Когда истина вскрывается

      Хайнц Дуфеншмирц тенью застыл на крыльце её дома, как самый настоящий дурак.       Нет. Пожалуй, дурак был бы хоть в чём-то уверен.       Хайнц же смотрел на дом, словно приговорён к высшей мере наказания. Его взгляд был прикован к двери, будто она вот-вот распахнётся, и оттуда выйдет палач в лице рыжеволосой красавицы, чья красота была одновременно благословением и проклятием. Стоит ей подойти к нему, и он обречённо последует за ней, к своему эшафоту.       Минивэн, брошенный в стороне, казался сейчас единственным убежищем в тёмном переулке. Хайнц прекрасно понимал, что не сядет в автомобиль, пока не совершит одну непоправимую глупость. Ноги, будто налитые ртутью, дрожали мелкой дрожью. Он заставил себя сделать шаг, ещё один. Его пальцы, побелевшие от напряжения, коснулись холодной поверхности двери. Стук прозвучал глухо, растворяясь в ночном шепоте кружившейся на холодном асфальте листвы и стрекоте невидимых сверчков. Хайнц постучал снова, слабее, почти надеясь, что его не услышат. Но надежда была хрупкой и обманчивой, как шляпка ложной лисички. Цвет, коварный оранжевый, напоминал оттенок её волос. И он, уже отравленный однажды, снова тянулся к манящему яду.       Хайнц хотел, чтобы Кендес услышала.       Разум подсказывал ему единственно верный выход: немедленно отступить.       «Зачем приехал сюда?»       Но тело, переполненное упрямством на грани мазохизма, уже опускалось на бетонные ступеньки у двери. Хайнц сел, поджав длинные ноги. Холод камня просочился сквозь тонкую ткань брюк, добираясь до самых костей. Предзимняя сырость невидимой вуалью висела в воздухе. Ему ничего не мешало встать, вернуться в тёплую машину, пахнущую кожей и бензином, завести мотор и вернуться домой. Но Хайнц не встал с места, подставив спину ночному ветерку.       Он чувствовал себя обязанным промёрзнуть, быть наказанным. Именно как в детстве: когда именно его, маленького и худущего мальчишку, выбрали в качестве садового гнома. И Хайнц привык стоять неподвижно в солнечные дни и промозглые ночи, голодный, среди бледной луны и зловеще воющих псов. Лишь бы угодить родителям, даже если их лица казались ему устрашающими.       Холодный месяц, как ледяная глыба на поверхности далёкого озера, вынырнул из-за облаков. Его бледный свет, кистью талантливого мастера, мягко подчеркнул его черты: длинный нос, резкую линию скул и тень от ресниц на щеках. Хайнц почувствовал себя выставленным напоказ, хотя в переулке не было ни души.       И вдруг он заметил, как позади него зажёгся янтарный свет из окон, и дверь тихо скрипнула. Она отступила на сантиметр, выпустив наружу узкую полоску домашнего света. В проёме стояла Кендес, закутанная в махровый халат, накинутый на топ и штанишки. Пламя волос беспорядочно обрамляло её плечи. Сонливость на лице отступала с каждым мгновением, рассеиваемая шоком. Её широко раскрывшиеся глаза скользнули по его фигуре, согнутой на ступеньках.       — Хайнц?! Что ты здесь делаешь?       Хайнц вскочил так резко, что едва не потерял равновесие. Он обернулся к ней, и всё внутри него сжалось в один болезненный комок. Слова застряли в горле, и он не мог произнести ни звука. Пульс участился вслед хаотично метавшимся мыслям.       — Я… э-эм… — язык заплетался, отказываясь формировать слова. — Я проезжал мимо. Ну, то есть не совсем мимо… — он замолчал, поняв, что его речь звучала всё более жалко. — Рихард больше не болеет?       — Нет. У него всё хорошо.       — Это… Это замечательно… Я рад слышать, что всё хорошо.       Кендес молча пронзала Хайнца своим взглядом, срывая его фасад, чтобы добраться до самой сути.       — И это всё, что ты хотел? — наконец спросила она.       — Нет… Есть ещё кое-что… — ответил он, заламывая руки.       — Заходи, — Кендес отступила вглубь прихожей, — на улице прохладно.       Хайнц послушно переступил порог. Холод ночи сменился теплом спящего дома, пахнущим диффузором и уютом. Этот запах был таким родным и чужим одновременно, что у него на миг перехватило дыхание.       Они молча пересекли коридор и вошли в гостиную. Хайнц застыл посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Его руки бесцельно висели вдоль тела, а взгляд метался по пространству, пытаясь найти место, куда можно было бы пристроиться. Он ощущал себя чужим в мирке, где всё кричало о ней. Кендес села в кресло, не сводя глаз с мужчины.       — Ну, так зачем ты приехал?       — Я повёл себя… кхм… ну, ты знаешь, не очень красиво… Как полный придурок…       — Тише говори, — прошипела девушка. — Ричи недавно уснул.       — Оу, прости! — смущённо прошептал он, продолжая монолог. — И я чувствовал себя паршиво эти недели. Потому что ты сказала такое, а я… — он сглотнул, медленно переминаясь с ноги на ногу. — А я отдалился… Кендес, ты… ты не передумала? Ну насчёт тех слов? Может, это было отчаяние или временное помутнение рассудка? Я всё пойму, правда!       — Хайнц, — Кендес недовольно скрестила руки на груди. — Я уже всё тебе сказала…       Её ответ отозвался в нём глухим гулом. Он прозвучал в костях, в самых тёмных закоулках сознания, где несколько десятилетий прятались его страхи непринятия.       — Скажи мне… — тихо прохрипел он. — Я… я правда нужен тебе?       — О боже… — она закатила глаза с таким раздражением, что у него ёкнуло сердце.       Кендес встала с кресла, подошла к Хайнцу и остановилась на расстоянии вытянутой руки.       — Мне так это всё надоело! Если я тебя не привлекаю…       Каждое её слово проникло в самую глубину души, как острые иглы. Но вместо боли пробуждало болезненное просветление.       Кендес была права: он трус.       Стоял здесь и снова разрушал всё вокруг себя своей нерешительностью, которая, как невидимый паразит, пожирала его изнутри. Кендес говорила, в то время как его сознание тонуло в белом шуме, словно в океане безмолвия. И этот шум нарастал, заглушая мысли. Его тело, обычно непокорное и своенравное, подчинилось неведомой силе. Хайнц неотрывно смотрел на Кендес, замечая отблеск отчаяния в глазах.       «Dummkopf».       — …и кажусь сплошной обузой, имей мужество признаться в этом! Я тебе свою душу на изнанку вывернула, а ты… Мхм!!!       Дрожащая рука мягко коснулась её щеки, останавливая тихую и при этом страстную речь. Губы нашли её в отчаянном порыве. В его жесте было больше смысла и ответов на вопросы, которые Кендес постоянно прокручивала в своей голове. Хайнцу даже показалось, что его мысли прозвучали так громко, что она услышала их:       «Видишь, что со мной происходит? Это то, чего я боюсь и вместе с этим по-настоящему желаю».       