Дальтоники и аллергики

Они вздохнули почти синхронно, перешагивая порог антоновой квартиры; переглянулись — сообщники — фыркнули (Антон — довольно, Олег — тоже как-то похоже) и, разувшись в коридоре, прошлёпали в гостиную, свалившись на диван. Антон вытянул ноги и откинул назад голову. — Плащ помнёшь, — строго. — А ты погладишь, — скосил глаза едва заметно, ловя возмущённый взгляд; уголки губ против воли дрогнули. Антон с наигранным стоном поднялся, отстегнул плащ и перекинул через спинку. — Доволен? — Более чем, — авторитетно. Они молчали, каждый проживая то, что случилось какие-то часы назад; горящие глаза, восторженные овации, вскинутые над головами плакаты — всё это заставляло кровь в сосудах бежать быстрее, оглушительно реветь в висках; Антону казалось, что он не касается земли — парит над ней, пока к нему тянутся в благоговении руки- Что-то влажное коснулось его щеки; он резко открыл закрывшиеся глаза и уставился на Олега. — Стирай давай, пока опять торжественный дерматит не заработал, — он сунул ему в руки смоченное в мицелярке полотенце — Антон по запаху узнал. Полотенце было тёплое и мягкое — и ни капли с него не попало ему на колени. Пока он вытирал то, что можно было вытереть, не отрываясь от дивана, Олег уже исчез из поля зрения; щёлкнул выключатель, и на кухне зажёгся свет. — Что есть будем? — Антон зажмурился, вытирая глаза; что-то зашуршало. — Вареники! — объявил Олег, и Антон изумлённо вскинул брови. — Ты, кажется, говорил, что давно их не ел? Антон попытался вспомнить, когда мог такое сказать — не получилось. Всплыли только какие-то огрызки, в которых они с Олегом, отмечавшие особо продуктивную вылазку у Антона дома, рассказывали друг другу всякие глупости о своих детских годах. — С творогом?.. — не очень громко спросил Антон, не зная до конца, хочет он услышать ответ или нет. — С творогом, — подтвердил Олег, не поднимая головы. Возможно, Антон тогда выпил чуть больше, чем помнил — потому что информация о том, как сильно он любил вареники с творогом, была, в общем-то, достаточно конфиденциальной. Главным хранителем этого секрета была его любимая grand-mère, которая всё детство баловала его этим «странным русским блюдом», как она сама о нём отзывалась. — Кислый сыр в тесте, и всё это — варёное, — сокрушалась она, накладывая ему в тарелку дымящиеся, вздутые мешочки, — Mon cher, только для тебя я научилась их готовить. Возможно, ему и стоило задаться вопросом — хоть каким-нибудь вопросом, в самом деле — но сердце всё ещё билось быстро-быстро, лёгкая усталость клонила в дрёму, и Антон, довольно вздохнув, снова закрыл глаза. Что-то гладило его. Что-то нежно, бережно касалось его горящих щёк; он тихонько постанывал, невольно подаваясь ближе. — Chut, mon cher, я здесь, всё хорошо… — У тебя тут… помада… — иной шёпот, прорвавшийся через воспоминание — совсем не такой, но в то же время — неуловимо похожий чем-то. — Мм, сотри, — бездумно. Без сомнения. Как угодно — лишь бы самому не шевелиться. Диван рядом прогнулся робкое мгновение спустя — потом снова стало тихо. Антон почти успел забыть, что что-то сейчас происходит — а потом вновь возникло прикосновение. Легчайшее, почти неуловимое — от виска к наружному уголку глаза, вниз по скуле — наверняка Антон опять всё размазал — вдоль щеки, почти дрожа, а Антон довольно жмурился, подставляя лицо. Над бровью — увереннее. К переносице — почти упрямо, несколько раз на одном месте — Антон машинально отвернулся, и вдруг подключилась вторая рука — она придержала за подбородок, едва заметно дрогнув, и Антон послушно поддался. — Опять