Пустые

      — Ты ведь сама говорила, что это иррационально, — мягко касается её плеча младшая. — Не нагружай этим голову. Я приеду домой и сама разберусь с этим. Своими методами. Перешли мне на флешку эту запись, — Рюджин достает вещь из кармана пальто, протягивая следователю. Хван никак не отвечает, просто выполняя просьбу, загружает файл на USB-накопитель. — Кстати о доме, пора уходить. Уже давно за полночь.       Хван угукает на выдохе. Она ещё раз просматривает запись, зацикливаясь на своем силуэте. Стройное тело, темные волосы, протянутая вперёд рука. Она не понимает, что это и почему. Самый преданный служащий полиции, а оказывается на видеофайлах с «места происшествия». Йеджи приближается к экрану на пару миллиметров сильнее, и чувствует, что её будто засасывает страх неизведанного. Она рукой крепче сжимает край стола, медленно начиная царапать его.       Глаза начинают болеть от яркости экрана. В голове прокручивается лишь одна картина. Ночь, переулок, женщина, собственный силуэт. Йеджи чувствует, как из нее неторопливо вытягивают душу. Будто расщепляют, как пиксели на видеозаписи. Ногу сводит судорога, Хван начинает мелко дрожать, руками впиваясь в кожу головы, она глубоко дышит, шепча: «Уходи, уходи...». Внутри что-то колит, но это не сердце. Чувство пустоты, будто душа вытекла наружу. Йеджи почти готова биться головой о стол, но Рюджин резко одёргивает её, сразу же поднимая со стула.       — Йеддон, вдохни, — Хван ощущает, как слёзы льются по щекам градом, но она не плачет. Струйки воды самовольно текут с глаз и Йеджи не понимает, что происходит. — Йеджи, послушай. Вдох, — Рюджин аккуратно поглаживает её под рёбрами, на себе показывая, как нужно вдохнуть. Глубоко, набирая в легкие воздух. Следователь вдыхает. Не так глубоко, не так чувственно, но она открывает рот и жадно проглатывает воздух, будто его не хватало, словно она захлебнулась. — И выдох.       Йеджи хватается за ее руку, в надежде найти опору, сжимает так сильно, что Рюджин слегка морщится.       Младшая ждет, пока ее глубокие, но размеренные вдохи и выдохи передадутся Хван. Спустя несколько мучительных секунд Йеджи начинает дышать более равномерно, её тело перестает дрожать, но глаза, всё ещё налитые слезами, не отрываются от экрана. Рюджин осторожно отводит взгляд следователя от монитора, поворачивая её лицо к себе.       — У каждого человека есть так называемый «страх-след», Йеддон, — голос Рюджин звучит непривычно тихо, почти шепотом, но с абсолютной уверенностью. Она касается кончиками пальцев висков Йеджи, мягко поглаживая. — Его можно увидеть, если долго и внимательно смотреть в глаза. Это не простая эмоция, а отпечаток, который предсказывает будущее. И он оставляет свой уникальный рисунок.       Йеджи хмурится, пытаясь осознать сказанное сквозь туман паники. Её логический ум кричит о бреде, о нелепой мистике, но что-то в спокойном тоне Рюджин, в том, как настойчиво она держит её взгляд, не позволяет отмахнуться от этих слов.       — И эти... «следы», — Йеджи произносит это слово с явным скепсисом, словно пробуя его на вкус. — Они что? Помогают тебе понять, кто следующая жертва? — в ее голосе сквозит недоверие, граничащее с раздражением. Что это за чушь? Это не по правилам, не по протоколу. Это не может быть правдой.       — Именно так, — Рюджин лишь слегка кивает, не отрывая взгляда. — Твои методы больше не работают, Йеджи. Мы зашли в тупик. Исчезновения не прекращаются, и ни одно из них не оставляет тебе никаких зацепок. И если ты не готова попробовать что-то другое... — она замолкает, позволяя невысказанному повиснуть в воздухе. Йеджи чувствует, как на нее давит осознание собственного бессилия. Она ненавидела это чувство. И хотя каждая клеточка её рационального мозга сопротивлялась этой абсурдной идее, она была вынуждена сотрудничать. Другого выхода просто не было.       Они покинули кабинет, пропахший страхом и застарелым кофе, и следующие несколько дней провели, работая бок о бок, словно прикованные друг к другу невидимой цепью. Рюджин, со своей стороны, демонстрировала пугающую эффективность, используя свои "методы" — долгие, пронизывающие взгляды, которые, по её словам, считывали те самые "страх-следы". Она указывала на места и людей, которые скоро станут звеньями в этой цепи исчезновений, и, что самое страшное, она почти всегда оказывалась права.       