Ты и я

Макс всё ещё широко улыбался, выходя из моторхоума Red Bull. Если бы он задержался ещё хоть чуть-чуть, то только путался бы под ногами, пока команда собирала оборудование. Абу-Даби на следующей неделе, чемпионская борьба обострялась, и времени на долгие празднования не было. Он уже направлялся к машине, когда взгляд зацепился за фигуру за моторхоумом Mercedes. Макс сам не понял, почему остановился. Было поздно, в том углу паддока освещение было паршивым, но в линии этих плеч было что-то знакомое. Расселл. Макс уставился на него. Он велел себе идти дальше. Зачем портить отличный день натянутым разговором с пилотом, которого он недолюбливал больше всех на гриде? Но ноги сами уже несли его вперёд. — Грустишь, принцесса? Плечи Расселла напряглись. Он повернул голову, чтобы взглянуть на него, но в его взгляде не было привычной язвительности, что-то надломилось в его выражении. — Разве тебе не нужно праздновать победу, Ферстаппен? Макс улыбнулся и опустился рядом. — Нужно. Но слышал, у тебя выдалась дерьмовая гонка. Неприятно, должно быть. Расселл закрыл глаза и глубоко, обречённо вздохнул. Такая королева драмы. — Ты не можешь прожить и дня, не посыпав солью мои раны, да? — ровно сказал он, всё ещё не глядя на Макса. Тёмные ресницы бросали нелепо длинные тени на его щёки. Макс скривился. Он был почти уверен, что тот пользуется тушью, чтобы ресницы были такими длинными и красивыми — самовлюблённый мудак как он есть. Вот только они выглядели так же нелепо и после жаркой гонки, а в мире не существовало туши, способной пережить часы потоотделения в шлеме. — Не могу, — сказал Макс. — Пока ты делаешь это таким лёгким. Это всего лишь одна неудачная гонка, Джорджи. Сосредоточься на том, чтобы не так сильно облажаться в Абу-Даби. Расселл открыл глаза и хрипло рассмеялся. — Это ты пытаешься меня утешить, что ли? Если так, то ты это делаешь очень хреново. Макс пожал плечами. — Я же не твой друг, да? Не моя работа тебя утешать. Ты облажался. Ты можешь лучше. Так что в следующий раз сделай лучше. Губы Расселла дёрнулись. Они выглядели чуть припухшими и блестящими — он явно слишком много их кусал. Слишком красивые для мужчины, честно говоря. Макс был почти уверен, что он что-то с ними делал, чтобы они были такими… привлекательными. Этот парень — один сплошной лоск: идеальные ответы для прессы, безупречная улыбка — ну и его красивое лицо наверняка тоже ненастоящее. Должно быть. — Легко тебе говорить, — пробормотал Расселл. — Ты можешь делать что угодно, пока люди ищут любой повод разорвать меня. Они практически ликуют, что я проиграл Кими три гонки из четырёх. Уже говорят, что он размажет меня в следующем году. Макс фыркнул: — Ты идиот, если даёшь этому тебя задеть. У Кими есть потенциал, да, но он даже близко не в твоей лиге. Расселл уставился на него, словно Макс только что сказал, что небо зелёное. — Ты же сказал, что потерял ко мне всякое уважение. Макс нахмурился: — Потому что ты можешь быть ноющим, политичным засранцем, а не потому, что ты плохой пилот. Если бы ты сидел в McLaren, ты бы уже давно взял чемпионат. Расселл моргнул, медленно, ошарашенно, затем отвернулся. В темноте было трудно разобрать, но… это что, румянец на его щеках? — Заткнись, — сухо сказал он. — Не будь козлом по отношению к Ландо и Оскару. Макс тихо усмехнулся: — О, да брось. Мы оба знаем, что это правда. Скромность тебе не к лицу. Они быстрые, да, но у тебя есть то, чего нет у них. Ты голодный. Беспощадный. Ну… когда не сидишь тут и не хнычешь как ребёнок после плохой гонки. Расселл снова уставился на него, будто пытаясь заглянуть под кожу. — Что? — рыкнул Макс, но вышло мягче, чем он собирался, будто из него выбили воздух. — Ты правда пытаешься меня утешить, — сказал Расселл. Его глаза были широко распахнуты, удивительно голубые даже в тусклом свете. Губы чуть приоткрыты — и у Макса на миг сбилось дыхание. — Зачем? Мы ведь не друзья. Макс сжал челюсть, отвёл взгляд. — Просто… странно, что ты расстроен не из-за меня. Кажется неправильным. На мгновение всё вокруг застыло. Потом Джордж рассмеялся. По-настоящему — тепло, недоверчиво, почти безумно. — О боже, чувак, — выдохнул он между смешками. — Это новый уровень самовлюблённости. «Никто не имеет права портить ему день, кроме меня!» Я просто… не могу… Макс хотел нахмуриться, но вместо этого смотрел на то, как Джордж сгибается от смеха, как жесткие линии его лица смягчаются, как нелепо красивым он становится, когда перестаёт играть роль. Макса это нервировало. — Зато сработало, — сказал он. — Ты больше не хандришь. Смех Джорджа сошёл на нет, превратившись в тихую удивлённую улыбку. — Да, — тихо сказал он. — Сработало. Он снова отвернулся. Макс последовал за ним глазами, словно бессильно, жадно впитывая каждую линию его профиля. Его пальцы дрогнули от того знакомого, странного желания, которое он часто испытывал рядом с Джорджем Расселлом. Ему хотелось прикоснуться к нему. Схватить его за челюсть, заставить эти голубые глаза снова посмотреть на него, снова увидеть эту улыбку и понять, что это из-за него. Он ненавидел, просто ненавидел, когда этот придурок его игнорировал. — Знаешь что смешно? — сказал Джордж, голос его сорвался в хрип. — Я даже особо не расстроен своей гонкой. Плохой старт, застрял в DRS-паровозе. Дерьмо случается. Меня расстраивает… — Что? — подал голос Макс, сглатывая желание приказать ему смотреть на него. — То, что я чувствую себя ужасным другом. Я был… рад, что Ландо тоже облажался. Макс промолчал. Нельзя сказать, что он был так уж удивлён. — Он один из моих лучших друзей. Я желаю ему только лучшего. Но… — Джордж сглотнул, глаза заблестели и он перешёл на шёпот. — Я хотел, чтобы это был я. Следующий британский чемпион после Льюиса. Я мечтал об этом годами. Но, наверное, этого никогда не случится. Макс нахмурился. Что-то в том, что Хэмилтон был эталоном, его раздражало. Он победил Хэмилтона. Почему Джордж не хотел стать следующим чемпионом после него, чёртова Макса Ферстаппена? Только потому, что он тоже британец? — Ну и ну, — фыркнул он. — Поздравляю, ты не робот, Расселл. Джордж наконец повернулся и сердито посмотрел на него. Его глаза всё ещё блестели. — Ты хоть что-то воспринимаешь всерьёз? Мне хреново, по-настоящему хреново, но я ничего не могу с этим поделать. — Он отвёл взгляд, снова прикусив губу. — Наверное, я действительно плохой человек. Может, ты был прав, что я двуличный. — Боже, какая королева драмы! — Макс схватил его за подбородок и поднял лицо. — Ты думаешь, Ландо не чувствовал бы то же самое, если бы всё было наоборот? Если бы он сидел в грёбаном Williams годами, пока его друзья получили места в McLaren и Red Bull? Если бы ему пришлось слушать невыносимые британские СМИ, расхваливающие твои шансы на чемпионство, игнорируя при этом его талант? Конечно он бы чувствовал то же. Это не делает тебя плохим человеком. Это делает тебя человеком. Джордж смотрел на него широко раскрытыми, влажными глазами. Вблизи они казались невероятно большими – глаза Бэмби у взрослого мужчины. И что-то дикое скручивалось у Макса в груди. Хотелось спрятать этого маленького засранца, запереть и выбросить ключ. Чтобы никто не мог его тронуть. Никто, кроме него самого. — Знаешь что, — хрипло сказал Макс. — Не знаю, смогу ли я помешать ему стать следующим британским чемпионом после Льюиса — шансы у меня невелики — но плевать. Не надо быть следующим чемпионом. Будь лучшим. Глаза Джорджа смягчились, уголки губ едва дрогнули. — Забираю свои слова назад. Ты всё-таки не так уж плохо утешаешь, Ферстаппен. — Я не утешаю тебя, — сказал Макс, пальцами сползая вниз, охватывая Джорджу горло. — Я просто знаю, о чём говорю. Думаешь, я в юности не смотрел на Себа и не думал: это должен быть я? А теперь я тот, на кого так смотрят другие. Я — тот, кого хотят победить. Я, а не грёбаный Льюис Хэмилтон. — Ты и правда такой, — сказал Джордж, глядя прямо на него. — Я хочу. Победить тебя. Хочу так сильно. — В следующем году, — прохрипел Макс, большим пальцем нажимая на горячий, быстрый пульс под кожей. — В следующем году — ты и я, да, Расселл? Джордж кивнул, его зрачки расширились, щеки порозовели. — Ты и я, — прошептал он, губы