шелушится, — с тихой досадой. Антону было так хорошо, что слова почти прошли мимо — они остались где-то далеко, где-то за пределами его восприятия. А его восприятие сузилось до двух рук, осторожно, но неумолимо направлявших его туда, куда им нужно — и он их слушался беспрекословно, ведомый неизвестными какими-то силами. — Ещё чуть-чуть… От движений волосы совсем растрепались — но не осталось энергии и желания их убрать. Они задевали ресницы и щекотали веки — и этого оказалось достаточно, чтобы Антон пришёл в себя. Даже здесь его обошли. Лёгким движением волосы пропали — Антон открыл глаза в момент, когда Олег двумя пальцами отводил их в сторону. Олег поймал его взгляд и замер. Побледнел, потом резко покраснел — у него кожа была такая белая, что эти перепады смотрелись как настоящее светопредставление. Антон себя отстранённо поймал, как со стороны: нравится. Ему это нравится. Руки эти нравятся, нравятся глаза — нравятся слишком; Нравится слишком. Олег запоздало отдёрнул руку — резко встал, пошатнувшись, и Антон машинально придержал его — получилось неловко. — Закипела, — деревянно выдал Олег и умчался на кухню. — Ты бы смыл остальное, — уже из-за стены. Антон послушался. — Что у тебя с пальцами? — спросил Антон, бездумно вычерчивая линии на столе; он теперь тоже сидел на кухне — умытый и намазанный мерзейшей вещью, которую можно было придумать, судя по её запаху. — Нормально пахнет, — оправдался Олег, когда Антон с отвращением закрыл крышку, — это ты просто привереда. Олег на этом же столе резал сыр — потому что он хотел к вареникам сыр, а Антону было всё равно, он его считай и не ел. Олег не прервался — он сосредоточенно резал сыр на брусочки, а потом на кубики. Антону было скучно сидеть — поэтому он занял наблюдательский пост и стал, как ни странно, наблюдать. Донаблюдался до едва заметных ожогов на пальцах у Олега — свежих, судя по виду. — Да пробовал всякое, — ответил Олег, не отрываясь, — пустяки. — Звучит ещё подозрительнее, — усмехнулся Антон; Олег поднял на него глаза, продолжая возню с сыром. — Осторожно, он очень- — Ай, чёрт! — Острый, — договорил он, качая головой, — я за аптечкой. Сели за стол немного униженные: Антон — весь в креме, Олег — с замотанными пальцами. — Что ж, — Антон пытался сделать вид, что равнодушен, но на кастрюльку всё равно поглядывал исправно, и Олег что-то фыркнул себе под нос. — Что говоришь? — Кушать подано, говорю, — он наконец-то открыл крышку и отложил в сторону. — Ой, чуть не забыл! — подорвался и убежал куда-то в сторону коридора. Антон проводил его изумлённым взглядом — а потом, не сдержавшись, заглянул в кастрюлю. Воду Олег уже слил — и вареники предстали во всём своём… неровном… великолепии. Антон сразу подумал, что они не похожи на магазинные. Потом — из праздного интереса — приоткрыл дверцу мусорки, которая оставалась хронически пустой — никаких фабричных упаковок. Может с дома прислали? Олег на этот счёт промолчал — вдруг стеснялся? Антон ещё раз оглядел дымящиеся вареники и приметил один особенно выделяющийся на общем фоне — кривенький, маленький и лопнувший с одной стороны. Он нырнул вилкой и без задней мысли закинул врага в рот, тут же широко распахнув глаза: естественно у вареников ещё не было даже шанса начать остывать. Слёзы невольно выступили на глазах, пока он отчаянно хватал ртом воздух, чтобы хоть немного остудить язык — но к моменту, как Олег вернулся с чем-то в руках, он уже вернул себе мало-мальски нормальный вид. — Всё в порядке? — с сомнением спросил Олег. Антон натянул выражение в духе «Странный вопрос» и