Йеджи, следователь до мозга костей, чувствовала, как её профессиональный мир рушится. Она пыталась найти логическое объяснение, пыталась поймать Рюджин на подтасовке фактов, но каждый раз упиралась в стену. Однако не только мистическая эффективность Рюджин выбивала её из колеи. Чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее нарастало между ними напряжение — плотное, электрическое, не имеющее ничего общего с расследованием.       Это напряжение достигало пика в моменты физического контакта. Когда Рюджин, увлеченно объясняя очередную теорию, небрежно касалась её руки, чтобы привлечь внимание к карте. Когда, наклонившись над одним и тем же досье, их предплечья соприкасались. Йеджи чувствовала, как по её коже пробегает ток, а сердце начинает биться с бешеной скоростью, угрожая пробить ребра. Она тут же отстранялась, нервно поправляя волосы или отодвигая стул, и каждый раз ловила на себе чуть заметную, почти неуловимую улыбку Рюджин. Это была не насмешка, а скорее знание. Знание того, что Йеджи теряет самообладание, и что это ей нравится.       Но в отличие от Йеджи, для Рюджин эти моменты были не просто приятной игрой. За этой легкой ухмылкой скрывался холодок тревоги. Она чувствовала, как её неудержимо тянет к Йеджи — к её прямолинейности, к её отчаянному стремлению к логике, к её потерянности в этом мире, где логика бессильна. Это притяжение было пугающе сильным, и Рюджин боролась с ним, стискивая зубы.        Она знала, чем это заканчивается. Когда-то давно, её уникальный дар, эта способность видеть невидимое, стала непреодолимой стеной между ней и другим человеком, которого она любила. То, что для нее было обыденностью, для него оказалось невыносимой ношей. "Я не могу больше смотреть на то, как ты видишь мир", — были слова, которые навсегда запечатались в её памяти.       С тех пор она держала дистанцию, оберегая себя и других от того, что, как она знала, всегда приносило лишь боль. И теперь, глядя на Йеджи, на этот зарождающийся, искрящийся интерес в её глазах, Рюджин чувствовала, как старые шрамы начинают саднить. Ей очень не хотелось, чтобы история повторилась.       Йеджи замечала эту едва уловимую борьбу в глазах Рюджин, но расшифровать её не могла. Впрочем, ей самой хватало внутренних баталий. С одной стороны, было это необъяснимое притяжение, к которому её тянуло с опасной силой; с другой — нарастающий, леденящий душу вопрос, который, казалось, вот-вот вытолкнет её из колеи.       Рюджин знала слишком много. Слишком точно. Она указывала на следующие жертвы, описывала их "следы" с такой детализацией, словно уже видела их судьбы развернутыми на страницах невидимой книги. Её предсказания сбывались с ужасающей регулярностью, и это не могло не настораживать. Сначала Йеджи списывала это на интуицию или необычную наблюдательность, но со временем понимала: это не просто интуиция. Это знание.       Холодная мысль, подобно змее, начала обвиваться вокруг сердца следователя. Откуда Рюджин так много известно о том, что еще не произошло? Как она может быть настолько уверена в каждом своём слове, в каждом жесте, указывающем на очередную несчастную душу, которая вскоре исчезнет? Что, если Рюджин не просто свидетель или предсказатель? Что, если она... часть этого?       Подозреваемая.        Это слово эхом отдавалось в голове Йеджи, сталкиваясь с ощущением жгучего электричества при каждом случайном прикосновении. Её профессиональный инстинкт, тот самый, что никогда не подводил, теперь кричал об опасности, но одновременно с этим в ней просыпалось нечто новое, пугающее и притягательное, что требовало держаться рядом с этой таинственной девушкой. Глаза Йеджи теперь следили за Рюджин не только из-за взаимного притяжения, но и с холодной, методичной настороженностью детектива. Каждое движение, каждая фраза младшей теперь подвергались двойному анализу: как действия объекта её растущего интереса и как потенциальные улики.

