Берлин ты и я

Воздух в Рейхе пах победой. Он был густым, настоянным на пыли от новостроек, резком запахе дешёвого табака для победителей и сладковато-гнилостном духе цветов, которые миллионами несли к памятникам павшим героям. Но Авагалия не чувствовала этого. Она слышала только один запах — запах земли после дождя. Единственный, что не напоминал ни о дыме, ни о порохе, ни о газе. Она скиталась по кладбищу не потому, что искала кого-то конкретного. Здесь было тихо. Здесь было просторно. И самое главное — мёртвые не смотрели на тебя. Живые — смотрели. Пристально, подозрительно, с холодом в глазах. Прошло чуть больше месяца с того дня, как по радио объявили об окончательной капитуляции последних вражеских сил. Мир замер в новом порядке, который Авагалия называла лишь одним словом — «после». После всего. И в этом «после» её лицо, её скуластые черты, тёмные волосы и огромные, слишком огромные на исхудавшем лице глаза, были не просто лицом. Они были клеймом. Немым укором в мире, решившем забыть. Её звали Авагалия. Это имя, которое когда-то ласковыми губами произносила её мама, означало «отцовская радость». Сейчас оно звучало как жестокая насмешка. Отца она не видела три года. Что стало с матерью, она не знала. И была рада не знать. Знать она знала только то, что теперь её ноги сами несли в тихие места. В парки, пустеющие к ночи, на задние дворы, на вот такие кладбища. Новое кладбище для немецких офицеров в пригороде Берлина было похоже на мраморный лес. Ровные ряды серых плит, на которых золотом горели имена, звания, даты. «Героически пал на Восточном фронте». «Верный солдат Великой Германии». Авагалия читала их механически, без чувств. Вражеские солдаты были для неё абстракцией. Она боялась живых. Она присела на холодную землю у большого дуба, стоявшего в стороне, словно старый стражник, и обхватила колени руками. Под продранной блузкой, которую нашла на заброшенной ферме, прощупывался каждый выступ костей. Паёк, который удавалось добыть, был мизерным: подгнившие овощи с огородов, краюха хлеба, которую однажды, отвернувшись, бросила какая-то пожилая женщина. Силы таяли. Но сегодня был особо тяжёлый день. Сегодня её оттолкнули от дверей булочной так, что она ударилась плечом о кирпичный угол. И услышала смех. Сзади послышался лёгкий шелест, звук шагов, непохожий на тяжёлую поступь победивших солдат. Это был лёгкий, но чёткий стук женских туфель по гравию. Авагалия не обернулась. Она даже не вздрогнула. Её страх иссяк, оставив после себя лишь глубокую, изнуряющую пустоту. Шаги остановились. Авагалия почувствовала на себе взгляд. Он не был пристальным или жестоким. Он был… заинтересованным. Безмолвным. — Ты здесь заблудилась? — раздался женский голос. Он был низким, спокойным, без капли привычной для этого места металлической остроты. Говорила она чисто, но не навязчиво правильным немецким. Авагалия медленно подняла голову. Перед ней стояла женщина. Не девушка — именно женщина, лет тридцати. Высокая, прямая, в чёрном, безупречно скроенном платье, которое облегало строгие, но мягкие линии её фигуры. На голове — такая же чёрная шляпка с короткой вуалью, скрывавшей верхнюю часть лица. Из-под неё виднелись пепельные волосы, собранные в тугой пучок, и прямая линия бровей. В руках — букет белых лилий. Но не тесный, праздничный букет, а одинокий, почти скорбный стебель. Они смотрели друг на друга. Женщина в трауре, пришедшая к могиле героя, и оборванец, прячущийся в тени кладбища. Два полюса нового мира. — Я не заблудилась, — тихо, но чётко сказала Авагалия. Её голос был хриплым от неиспользования. — Я просто здесь. Женщина не отвела взгляда. Она смотрела на Авагалию — на грязные, босые ноги, на впалые щёки, на огромные глаза, в которых не было страха, лишь усталое, звериное понимание всего. Взгляд скользнул по тонкой шее, задержался на малейшем, едва уловимом движении гортани. И что-то в лице женщины под вуалью дрогнуло. Не жалость. Что-то более сложное. Что-то вроде внезапного, болезненного узнавания. — Ты дрожишь, — констатировала она. Авагалия не ответила. Она и правда дрожала — мелкой, внутренней дрожью, которую не могли остановить даже её собственные объятия. — Где твои? — спросила женщина. — Родители? Теперь взгляд Авагалии стал острым, как осколок. В нём вспыхнула старая, глухая боль, и она отвела глаза. — Их нет, — просто сказала она. Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев дуба. Женщина вздохнула, и этот вздох прозвучал странно уставше для её безупречного вида. — Меня зовут Беатриса, — наконец произнесла она. — Беатриса фон Адельхоф. А тебя? Авагалия колебалось секунду. Сказать своё имя — значит отдать частичку себя. Но в пустоте, которая была внутри, это уже не имело значения. — Авагалия, — прошептала она. — Авагалия, — повторила Беатриса, и на её губах, строгих и бледных, дрогнул призрак чего-то, что могло быть улыбкой или гримасой. — Необычное имя. Оно… красивое. Она сделала шаг вперёд. Авагалия инстинктивно отпрянула, прижимаясь спиной к шершавой коре дуба. — Не бойся, — сказала Беатриса, и её голос стал ещё тише, почти ласковым. — Я не причиню тебе зла. Ты… голодна? Вопрос был таким простым, таким бытовым, что он прозвучал абсурдно в этой мраморной тишине кладбища. Авагалия кивнула, не в силах солгать своему истощённому телу. Беатриса медленно, чтобы не спугнуть, опустила букет лилий к подножию ближайшего памятника — молодому лейтенанту, погибшему весной. Она освободила руку. — У меня дом недалеко, — сказала она, и это прозвучало не как приглашение, а как констатация факта. Как решение, уже принятое. — Там тепло. И есть еда. — Почему? — вырвалось у Авагалии. Один-единственный, горький вопрос. — Зачем вам это? Беатриса замолчала. Она смотрела на белый цветок, лежащий на сером камне, потом подняла взгляд на Авагалию. Вуаль скрывала её глаза, но Авагалия почувствовала тяжесть этого взгляда. — Мой муж, — тихо начала Беатриса, — тоже лежит здесь. Он погиб за Великую Германию. — Она сделала паузу, и её голос утратил всякую теплоту, став плоским и пустым. — Дом теперь слишком велик для одной. В нём… слишком много тишины. А иногда тишину нужно чем-то заполнить. Хотя бы на время. Она протянула руку. Не чтобы дотронуться, а скорее как жест, указывающий путь. Рука в чёрной перчатке висела в воздухе между ними. Авагалия смотрела на эту руку. На женщину в трауре, предлагающую кров врагу своего народа. На мир, который сломался и склеился в какую-то чудовищную, непонятную форму. Внутри неё боролись последние остатки инстинкта выживания, кричавшие «нельзя», и всепоглощающая усталость, желавшая только одного — тепла и куска хлеба. Тишина кладбища давила. Где-то вдалеке прозвучал автомобильный гудок — звук победившей, уверенной в себе жизни. Авагалия медленно, очень медленно разжала руки, обхватывавшие колени. Она оперлась о дуб и поднялась. Ноги подкосились, но она устояла. Не глядя на протянутую руку, она сделала шаг вперёд, в сторону выхода с кладбища, туда, где был мир живых, холодный и враждебный. — Хорошо, — просто сказала она. Одно-единственное слово, полное недоверия и отчаянной надежды. Беатриса кивнула, опустила руку и пошла рядом, не торопясь, выдерживая её нетвёрдый шаг. Они шли по аллее меж могил — чёрная вдова и серая тень, две одинокие фигуры в мире, который праздновал победу, не замечая призраков, бродящих среди его мраморных памятников. А в голове Авагалии стучал один и тот же вопрос, смешиваясь со стуком её собственного сердца: что ждёт её за воротами этого кладбища? И что на самом деле скрывается за вуалью женщины по имени Беатриса? Главы виходят раньше в моем тг канале , вот ссылка: https://t.me/fanafo