кивнул на содержимое в банке, которую приволок Олег, отвлекая внимание. — Это варенье! — торжественно объявил Олег, ставя банку на стол. Смутные подозрения настигли его, но крупицы надежды всё-таки попытались одержать верх. — А оно… — Из смородины! … Прекрасно. — Прекрасно, — сказал Антон. Сейчас была, пожалуй, отличная возможность поделиться ещё одной крупицей информации о себе — достаточно важной. Олег почти пританцовывал, открывая крышку и наливая варенье в блюдце — на самой банке тоже не было ни единого опознавательного знака. Антон несколько раз порывался сказать — но всё как-то не клеилось, а потом Олег подвинул к нему проклятую тарелку с готовыми варениками и положил рядом ложечку — одним словом, сервировал стол как в лучших заморских традициях. Антон смотрел на варенье. Из бездны варенья тоже смотрел кто-то в ответ — немного осуждающе. Олег, тем временем, наложил вареников себе и посыпал их своим нарезанным сыром — а потом бросил сверху ещё пару штук. Он старался не смотреть на Антона, но Антон за несколько лет научился чувствовать, когда за ним наблюдают — и знал, чего от него ждут. Знал он и о последствиях — о, прекрасно знал — но честные голубые глаза в этот раз победили. Антон зачерпнул ложкой варенье и, мысленно вздохнув, отправил в рот. Оно было сладкое и довольно жидкое — будто совсем свежее, а ещё — вкусное до одури. Антон давно позабыл этот вкус. Лёгкая улыбка нарисовалась как-то сама собой. Потом он попробовал вместе с вареником — и прикрыл глаза. А глаза, тем временем, осторожно, очень-очень робко зачесались. — Вкусно. Очень. — Правда? Там ещё и мята есть, они очень хорошо соче- господи, Антон?!

***

Олег расхаживал перед ним, почти вибрируя от негодования; вареники и варенье в суматохе оказались отринуты и отвергнуты всем обществом в количестве их двоих. — Дурак! — не выдержал он, наконец-то остановившись перед Антоном. — А если бы у тебя не было антигистаминных? А если бы отёк Квинке? Ты зачем съел?! Антон под впачатлением всё ещё дышал через раз и почёсывал кожу на запястьях — и впрямь повезло, что ничего серьезного не произошло. Сам Антон уже и позабыл, каково это — поесть смородины; воспоминания детства давно размылись, как расплывается клякса на тетрадном листе — уже и не разберёшь, что там было изначально. «Не хотел быть грубым» «Вкусно выглядело» «Забыл» — Я не знал, — невозмутимо просипел Антон. Олег остановился перед ним как вкопанный; весь праведный гнев тут же рассеялся под натиском недоумения и… вины. — Ты не знал? — строгость почти мгновенно сменилась сочувствием; Антон закивал, засунув собственную вину куда подальше — он как-нибудь переживет. Просто Олега расстраивать не хотелось — хотя тактику для этого он, кажется, выбрал плохую. — Как так, — пробормотал Олег, присев рядом с ним, — разве ты в детстве не ел смородину с куста? «Ещё как ел», — подумал Антон, вспоминая, как сходила с ума от беспокойства его мать, пока вокруг него суетилась фельдшер скорой. — А на другие ягоды тоже? — Кажется, нет. — Тогда другое надо, — Олег это уже сказал себе под нос. Антон снова подумал про банку без этикетки, про мелкие ожоги на пальцах, про вареники с неровными краями- Олег поджал губы: — Хорошо, что обошлось. Теперь будешь знать! — он будто поставил в этом вопросе точку, но потом посмотрел на руки Антона. — Ещё чешется? Антон из интереса показал ему одну руку — Олег тут же принялся рассматривать с дотошностью, достойной его фамилии, а потом, недолго думая, уцепился за антоновы пальцы и стал вертеть во все стороны. — Получше, — сказал он скорее сам себе, чем