Кендес не оттолкнула его. Её губы, на секунду онемевшие от неожиданности, вдруг ответили. Слабый стон сорвался с её уст. И всё тело, только что собранное в кольцо гнева, вдруг обмякло. Она безвольно повисла в его руках, словно кто-то вынул из неё стержень. Её руки, которые могли бы оттолкнуть, вцепились в лацканы пальто. Хайнц чувствовал, как их сплетённое дыхание стало прерывистым. Он мягко целовал её, пытаясь показать всё, что бурлило в нём буйным родником: страх, вину и невероятную нежность.       Хайнц уже почти верил и видел, как этот поцелуй мог стать началом. Как они оторвутся, будут смотреть друг на друга запыхавшимися, и в её глазах не будет прежнего гнева, а возникнет понимание, которого он искал… И наконец-то…       Наконец-то…       Мысль ускользнула, растворившись в воздухе, подобно сахару в кипятке. Ощущение её губ первым отступило, превратившись в мучительное воспоминание о том, какого тепла только что был лишён. Реальность начала таять, становясь прозрачной и водянистой. Звук её прерывистого дыхания и стук собственного сердца заглушались настойчивым, механическим гулом. Свет гостиной поблёк, превратившись в холодный и серый.       Пронзительный звук будильника ворвался в его сознание, как шило в висок. Хайнц вздрогнул всем телом, выгнувшись на постели. Его глаза распахнулись, и он уставился в потолок, залитый тусклым светом зимнего утра. Сердце быстро колотилось, пытаясь вырваться из груди, а на губах ещё оставалось призрачное ощущение тепла. Пустота мгновенно навалилась на него бетонными плитами. Она вдавила его обратно в матрас, и ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Хайнц беззвучно ахнул, выпустив воздух из лёгких.       «Это снова повторяется с тобой, Дуф».       Это был уже который по счёту сон? Десятый? Хайнц уже сбился со счёту. Каждую ночь его сознание вероломно возводил новые, всё более изощрённые декорации. То Хайнц бежал вслед за Кендес по парку, а она, не оборачиваясь, держала за руку молодого мужчину, который весело катал Ричарда на своих плечах. Ещё снилось, что выходил на балкон и видел внизу, как Кендес прощаясь, махала ему рукой. И каждый раз он просыпался в пустоте, разрывающей душу на атомы. Мир вокруг казался нестерпимо жестоким, словно сама реальность, злобно ухмыляясь, ждала его пробуждения.

***

      Утро в корпорации Дуфеншмирца, как и многие, началось с надоедливого возгласа робота-помощника, который поджидал изобретателя на кухне.       — Доброе утро, пап! Как спалось? Я слышал, как вы вскрикивали. Снова снилась та девушка?       — Что?! Откуда ты… — Хайнц вздрогнул, прижимая ладонь к груди. — И сколько раз я тебе говорил, не называть меня так?! Я не отец! Я твой создатель, а это принципиально разные понятия!       — Но с логической точки зрения, — невозмутимо парировал Норм, — вы спроектировали мою нейронную сеть, собрали моё тело. Это практически соответствует биологическому отцовству, если не учитывать различие форм жизни.       — Обязательно учитывай! — проворчал Хайнц.       — Понял. Хотите, я предложу идею для создания успокающего инатора?       — Не надо никаких инаторов, Норм! — Он махнул рукой. — Просто… приготовь завтрак. Без скорлупы в яйцах на этот раз, ладно? В прошлый раз я чуть зубы не сломал.       — Принято!       Пока Норм принялся за дело, Хайнц устало опустился на стул, сцепив пальцы в замок и уставившись в одну точку. В голове всё ещё звенел отголосок сна. Его не отпускало липкое чувство утраты, которое не исчезало даже после пробуждения, будто он действительно что-то потерял.

