И имя ему верность

Сетос проводит мастера Шляпку в Храм Молчания, затаив дыхание. Он, конечно, уведомил старейшин, что властительница Кусанали согласовала отправку к ним учащегося Вахуманы, а сам Сетос без ума от этого чужеземца, но он ожидал от своих стариков чего угодно. От закрытых дверей — до попыток заточения гостя с целью манипулировать Сетосом угрозой чужой жизни. Реальность превосходит все его ожидания: старейшины встречают их в полном составе, как на смотринах, и Сетос почти кривится и почти тянет мастера Шляпку обратно к выходу, но- Мастер Шляпка всего лишь приоткрывает лицо, скрытое шляпой с вуалью, смотрит на делегацию перед собой подведенными кармином глазами, на миг поворачивается из стороны в сторону, осматриваясь вокруг и давая обнажиться вспотевшей шее — и половина старейшин резко становится такого интересного зеленоватого цвета, что Сетос чует загадку, в которую его не посвятили. Мастер Шляпка не подводит, и не исходя с места «добивает» остальных: — За минувшие четыреста пятьдесят лет, как я странствую по миру, это первый раз, когда храм столь радушно встречает мое прибытие. Вы меня, разумеется, не помните — сотня лет прошла, все-таки… — Вы напрасно не верите в нас, господин Куникудзуши, — скрипящим голосом вдруг возражает самый ветхий из присутствующих старейшин, и прочие неожиданно расступаются перед ним, склонив головы. Старческий голос делается чуточку глуше во время преодоления ступеней, но все ещё ясно различим. Вскоре видно и его самого — изможденного человека под руки держат сразу две прислужницы, и ветхость его тела не напоминает ни о былых чертах облика, ни о былой красоте голоса и говора, но мастер Шляпка замирает, не дыша. — Для меня большая честь застать ваше возвращение. Вы сменили столь много имён, переписали историю, чтобы скрыться в тени… мастер Кабукимоно, мастер Куронуси, шестой из Предвестников Фатуи, Сказитель… Мастер Странник, — постукивание трости по камням слышится совсем рядом. Ступени заканчиваются, и вынужденный склониться перед старшим, Сетос видит краешек чужих одеяний. Старейшина Сабир давно уже не видит света и смотрит на солнце не морщась. Половина его слов преодолевает мучительные препятствия в виду отсутствия зубов, но речь его всегда была хорошо различима — просто иногда это требовало от него таких усилий, что уроки сокращались втрое. Сетос помнит душераздирающие часы запоминания истории: мастер Сабир клевал ему мозги, что Ирминсулю можно солгать, но его память должна быть лучшим хранилищем истины, а значит между ушей у Сетоса должно быть что-то кроме сквозняка. И потом он ещё метко постукивал мальчишку по затылку пухлой записной книжкой. До своего обучения у бордельных красавиц, мастер Сабир был главным его кошмаром, после — занял заслуженное второе место, уступив не на много. Для Сетоса, мастер Сабир был следующим кандидатом для проведения поминального обряда. В минувшем году ему исполнилось 117 лет — немыслимо много по меркам не только храма, но и всего мира. Если добавить тот факт, что к неудовольствию многих мудрецов Академии старик до сих пор был в своём уме — возраст делался приятным, но совсем не главным достоинством этого человека. Мастер Шляпка ступает вперед, так и не склонив головы, но старейшины не то, что роптать — даже дышать опасаются. А потом юноша говорит на приятном слуху диалекте низкого старо-дешретского, отчетливо внося в говор мягкость иназумских интонаций: — Старый шутник, ты презрел вмешательство в историю богов и отказался принимать волю Ирминсуля. Как небеса не наказали тебя за это? — Небеса отняли у меня все, кроме памяти, драгоценный друг, — дрожаще ответил ему на том же диалекте старейшина, и неожиданно склонил голову перед мастером Шляпкой сам. Прочие вдруг ощутили себя неуместными на этой встрече, а сердце Сетоса неистово забилось в груди, когда глухой голос вдруг обрел силу и звучание, позабытое многими. — Я больше не молод, не красив и не сладкоречив. Когда история задрожала и рассыпалась песками, я смог