Антону, а Антон, повернув голову, молча наблюдал, как его неудавшуюся крапивницу уничтожают пристальным взглядом. Даже в этом зрелище было что-то такое, на что хотелось смотреть — а еще было до смешного глупо и легко. Антон на пробу шевельнул пальцами — Олег ослабил натиск, медленно задрал голову и встретился с ним глазами. Потом так же резко отпустил, уложив руки на колени. — Да, и впрямь проходит! — громко сказал он, резво вскакивая с дивана, — надо бы убрать остатки в холодильник! Кроме варенья! Я завтра заберу! Антон, посмеиваясь, кивнул: — Забери, забери. Олег перестал отказываться от предложения переночевать где-то на второй год их совместного дипломаторства: он стремился к своей общажной комнате как к маленькому, страшненькому, но родному гнезду, вечно отнекивался и находил аргументы, связанные с учёбой — пока один раз не остался. Случилось это по вине Антона — ну, непреднамеренно. Ничего такого страшного с ним не произошло — разбитая губа, парочка синяков да ноющая рука — и вовсе не было нужды сторожить Антона и бояться, что ночью у него внезапно откажут почки, или что-то вроде этого. Как бы то ни было, результат оказался один — Антон, как настоящий хозяин, постелил гостю со всем комфортом (Сиди, береги руку, я сам всё возьму!), а Олег следующим утром даже не проснулся на занятия — он должен был встать раньше, чтобы успеть добраться, но в двенадцатом часу Антон заглянул в комнату и обнаружил замурованное под двумя одеялами тело — торчал один только белый нос. Безмятежное сопение в совокупности с задёрнутыми в комнате шторами дарило странное ощущение — Антон не привык к компании, но Олег каким-то образом смог влиться в эту обстановку. — Господи, я так крепко спал? — сокрушался Олег, впопыхах собираясь. — Очень крепко, — подтвердил Антон, безмятежно наблюдая за его метаниями. — Кажется, кровать отлично удовлетворила твои запросы. Олег тогда побагровел и смутился, и Антону стало неловко за формулировку — показалось, что он невольно застыдил его. — Получше, чем в твоей общаге, — пояснил он, — когда ты в последний раз вообще высыпался? — Пойду за постельным, — сказал Антон в спину умчавшемуся на кухню Олегу. Заснул Антон уже глубокой ночью — и как же прекрасно было проваливаться в сон, чувствуя себя так, будто совершен целый подвиг. Сны Антону снились редко, но метко — и этот раз его не обошли. Только обычно в его снах фигурировал он сам в роли Дипломатора и околодипломаторские дела и события — а сегодня это было что-то… иное. Этим иным, как ни странно, был Олег — а ещё, кажется, вареники. Антон во сне клеил пластыри ему на пальцы; потом наклонялся ближе и доверительно спрашивал, готовит ли Олег вареники кому-то еще. Олег на это прятал лицо в воротнике и тихо отвечал, что нет, только тебе — а продолжения Антон не помнил. Проснулся он вполне себе довольным. Понял это не сразу — только когда взял в руки телефон и на мгновение увидел своё отражение. В порядок приводил себя недолго — кожа за ночь успела оклематься, и шелушение уже не было так заметно. Дурацкая улыбка так и норовила вернуться — Антон с достоинством поборол её и вышел в зал. Олег сидел на кухне; около него на столе стояла дымящаяся чашка, и густой кофейный аромат доходил даже до Антона. — Доброе утро, — улыбнулся он Антону; Антон, сопоставляя то, что видел во сне, с тем, что видел сейчас, слегка увлёкся и припозднился с ответом: — Доброе. — Будешь кофе? — Не откажусь. Олег тут же завозился: не глядя открыл шкаф с посудой, достал кружку Антона — у Антона не было любимых кружек, потому что это было глупо, поэтому