд в зеркале и почему-то едва не задохнулся от него – столько в нём было, в этом смутном, непонятном, но до боли знакомом взгляде, всего. Следующее, что он помнил – влажный камень плоской поверхности раковины. И руки аль-Хайтама, жадно сжимающие его талию. Они, в отличие от камня, были горячими и сухими, как и его губы, которые целовали так, словно они не виделись слишком долго. Или словно они и не расставались вовсе. Сайно не умел себе врать, как не умел врать вообще. Кто-то считал, что честность его погубит – он лишь улыбался уголками губ, потому что знал: ложь – удел тех, кто не доверяет себе. В себя он верил – годы выдержки, годы тренировок, годы мыслей, бесконечных и бескрайних в попытках понять, где и в чём его путь, его предназначение. Поэтому, когда аль-Хайтам спросил, не размыкая их губ: – Ты против? – Сайно честно ответил: – Нет. Он скучал. Скучал безумно, особенно теми ночами, когда на небе сияли звёзды. Они совсем не были похожи на те, что были сделаны в юности – неказистые и аляпистые, слишком нелепые, чтобы можно было похвастаться, слишком личные, чтобы позволить увидеть. Но когда на горизонте, который он так не любил и за который так хотел заглянуть – не столько из любопытства, сколько из интереса, а правда ли усех не порвётся, когда за него схватится крепкая рука, – заливалось отвратительно невыразительным белым солнце, он лишь желал, чтобы ночь никогда не кончалась. Где звёзды, думал он, там аль-Хайтам держит его за усех. Где отвратительно белый – там никогда не было его горячей и сухой ладони. Как ему удалось собрать в доме две несовместимые вещи – звёзды и белый потолок – Сайно не знал. Но когда они ввалились в его комнату, переплетённые в тугой узел, Сайно увидел их – и почему-то стало так тошно. Так отвратительно больно – и одновременно с этим так хорошо, так приятно, так… Сайно ненавидел надеяться напрасно. Сайно ненавидел то, что всё равно продолжал делать это из раза в раз, если дело касалось аль-Хайтама. Аль-Хайтам, последние год немногословный в его присутствии, всё шептал ему всякие глупости. Сайно помнил, что прощение он просил трижды, пока целовал загривок и сжимал до синяков бёдра. Сайно помнил, что и сам извинялся, выгибаясь в грубых, растерявших навык руках. Аль-Хайтам двигался как-то неловко, будто не знал, что делать, будто давно не сжимал никого в объятиях. Сайно хотел в это верить. Сайно верил в это в момент, когда сам дрожал от вспышки боли, неуверенный, правильно ли помнит, как принимать его и его ласку. Губы болели, вдруг понял он, когда языком коснулся нижней. Аль-Хайтам целовал его так много, как не целовал, наверное, за все четыре года, что они провели в одной комнате. Или это он целовал аль-Хайтама – пожалуй, единственное, что он помнил действительно смутно. Неважно. На шее тоже странно тянуло кожу, и, прикоснувшись к ней пальцами, Сайно ощутил неровный, вдавленный до красноты след – ближе к утру, когда они оба устали и у Сайно, близкого к концу, разъехались колени, аль-Хайтам ухватил его за усех, который они не успели – и не захотели – снять, и удержал, подталкивая к краю. Сайно тяжело вздохнул – лучше бы болела исключительно голова. Аль-Хайтам рядом, наоборот, выдохнул и под одеялом – о, Архонты, они ведь лежали под одной простыней и, судя по всему, голые, – коснулся бедра кончиками пальцев. Сайно вздрогнул и всё-таки посмотрел на него в ответ, отрываясь от глупых, ненужных звёзд. – Ты жалеешь? – хрипло спросил аль-Хайтам – губы у него тоже были распухшие и искусанные. Сайно ответил: – Нет, – потому что не умел врать. Аль-Хайтам кивнул – он тоже не жалел, потому что, наверное, не умел этого делать так же, как Сайно – лгать. Сказал, будто говорил такое каждый день: – Я люблю тебя, – и, выдержав паузу, в которую сердце Сайно пропустило несколько гулких ударов, спросил снова: – А так – жалеешь? Сайно закусил щёку изнутри. Больше всего хотелось крикнуть – да. Да, жалею. Так – жалею. Всегда жалел. Вместо этого покачал головой, чувствуя тупую боль в висках: – Нет. Только о потраченном времени. Аль-Хайтам сжал его руку под простынёй и отвернулся, глядя на отвратительно белый потолок. Сайно последовал его примеру, уставившись на бледно-жёлтую стену, похожую на пески Пустыни. Плоская, совсем как Тейват. И с искусственными, ненастоящими звёздами. В груди защекотало от тёплого смеха, а в глазах почему-то начало расплываться. Аль-Хайтам погладил большим пальцем выступающую косточку, успокаивая – Сайно надеялся, что успокаивая, потому что сил на додумывание не было. Он повернулся к нему всем телом, придавливая их ладони к постели: – Я ненавижу твой потолок. Аль-Хайтам усмехнулся, поворачиваясь навстречу: – Если захочешь – перекрасим. Сайно не стал лгать – на этот раз не потому, что не умел, а потому, что желал верить ему. В конце концов, одно обещание аль-Хайтам выполнил – самое глупое и несерьёзное, как тогда думалось. Может, в этом и была суть – придавать бессмысленным вещам смысл больший, чем он есть на самом деле. Что могло быть бессмысленнее покраски потолка? Сайно не мог придумать ничего достойного на замену, поэтому сказал, глядя аль-Хайтаму в смеющиеся, тревожные глаза, одно лишь слово: – Хочу, – потому что действительно хотел этого больше всего на свете.