***

      Лаборатория всегда отражала состояние его разума. На рабочем столе мирно соседствовали паяльник, незаконченные платы и кружка с кофе. Хайнц пытался работать. Новый проект висел в воздухе, сконструированный на чертеже, который теперь казался бессмысленными каракулями. Изобретатель включил паяльник и замер. Красный индикатор загорелся, жало медленно нагревалось, а Хайнц смотрел на него, не моргая. Мысли ускользали, как вода сквозь пальцы. Он не мог вспомнить, что именно собирался припаять. Дуфеншмирц провёл языком по пересохшим губам и нахмурился.       Прошло слишком много времени, прежде чем начал работать. Хайнц раздражённо выдохнул и схватил плату и паяльник. Пальцы дрогнули. Жало коснулось металла, и в ту же секунду вспыхнула искра. Хайнц резко отдёрнул руку, шипя сквозь зубы.       — Прекрасно… — пробормотал он, разглядывая покрасневший кончик пальца.       Раньше такие мелочи его не останавливали. Дуфеншмирц мог работать часами, забывая о времени, о мире за пределами лаборатории. Теперь же каждое движение давалось с усилием, словно пытался собирать механизм под водой.       «Интересно, что Кендес делает сейчас? Думает ли она обо мне? Ненавидит ли за моё молчание или уже пожалела о своих словах?»       Вопросы крутились в голове назойливым роем, не давая сосредоточиться. Он поймал себя на том, что пятый раз за час смотрит на чёрный экран телефона. Его последнее сообщение и её ответ висели в переписке, без намёка на продолжение. Написать что ли? Хайнц набрал «Привет», и тут же стёр. Потом «Как ты?» — тоже стёр.       Нет. Это звучало бы так фальшиво и ничтожно после молчания и сказанных ею слов у неё дома.

***

      Грохот падающих кегль смешивался с визгом динамиков, проигрывавших какую-то забытую богом попсу, и ликующими воплями компании подростков на соседней дорожке. Хайнц, обутый в прокатные кроссовки, возвращался к своей компании и ощущал себя не в своей тарелке.       Может, ему стоило отказаться от игры в боулинг?       Но тогда бы он дал повод Фрэнсису для новых издёвок. Хайнцу и без того было гадко на душе, потому он решил вытерпеть, чтобы не давать лишний повод для издевательств.       — Ну что, Дуфеншмирц, — Монограмм бодро хлопнул его по спине, — готов показать нам свой фирменный бросок? Надеюсь, ты же не будешь пользоваться инаторами как в прошлый раз?       — О, это был несчастный случай! — всплеснул руками Хайнц, краснея. — В моём шаре застряла деталь от инатора, которая среагировала на удар…       — Ой, да не оправдывайся! Ты начинаешь, — фыркнул Фрэнсис, усаживаясь за столик к своему помощнику и Перри-утконосу.       Игра пошла так, как и следовало ожидать. Карие глаза секретного агента смотрели на Хайнца с привычной невозмутимостью. Из рук Дуфеншмирца шар постоянно сворачивал в жёлоб с глухим звуком, не докатившись до цели. Иногда ему удавалось сбить несколько кеглей до того, как шар скатывался в сторону. Монограмм выбивал уверенные страйки, громко комментируя каждый бросок. Карл визжал от восторга, когда и у него что-то получалось. Перри, напротив, играл молча и эффективно, как и всё, что он делал.       — Карл! — вдруг рявкнул Монограмм, отрываясь от созерцания своих результатов. — Сходи нам за пивом! А я отлучусь ненадолго. — Он поднялся и направился в сторону уборной.       — Как скажете, сэр! — Карл покорно поплёлся к бару.       — Агент Пи, — вдруг обернулся Фрэнсис, привлекая внимание утконоса, — проследите, чтобы Дуфеншмирц не сжульничал!       — Эй, я вообще-то всё слышу! — огрызнулся Хайнц, поймав на себе насмешливый взгляд.       Перри кивнул и поднял большой палец вверх. Дождавшись, когда остальные скроются из виду, он с печалью посмотрел на своего бывшего врага. Хайнц медленно взял шар, катя его с обречённым видом. Вернувшись за столик, он упёрся локтями в колени и склонил голову. Маленькая лапка утконоса опустилась на его плечо, и Хайнц тихо вздохнул. Слова осторожно сорвались с губ, будто он боялся, что перекричит окружающих и привлечёт лишнее внимание.       — Знаешь, Перри-утконос… Это так нелепо. Раньше самыми сложными вещами в моей жизни были планирования по захвату Триштатья…       Он умолк, сглотнув ком в горле. Перри терпеливо ждал, когда тот продолжит свою мысль.       — А теперь самое сложное — это… э-эм… тишина между двумя людьми. Ты не можешь её измерить, не можешь её починить инатором. Ты можешь только находиться в ней и чувствовать, как она тебя съедает заживо. Или… или сказать что-то. Но всего лишь одно неверное слово, Перри. Одно! И всё — капут! Больше нет хрупкого… Что там… Доверия? Я уже и не знаю… И она… она сказала мне эти слова. Просто взяла и выложила их передо мной. А я… — Хайнц горько усмехнулся. — Я отступил, будто она бросила в меня гранату. Я почувствовал себя уязвимым, хотя на деле в этот момент уязвима была только она. Ну потому что обнажилась… То есть… Э-эм… Я хотел сказать, оголила душу! И всё хорошее, что подходит слишком близко, взрывается. Так было всегда.       Дуфеншмирц рискнул взглянуть на утконоса и прошептал дрожащим голосом:       — А теперь они снятся мне… Её слова и лицо, когда она их говорила. Во сне я не трус, я могу ответить. Или просто стоять рядом, не разваливаясь на части. Но это ведь обман, да? Мозг просто доделывает за меня работу. А потом звенит будильник, и я снова просыпаюсь в пустоте. Только теперь она ещё более невыносима.       Хайнц замолчал, уставившись на свои ноги. Лапа Перри всё ещё лежала на его плече, передавая через тепло немую поддержку. Поддержку со стороны существа, которое знало его и как безумца, и как неудачника, и как человека, который может быть чутким и заботливым. Утконос тихо пророкотал, словно хотел сказать: «Я с тобой. Всё будет хорошо!».       И в этот момент, когда тишина между ними казалась хрустальной, мир снова безжалостно ворвался в их уединённый оазис.       — Эй, вы двое! Не раскисайте! — прогремел голос Монограмма. — Карл принёс пиво!       Перри мгновенно убрал лапу, приняв прежнюю, нейтральную позу наблюдателя. Но его сочувственный взгляд, брошенный на Хайнца, успел промелькнуть. Карл, красный от напряжения, нёс поднос, заставленный высокими кружками с пенным пивом и напитком для Перри. Хайнц встал с места и подошёл, взяв свою кружку. Пиво, поднятое к лицу, издало приятный, чуть горьковатый аромат. Первый глоток обволакивал язык лёгкой хмельной сладостью, смешанной с нотками солода. Пиво было плотным и насыщенным, с хорошо сбалансированной горечью, которая приятно освежала нёбо.       — Ну, мужики, за встречу!

***

      Возвращение в пентхаус после боулинга было похоже на погружение в подводное царство. Шумный мир остался за входной дверью. Здесь же царило привычное спокойствие. Норм снова сидел в своей тесной комнатке, и Хайнц был безумно рад этому. Сейчас ему совершенно не хотелось вступать с ним в диалог.       Высокие потолки поглощали звук, превращая каждый шаг по полированному полу в эхо, которое быстро гасло, не встретив препятствий. Хайнц скинул пальто, и оно упало на ближайший кресло-мешок бесформенной тёмной массой. Он прошёл на кухню, машинально налил себе стакан воды и, сделав глоток, почувствовал, как холодная жидкость смывает с языка остаточный привкус пива.       В те годы злодейства, между провальными планами, Дуфеншмирц открыл для себя постыдную тягу к вязанию. Здесь не было места сбоям, взрывам или внезапному появлению утконоса. Результат зависел только от его собственных рук. Тогда он прятал клубок и спицы как государственную тайну, боясь, что его шаткий авторитет среди лиги злодеев будет подорван.       