преодолеть ее неверность лишь благодаря моей к тебе любви. Теперь ты здесь, а с моего тела исчезли шрамы и появились снова, сместившись на годы. Я смог спасти свой голос и вновь поприветствовать твое возвращение. Однако шрам на горле должен вернуться, драгоценный друг. И я готов умолять тебя, чтобы его возвращению послужила твой рука. Сетос задерживает дыхание, пронизанный догадкой. Смысл непонятного разговора ускользает, хотя все присутствующие понимают его — дешретский во всех видах обязателен к изучению, здесь этот язык живет, на нем говорят и пишут не только в классах, но сейчас… Сейчас Сетос понимает, что стал свидетелем истории любви — болезненной и несчастливой, любви, что окончилась расставанием длинною в век. Но не умерла, даже не получив ответа. Мастер Шляпка бережно касается чужой щеки — Сетос почти видит, как в чужих глазах отражается совсем не этот морщинистый старец, каким он привык видеть старейшину Сабира. — Ты отказался слушать мой отказ подарить тебе любовь сто лет назад. Что дает тебе храбрость просить меня о смерти теперь, когда тебе уже не семнадцать? — мастер Шляпка подается вперед, протягивая к нему руки, и старейшина отталкивает красавиц, чтобы оказаться в его объятиях. Теперь их обоих скрывают вуали. — Теперь ты одного со мной роста, Сабир. — И хочу умереть счастливым, Сказитель, — настаивает старик, обращаясь чужим для этого юноши именем, а потом заходится кашлем. Сетос встревоженно дергается, ощутив запах крови, витающий в воздухе. — Сто лет я ждал тебя, моя драгоценность. Для любви и для смерти. Любви удостоился другой — не я, но наследник моих знаний. Так подари мне хотя бы гибель, я слишком слаб, чтобы не ждать тебя, и слишком горд, чтобы принять бессмысленность своей жизни. — Последнее — ложь, — насмешливо и поучительно пеняет ему мастер Шляпка. — Ведь мы встретились снова. И может быть, встретимся опять, когда твоя душа вновь обретет земное воплощение. — Твои верования — такие еретические, — с незнакомым задором смеется старейшина, как не смеялся десятки лет, а потом заходится кашлем и на плиты пола плещет кровь. — Однако я — не лучше. И приму кару с достоинством. — Я был рожден, чтобы стать богом, — на вполне современном сумерском говорит мастер Шляпка, мягко и ранимо. За его рукавами старейшину почти не видно. — Кто же знал, что мне не стоило так стараться. Что я уже стал богом — пусть только для тебя. Объятия размыкаются. Старейшина в крови, его одежды в крови. Его дрожащая рука сжимает кинжал, который никогда не принадлежал Страннику, но был отличительной чертой странствующего Сказителя. В этом мире никто не ковал этого оружия — его сделали по воспоминаниям отчаявшегося мужчины, чтобы оно исполнило свое предназначение — отняло одну жертвуемую ему жизнь. На глазах собравшихся старейшин и Сетоса, Сабир горделиво расправил сгорбленные возрастом плечи и требовательно вложил кинжал в ладонь мастера Шляпки, сжимая его тонкие пальцы своими. — Пощади меня, мой возлюбленный бог: подари мне быструю смерть, — попросил он едва слышно, и шляпа Странника едва заметно качнулась. За упавшими от порыва ветра вуалями стало неразличимо его лицо. Удара никто не заметил. Рука ожившей куклы не дрогнула. Чужая жизнь косой полосой выплеснулась на пол, пропитала обрезанные вуали и одежды, а выпавший из ослабших пальцев кинжал упал и раскололся. Старейшина Сабир умер в руках собственного бога, не отведя от него слепых глаз — слепых ли? Теперь Сетос не был так уж в этом уверен. Мастер Шляпка опустился на землю, не выпуская его до самого конца, а после отказался поднимать голову. Окровавленные вуали скрыли от свидетелей его лицо надежнее, чем боги скрывают свои тайны. Лишь тонкие пальцы все ласкали умиротворенное лицо обретшего покой старика. И Сетос понял, как больно может быть любить бессмертного. В его разуме зазудела потребность вернуть к целостности расколотый кинжал — однажды придет его время. Молчавшие старейшины склонились перед этой смертью, чтобы в последующем безмолвии уйти.