кружка, которую на Новый год подарил ему Олег, звалась просто кружкой Антона. — Она вписывается в интерьер, — невозмутимо сказал Олег, когда Антон впервые заглянул в коробку. И ведь не соврал — она была такой же белой, как и вся остальная посуда Антона, поэтому он не узнал подвоха. Он ещё долго ходил, уверенный в белизне своего квартирного мира, пока Олег однажды не спросил, есть ли какой-то глубокий смысл в этом оттенке розового — а Антон был уверен, что выбрал в магазине белый. Олег давно уже освоил кофе-машину Антона — хотя на первых порах боялся даже подойти к ней. Антон раньше сам варил им кофе — когда Олег распробовал, что такое хороший кофе, для него будто мир открылся, и на кухне Антона поселились сливки и две бутылки сиропа с вариацией до трёх, когда у Олега оставалась стипендия, и до внушительных десяти — когда Антону надоело и он закупил целый набор. Столько счастья в чужих глазах он не видел, должно быть, никогда в жизни — и, наблюдая, как Олег по очереди разливает сиропы по чашкам из сервиза (у Антона нормальных кружек было всего две), Антон тоже чему-то радовался. Пока Олег мастерски расправлялся с туркой, чтобы после спокойно вернуться к своей кружке, Антон как-то совершенно не вовремя вспомнил о своём сне. Возможно, здравый смысл ещё досыпал своё в кровати — потому что, открыв рот, Антон и сам до последнего не знал, что собирается выдать: — Будет ли странным сказать, что ты мне- Олег поперхнулся; он схватил со стола салфетки (тоже им купленные, надо сказать) и закашлялся в них так сильно, что Антону самому засаднило горло. Он участливо поднял руку, но Олег в ответ замахал своими двумя, спешно отвернувшись, и Антон бросил затею. — Что ты… — прохрипел Олег наконец, стоя к нему спиной, — что ты… сказал? Антон помолчал и, вновь в мыслях себя поругав, спокойно ответил: — Ты мне… должен. Олег медленно к нему повернулся. От кашля его лицо было красным, а глаза влажно блестели — Антон не удивился. — Я тебе… должен, — повторил он с глуповатым видом, и Антон кивнул: — Ты мне должен. Ты же чуть меня не убил. Прошло буквально мгновение, прежде чем Олег покраснел опять — уже от негодования: — Я тебе должен?! — возмущённо пыхнул он всё тем же севшим голосом, и Антону вдруг стало тяжело сдерживать дурацкую ухмылку от этого вида. — Вообще-то я приготовил нам еду! Вот этими вот, — он поднял обе руки, — этими руками! Антон трагично отвернулся: — И ими же чуть не совершил величайшее преступление. Он услышал возмущённый выдох и слегка повернул через плечо голову — поймал глаза набравшего в грудь воздух Олега и… улыбнулся. Олег закрыл рот. Потом снова открыл — потом, сдавшись, засмеялся, закрыв красное лицо рукой. Успокоив дыхание, он выдал: — Антон Эдуардович, вы редкостный, неблагодарный негодяй. Антон приподнял брови: — Я жертва покушения, требующая компенсации. — На столе твоя компенсация — вот этими руками… сваренная. — Степень компенсации не соответствует уровню причинённого ущерба, — сухо продекламировал Антон. — Протестую. — Протест отклонён. Олег поджимал губы, сдерживая новый смех; у Антона тоже получалось с трудом. Олег взъерошил волосы и вздохнул — вполне себе побеждённо: — Я приготовлю тебе компенсационный обед. — Победитель получает всё, — невзначай бросил Антон, попивая отменный кофе; Олег, мывший свою кружку, в отместку брызнул на него водой с рук — Антон ловко увернулся. Обед позже тем днём получился отменный — потому что Олег прекрасно готовил, и потому что ели они его вместе. — А варенье то ещё же осталось? — Антон! — Ну что я могу поделать — шефу комплимент.