Теперь же ему нечего было терять. Сейчас, сидя в кресле посреди гостиной, он старательно выводил спицами узор на шерстяном шарфике насыщенного синего цвета — цвета её глаз. Ирония не ускользала от него. Он вязал, думая о том, кто стал для него одновременно и источником тепла, и причиной леденящего страха. Петли подчинялись ему, образуя ровные, гипнотические ряды. Это был единственный порядок, который он мог контролировать.       И как назло, именно в этот момент, когда его мысли начали наконец тонуть в монотонном ритме, зазвонил телефон. Хайнц вздрогнул, и спица соскользнула, сбросив несколько петель. Он тихо выругался, отложил шарф со спицами и потянулся к телефону.       — Ванесса, милая… Привет! — оживился Хайнц, увидев на экране любимый контакт.       — Привет, пап! Как ты? — её голос был тёплым и нежным, но в нём слышалась непривычная, звонкая нотка.       — Да всё хорошо. Сижу, вяжу. Как там отдыхается в Париже?       — Мы уже вернулись.       — Вау… Уже так скоро?       «Казалось, они уехали ещё вчера».       — Да-а… Месяц пролетел незаметно. Мы прилетели прошлой ночью, ещё отсыпаемся.       — И как отдых?       — Всё было великолепно! — она на мгновение замолчала. — Пап… Монти сделал мне предложение.       Все старые, позабытые эмоции в лице ярости и обиды, поднялись мутью со дна. Его дочь, маленькая и единственная «Тыковка». И этот парнишка, отпрыск человека, который возглавлял организацию, мешавшую ему стать правителем трёх штатов. Хайнц открыл рот, готовый выпалить явное несогласие.       Но есть одно но… он больше не злодей. И Ванесса уже не была маленькой девочкой. Она была умной, невероятно сильной женщиной, которая сама выбрала свой путь. И она звонила ему, чтобы поделиться счастьем. Не спрашивать разрешения.       Эти две правды столкнулись в нём, создавая короткое замыкание. Голос, который наконец вырвался из его горла, был удивительно тихим.       — Ох… — простонал он, заламывая свободной рукой пальцы: — Ванесса… это… это так здорово.       Она ждала его реакции, и её сомнения были как тень, падающая на него. И эта тень перевесила всё. Все обиды, весь груз прошлого рассыпались в прах перед одной простой истиной: его дочь была счастлива. И она хотела, чтобы он был частью этого.       — Я… — он сглотнул ком, который внезапно встал в горле. Глаза неожиданно защемило. — Я так рад за тебя, Тыковка! Правда. Если… если он делает тебя счастливой… — он замолчал, подбирая слова, которые не звучали бы как капитуляция, а как… как благословение. — …то он молодец. И я… я с удовольствием сожму… Я имею в виду… э-эм… о боже… Пожму ему руку, да.       На другом конце провода раздался её облегчённый смех, и этот звук растворил последние крупицы сомнения.        — Мы собираемся отметить помолвку в кругу близких людей. Ты приедешь к нам в субботу?       — Конечно, милая! — воскликнул он, и его голос наконец обрёл искреннюю, неистовую нежность. — Я обязательно приеду! Я испеку торт!       — Пап, — она мягко перебила его. — Просто приезжай. Этого достаточно.       — Хорошо, Ванесса, — тихо рассмеялся он.       — Спасибо, пап… — её шёпот был полон благодарности, что ему стало трудно дышать. — Люблю тебя.       — Взаимно, солнышко. Взаимно.       Хайнц положил трубку. Тишина пентхауса больше не была пустой, она была наполненной до краёв эхом тревожной щекотки под рёбрами, смесью грусти, гордости и волнения. Он взглянул на незаконченный шарф на коленях и бережно отложил в сторону. Хайнц подошёл к окну и приложил ладонь к холодному стеклу, поверх отражения своего уставшего, но смягчённого лица.       — Ну что ж, Монти Монограмм, — подумал он беззлобно. — Ты получишь в жёны лучшее, что я когда-либо создавал. И если ты когда-нибудь причинишь ей боль… я, конечно, уже не злодей. Но у меня ещё полно инаторов, о которых не знает ваша организация…       Хайнц вернулся в кресло и продолжил заниматься делом, которое его успокаивало.