***

      Подозрения разрастались, превращаясь в навязчивую идею. Йеджи больше не могла спать спокойно, каждый шорох казался ей сигналом, каждое молчание Рюджин — подтверждением её самой страшной догадки. Логика требовала доказательств, требовала разоблачения, и она решила действовать единственным возможным для себя способом.       Ночью, когда город погрузился в тревожную тишину, а здание участка опустело, Йеджи дождалась, пока Рюджин соберет свои немногочисленные вещи и выйдет. Она не стала прятаться, просто шла на некотором расстоянии, позволяя младшей думать, что она одна. Рюджин, как ни странно, не направилась домой. Её путь лежал в старый, заброшенный район на окраине, куда даже патрули заглядывали редко. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом сырости и забытых историй.       Рюджин остановилась у стены полуразрушенного склада, её силуэт резко вырисовывался на фоне тусклого света от далекой улицы. Йеджи замерла в тени, сердце стучало в груди гулко, отдаваясь в висках. Что она сейчас увидит? Как Рюджин встретится со своим сообщником?       Но никакой сообщник не появился. Рюджин просто стояла, глядя на пустую, исписанную граффити стену. А потом заговорила. Её голос был низким, полным сожаления, таким, каким человек говорит с кем-то, кого винит. Йеджи сначала подумала, что Рюджин репетирует оправдание или монолог, но слова... они были слишком странными.       — Я же просила тебя, — прошептала Рюджин, медленно протягивая руку к пустоте. — Просила держаться подальше. Зачем ты пошел за ними? Разве ты не знал, что это привело бы... к этому?       Йеджи прищурилась. Там никого не было. Только Рюджин и мертвая стена. Но младшая смотрела с такой сосредоточенностью, словно перед ней стоял вполне реальный собеседник. Её взгляд скользнул по невидимому контуру, по незримым чертам, и в её глазах промелькнула та самая скорбь, которую Йеджи видела в глазах родственников жертв.             — Ты не должен был быть следующим, — голос Рюджин надломился. — Я видела твой след, но он был слишком слаб, чтобы я успела.       В этот момент Йеджи почувствовала, как по её спине пробежал мороз. Она была уверена, что Рюджин разговаривает с кем-то, кого нет. С кем-то, кого могла видеть только она сама. С "тенью" умершего человека. Её дыхание перехватило. Все её логические схемы сломались. Это было немыслимо, невозможно, абсолютно безумно. Но Рюджин продолжала говорить с пустотой, с незримым собеседником, который, по её словам, был уже мёртв. И Йеджи, самый рациональный следователь, оказалась единственным свидетелем этого жуткого разговора.       Глубокий вдох, судорожно вырвавшийся из груди, выдал Йеджи. Рюджин резко обернулась, её глаза, расширившиеся в темноте, на мгновение застыли, а затем наполнились смесью боли и обреченности. Пауза зависла в воздухе, плотная и удушающая, пока Йеджи не сделала шаг вперед, выходя из тени.       — Что это было? — голос следователя дрожал от холода и отвращения, хотя она старалась, чтобы он звучал твердо. — Что ты делаешь, Рюджин? Ты разговариваешь сама с собой? С воздухом?       Рюджин не отвечала, лишь смотрела, и этот взгляд был тяжелее любых слов.       — Ты с ума сошла? — Йеджи чувствовала, как нарастает волна паники и гнева. Все её подозрения, все сомнения теперь слились в одно безумное целое. — Все твои "следы", все твои "предсказания" — это просто бред сумасшедшей! Ты знаешь, откуда ты берешь эти сведения? Ты либо соучастница, либо просто... больна!       Слова, вырвавшиеся из Йеджи, были резкими, как пощечины, но в её голосе звучала не только злость, но и непонимание, и страх. Страх перед тем, что её мир, мир фактов и логики, разлетается на мелкие осколки. Лицо Рюджин исказилось, но не от обиды, а от какой-то горькой, усталой печали.       — Я больна? — прошептала она, и в её голосе прозвучала такая пронзительная боль, что Йеджи на мгновение опешила. — А ты, Йеджи, ты не больна? Ты настолько боишься признаться себе в том, что чувствуешь, что готова назвать безумием всё, что не вписывается в твой маленький, упорядоченный мир. Тебя пугает не то, что я вижу тени, а то, что ты чувствуешь, когда я рядом. Тебя пугает не мой дар, а твой собственный страх перед собственными чувствами.       Она сделала шаг навстречу, и Йеджи инстинктивно отшатнулась, но Рюджин остановилась, лишь продолжив сверлить её взглядом.       — Ты боишься этой непонятной тяги, этого странного напряжения между нами, — продолжила Рюджин, её голос теперь звучал тверже, лишаясь прежней горечи. — Тебе легче назвать меня сумасшедшей, чем признать, что что-то в этом мире выходит за рамки твоих схем, и что твоё сердце почему-то тянется к этому "безумию". Ты настолько боишься потерять контроль, Йеджи, что готова отказаться от всего, что могла бы почувствовать.       Рюджин пустыми глазами смотрит на старшую, тяжело вдыхая. Воздух застревает в лёгких и не даёт шанса сдвинуться. Но Шин берёт себя в руки. Она расслабляется, выпрямляя плечи навстречу уличному ветерку. Йеджи отходит ещё на шаг. Страшно. Рюджин ведёт себя как сумасшедшая. Как человек, которому в самом лучшем случае нужно отбывать свои дни в психиатрической лечебнице.       Брюнетка, ещё раз окинув следователя рассерженным взглядом, двигается вперёд, но в моменте обходит девушку стороной, выходя из темного переулка. Йеджи смотрит ей вслед. Что это, черт возьми, было? Тело слегка содрогается от холода, Хван сжимает губы. Нужно было накинуть куртку.       Телефон вибрирует. Хван морщится, но достаёт смартфон, осматривая дисплей. Звонок был из участка.       Новая жертва.

***

      Сердце Йеджи сжалось в предчувствии. Когда она прибыла на место, оцепленное лентами, её ноги подкосились. Посреди безлюдного сквера, где только что был человек, остался лишь след борьбы и пустота. Незнакомец? Нет. Это был Ли Джин, один из молодых оперативников из их участка, всегда готовый подбодрить шуткой или принести лишний кофе. Йеджи знала его лично. Она видела его каждый день.       И на влажной земле, рядом с тем местом, где Джин в последний раз дышал воздухом, четко отпечатался кровавый след. Отпечаток ладони. Узнаваемый. Точно такой же, как на флешке.       Ладони Рюджин.