поблёскивали. Макс не выдержал смотреть на них. Он должен был… он нуждался… Он наклонился и прикусил нижнюю губу Джорджа. Тот всхлипнул: — Что… что ты делаешь? Понятия не имею. — Скрепляю нашу сделку, — сказал Макс, пытаясь прозвучать так, будто кусать губы сопернику — это самое обычное дело. Будто это не было навязчивостью. Будто это не было потребностью. — Оу, — пробормотал Джордж, явно ошеломлённый. — Может… стоит… скрепить её сильнее? — Да, — выдохнул Макс, нагибаясь ближе и впечатываясь в него, язык скользнул в тёплый, сладкий рот. Он чувствовал себя жадным, одержимым, спутанным клубком чувств, которые даже не пытался разобрать. Он твердил себе, что это не поцелуй. Просто… губы. Просто… вкус. Он вот-вот остановится… через минуту. Или две. — Я не гей, — внезапно прошептал Джордж, отстраняясь. — Я тоже, — сказал Макс, сильнее прижимаясь, вжимая его в стену. Он чувствовал себя пьяным, когда опускал рот к шее Джорджа, зубами вонзался в неё и втягивал кожу. Из Джорджа сорвался стон. Тихий, но отчаянно неприличный. — Подожди… нас могут увидеть, — выдохнул он, хотя и не особо отталкивал Макса. — Тут темно, — сказал Макс, ещё сильнее прикусывая, втягивая кожу, оставляя след. — Не так уж и темно — прохрипел Джордж, но всё же выгнул шею для лучшего доступа. — Хватит, Макс. Нас увидят. Или ты хочешь, чтобы заголовки перед Абу-Даби были о бурном романе Ферстаппена и Расселла? Макс расхохотался: — Бурный роман? Это всего лишь пара поцелуев, принцесса. Джордж фыркнул, оттолкнул его и поднялся на ноги, щёки горели даже в полумраке. — Ты понимаешь, о чём я. Было бы целое шоу. Мы мгновенно стали бы «теми самыми геями-гонщиками Формулы-1» и больше никем — хотя мы даже не геи. И не пара. Очевидно. — Очевидно, — повторил Макс, глядя на тёмное пятно, что уже распускалось на шее Джорджа от его укуса. Жар спал, и Макс вдруг осознал, что у него болезненный стояк. Какого чёрта. Он, на самом деле, не гей, но видеть Джорджа в таком состоянии, с отметкой его губ на шее — это делало с ним что-то странное. Что-то, что он не должен испытывать к другому гонщику. — Ты прав, — хрипло сказал Макс, отступая, хотя каждая его частичка рвалась вперёд, снова прикусить его кожу. — Давай… забудем это. Минутка безумия, да? Джордж коротко кивнул. — Мне нужно на самолёт, — сказал Макс. — Да. Мне тоже. Кими, наверное, уже ждёт. Они пошли туда, где свет был ярче, и воздух между ними натянулся, как струна. Но впервые под колючей неприязнью чувствовалось что-то другое. Что-то более жгучее. Более острое. Тяга, от которой сбивалось дыхание. Желание, к которому лучше не прикасаться. Чёрт подери. Это было опасно. Катастрофа не за горами. — Увидимся, — выдавил Макс, засунул дрожащие руки в карманы и пошёл прочь. — Макс? Он остановился. Джордж стоял в свете лампы, глаза мягкие, голос едва слышный: — Спасибо. Ты правда заставил меня почувствовать себя лучше. Макс уставился на него, пальцы предательски дрогнули. Джордж выглядел… невероятно. Нежные глаза, мягкие губы, никаких масок. Максу хотелось проглотить его целиком, оставить отметины везде. Он заставил себя перестать смотреть, как идиот, и легонько ухмыльнулся: — Ещё бы. Джордж запнулся, возмущённо зашипел: — Я не это имел в виду, придурок. — Он оглянулся по сторонам. — Я знаю, что ты имел в виду, — спокойно сказал Макс, убирая ухмылку. Он посмотрел серьёзно, прямо в глаза. — И я говорил серьёзно. В следующем году. Ты и я. Я уничтожу тебя и заставлю тебя плакать, полностью завладею тобой. — Его вдруг обожгло стыдом. — Не в том смысле. Конечно же. Джордж провёл языком по губам. — Ага. Конечно же. — Его глаза, такие синие, улыбнулись. — Удачи в Абу-Даби. В следующем сезоне тебе легко не будет. Макс фыркнул и заставил себя уйти, не оглядываясь. Он не был влюблённым подростком. Он — четырёхкратный чемпион мира, которому нужен ещё один титул. Но честно? Он уже больше ждал следующий сезон, а не Абу-Даби. Побеждать Ландо и Оскара было круто, да, но это не заставляло кровь кипеть. Не так, как сама мысль о том, чтобы победить Джорджа. С ним всё всегда было личным. Ты и я.